«НАМ С РУССКИМИ ОДНА СУДЬБА ДАНА…»
(Образы башкир в рассказах русских писателей начала XX века»)
Нурмухамед Нурягдыевич Нартыев
Россия, Волгоград
*****@***ru
К концу XIX-го столетия в русской литературе сложилась отчетливая и весьма своеобразная традиция изображения инородцев (в том числе и башкир), живущих в Российской империи. Обращение писателей-реалистов к этим образам происходило, как правило, при художественной разработке ими насущных вопросов социальной и общественно-политической жизни страны.
Одним из таких вопросов была проблема «другого», который, по словам Мустая Карима, вынесенным в название статьи, живет одной судьбой с русским народом. Актуализация указанной проблемы позволяла русским писателям выпукло и многогранно показать изъяны общественной жизни, большая часть которых обоснованно связывалась с существованием социального неравенства. Внимание к самобытной жизни башкир (инвариант художнического интереса к человеку вообще), с одной стороны, и критика капиталистических отношений, осложнивших положение трудового народа (и русских, и башкир), с другой, составляют главную содержательную примету избранных для рассмотрения литературных произведений.
Как именно в контексте вышесказанного выглядят художественные воплощения образов башкир, будет прослежено на материале ряда рассказов русских писателей рубежа XIX-XX веков: «Файзулла» А. Евреинова и «Ибрагим» А. Туркина, «Смерть Хаджи Ишана» П. Добротворского и «Шамсинор» В. Львова. Так, в рассказе «Файзулла» (1898) А. Евреинова о жизни и судьбе заглавного героя, вольного сына башкирских степей, повествуется во временной перспективе. Рассказчик, еще в детстве посетивший степной край и навсегда в него влюбившийся, еще не раз будет туда приезжать, влекомый самобытной красотой природы и людей этого края. Для понимания проблематики произведения значимы первый и последние два приезда. Изображаемые на контрасте, они призваны подчеркнуть стремительность и необратимость событий, круто изменивших жизнь местного населения.
Впервые край «непуганой» природы, вспоминает повествователь, был посещен им в десятилетнем возрасте. В то лето увиденное превзошло все ожидания, и именно тогда он познакомился с Файзуллой. Этого старого башкира, периодически нанимаемого для работы на хуторе, дядя приставил к мальчику в качестве «гувернера». Между ними сразу наладились хорошие отношения, и Файзулла стал его «лучшим товарищем» и добрым наставником. Как признается рассказчик, Файзулла сумел вложить в его детскую душу «неиссякаемую любовь к природе и разбудить сознанье той великой связи с нею, без которой достойно жалости не только счастье, а и самая жизнь человека» [Евреинов 1898: 85].
Воспринимая природу глазами романтически восторженного подростка, читатель не может не осознать универсальный характер ее красоты, которую лишь подчеркивает традиционная (естественная) форма жизни «другого»: «…какое наслаждение охватило меня, когда <…> я подъехал к живописно раскинутым на берегу чистого, как хрусталь, огромного степного озера, войлочным кибиткам и сколоченным из лубков лачугам» [Евреинов 1898: 87].
Не менее романтично выглядит данная местность и ночью: «Взошла луна; взошла она сразу над широкой гладью степи – <…> и сразу облила все вокруг молочно-серебристым блеском. <…> Каждая былинка, каждый стебелек ковыля кажется вблизи литым из серебра, даль же блестит и дрожит, точно затянутая серебристой, слегка колыхающейся тканью [Евреинов 1898: 89].
Неожиданно для рассказчика в ночную жизнь степи, полную своих шумов и звуков, врывается песня Файзуллы: «Степь вздрогнула и насторожилась, но дальше, дальше, ширясь и разрастаясь, по всему простору разливался глубокий грустный мотив и поднимался, казалось, к небу вместе с благоуханием травы» [там же]. Горловое пение старика-башкира – естественная составляющая жизни степного края, неотъемлемая часть его специфического облика.
Однако в жизни Файзуллы и его соплеменников происходят серьезные изменения. В окрестности степного хутора прибывает большая группа переселенцев. Если богатеи отнеслись к этому спокойно, то бедняки восприняли появление поселенцев как угрозу для их традиционного и столь привычного образа жизни. Застрельщиком недовольства башкирской бедноты выступил Файзулла.
Судьба Файзуллы – печальна. Он был схвачен на месте преступления (поджог «леса, заготовленного для церкви») и теперь находится «в тюрьме и судится чуть ли не за возбуждение к открытому бунту».
Подчеркивается закономерность происшедшей в степном краю драмы. По мысли автора, «бунт» Файзуллы и его сотоварищей был изначально обречен на поражение, поскольку их стремление сохранить традиционную форму жизни идет вразрез с логикой исторического развития государства.
уркина «Ибрагим» (1900) посвящен сложной и многотрудной жизни башкир. Произведение начинается с описания момента появления главного героя на Божий свет. Обстоятельства рождения ребенка в семье Закира Галеева подчеркиваются разбушевавшейся зимней стихией: «…Родился он в зимнюю полночь, когда степная пурга, как пьяная, плясала по сугробам, взметывала снежные курганы, выла в сухих камышах вместе с голодным волком и плакала как ребенок над жалкой башкирской деревней…» [Туркин 1900: 35].
Закир любил свою молодую жену, Итбику, и переживал за то страдание, что выпало на ее долю: «Долго так стоял неподвижно. Гулкие голоса метели кричали над деревней, и казалось, что жизнь вымерла совсем в бедных избах… Ночь тянулась долго-долго, как ночь приговоренного к смерти. Закиру было холодно и жутко…» [Туркин 1900: 35]. Боялся еще и потому, что жена у него была «красивая и работящая». – «Вечно она хлопотала по хозяйству, сама рубила дрова, была весела и здорова. Сам Закир больше лежал на нарах, пил много чаю и наедался до отвала баранины, если она случалась. Умрет Итбика – он погибнет…» [Туркин 1900: 36].
Но всё обошлось: роды прошли благополучно. Закир отблагодарил старуху Фатиму, принявшую роды, а через неделю пригласил домой муллу, чтобы дать имя ребенку. Священнослужитель пришел с книгами, провел церемонию, в конце которой «спросил Закира, как он желает назвать сына? Закир поскреб в затылке и ответил робко: Ибрагим… Мулла записал в книгу, подошел к ребенку, наклонился и громко крикнул ему в правое ухо: Тебя зовут Ибрагим! Ибрагим! Ибрагим!» После обряда Закир сам угощал муллу, так как «Итбике нельзя было показаться постороннему мужчине». После трапезы мулла «гулко икнул несколько раз, чем обыкновенно выражалось удовольствие хозяину за сытное угощение. Закир ответил тем же, и, когда мулла собирался уходить, Закир заплатил ему пять рублей» [Туркин 1900: 36].
Начались серые будни, полные хлопотами, причем всю работу выполняла Итбика, а Закир как всегда бездельничал; став старостой, он не гнушался брать взятки и много пил.
В произведении рассказывается о двух любопытных эпизодах: о конных скачках во время свадеб и о старом Аллаяре – страннике-музыканте. Автор любуется молодыми и ловкими всадниками и их быстрыми и сильными скакунами, полагая, что именно здесь, возможно, «слабо поднималась исторически-задавленная и заглохшая степная отвага забитого народа». Другим событием, оживляющим мерную жизнь башкирской деревни, было появление в ней старика-музыканта. По первому приглашению Аллаяр «сворачивал с дороги и шел в избу», а люди, прознавшие о его приходе, «сходились в избу, где останавливался старик, весело с ним здоровались и чмокали от удовольствия губами». Старого башкира «сажали на самое почетное место на нарах, угощали чаем и маханом», а затем «он развязывал узелок, который всегда носил с собой, и с важным видом доставал потертый курай – старую музыкальную дудку из дерева» [Туркин 1900: 39]. После начала игры «в бедную жалкую избу, где жил придавленный и порабощенный дух, вместе со стройными и печальными звуками курая входил кто-то ясный и чистый, с бледным лицом, на котором застыли слезы тайного страдания за людей…» [Туркин 1900: 39]. Звуки музыки ассоциируются писателем с песнями-воспоминаниями о «прежних гордых батырах, их резвых конях и острых, певучих стрелах». «Куда девалась широкая свобода былых дней, лихие наезды и былая отвага умирающего народа?» – вопрошает он.
Шли годы… Ибрагим вырос, превратившись в «стройного, сильного, красивого юношу, с черными, как у газели, глазами». Теперь он сам выполнял всю домашнюю работу и, что важнее всего, стал, в отличие от отца, честным и порядочным человеком, способным творить добро и отстаивать справедливость.
В рассказе П. Добротворского «Смерть Хаджи Ишана» (1901) повествуется о последних днях жизни Салимгирея Умитбаева – одного из самых почитаемых людей не только в своей деревне, но и в уезде и губернии, и даже за пределами последней. Весть о болезни хаджи [того, кто совершил хадж (паломничество) в Мекку], а главное – всеми уважаемого и любимого «за его строгую, безупречно честную жизнь» человека взволновала и взбудоражила башкир.
Хаджи Ишан – словно «последний из могикан»: такие личности «в Башкирии становятся редки, – они доживают свою жизнь, точно те одиноко стоящие вековые дубы, <…> которые изредка кое-где остались еще посреди совсем оголенной степи, напоминая собою лучшие времена» [Добротворский 1901: 77].
Так было, но не так есть. И в определенной степени это объясняет, почему «весть о болезни Хаджи Салимгирея действительно могла всколыхнуть монотонно-однообразную жизнь башкир, думающих теперь уже не о прежних привольных кочевках, а лишь о хлебе насущном да о громадных недоимках, накопившихся на них при несподручном для них хозяйстве» [Добротворский 1901: 83].
Люди, прослышавшие о болезни Хаджи, потянулись в деревню Амитово, где жил этот «почти святой». В итоге собралось множество народа; внешне этот сход напоминал ярмарку, но без радостной и шумной базарной суеты. Напротив, здесь стояла почтительная тишина, «дух больного Хаджи как бы царил над всеми этими людьми, – все только и говорили о нем: о его добрых делах, о его болезни, о его святой жизни». Не было конца словам благодарности, произносимым в честь Хаджи Ишана.
Наступил час вечерней молитвы, и муэдзин в очередной раз начал свой призыв. Как раз в этот момент «Хаджи Салимгирей вздрогнул, вздохнул в последний раз, причем голова его поникла и склонилась на сторону, – его не стало». «Воля Аллаха!», – громко и торжественно произнес ахун. Не было ни одного, кто бы ни согласился с этими словами.
ьвова «Шамсинор» (1906) в свое время был достаточно популярным и по этой причине неоднократно переиздавался. Сквозь призму образа Шамсинор, шестилетней девочки, писатель описывает жизнь башкирской деревни. Для русского читателя это представляло определенный интерес – если так можно выразиться, этноинтерес. Например, сообщается, что «отец Шамсинор, Мустафа, был башкирский мулла», который дома вел обычную трудовую жизнь: «Возился со скотом, работал топором, когда надо было починить забор или еще что-либо в доме, или, стоя на крыше сарая, раскидывал там для сушки сено» [Львов 1906: 75]. Но более всего любил чаёвничать; поскольку «башкиры – большие охотники до чая», а мулла был богат, он пил чай «раз по семи в день». Столь же трудолюбива Фариха, мать Шамсинор. «Башкиры, – сообщает автор рассказа, – хотя и обременяют женщин работой, относятся к ним ласково и с уважением [абсолютно противоположную картину мы наблюдали в рассказе «Ибрагим»]. Фариха чувствовала себя полной хозяйкой в доме, была постоянно весела и, в свою очередь, ласково обращалась с детьми» [Львов 1906: 77]. Рассказчик, приехавший в башкирскую деревню попить кумыс и поправить здоровье, поселился в доме муллы и вскоре был уже знаком не только с Шамсинор, но и другими ребятишками. Так, его поразил Мурза-Грай, одетый в грязную истрепанную рубашку, с «замасленной, дырявой тюбетейкой» на голове. Когда зимой у ребенка умерла мать, «отец его, Султан-Гильдей, остался с тремя малайками, из которых старшему было не более 14-ти лет», и они постоянно бедствовали.
Автора рассказа удивляет «терпенье и выносливость башкир»: «Он может голодать рядом с вами, и вы даже не узнаете этого. Он ничем не выкажет своего бедствия, не станет клянчить и жаловаться на свою судьбу, и один только Бог знает, что он только способен перенести» [Львов 1906: 79].
Не менее поражает рассказчика «леность» (читай – беззаботность, неторопливость) башкир. Но «несмотря на отчаянную всеобщую лень, апатию и неподвижность, которые точно были разлиты здесь в окружающем воздухе», в этих людях «было столько хорошей душевной простоты», что «нельзя было не полюбить их за это».
Рассказ интересен «свидетельствами» о жизни башкир «изнутри», когда сообщается, например, о праздниках и обычаях этого народа. Так, в конце июня, перед полевыми работами, башкиры устраивают «махан»: режут барана, приглашают родственников и уважаемых людей, обязательно – несколько бедняков. На этом «празднике жизни» всё давно прописано: кто и где должен сидеть, кому первому подавать блюдо и т. д. Более всего русского человека поразило «взаимное угощение»: «Каждый, проглотивши несколько кусочков от собственной порции, вдруг следующий всовывал кому-нибудь в рот и сейчас же сам должен был широко раскрывать свой собственный рот, чтобы принять в него протягиваемый кем-нибудь из гостей кусочек махана. Если у того, кому протягивали кусок, был в это время занят рот, он принимал его руками и, прожевавши первый, сам уже клал себе в рот» [Львов 1906: 85].
Столь же колоритно описан «пир» на женской половине. Правда, здесь автор обходит стороной самый процесс поедания праздничного угощения, а останавливается на внешнем виде принаряженных женщин: «На земле, на подстеленной белой кошме, сидело человек 12–15 башкирок в необыкновенно оригинальных красивых праздничных костюмах. Блестящие, украшенные кораллами и серебряными монетами головные уборы, такие же серебряные красивые нагрудники, черные бешметы с серебряными позументами на спине, яркие цветные платья, красные, синие и зеленые сафьяновые сапоги – все это вместе представляло такую своеобразную и гармоничную картину, что я не сразу мог опомниться от удивления» [Львов 1906: 86].
Рассказчик, достаточно долго проживший среди башкир и научившийся «ценить их хорошие душевные качества», признается: «Мне очень нравился этот народ – добродушный, смирный, приветливый, но без малейшей приниженности и с сознанием собственного достоинства. Башкир, даже самый бедный, никогда не держит себя подобострастно. Он видит в вас своего гостя, человека равного себе <…>» [Львов 1906: 89].
Все рассмотренные произведения в целом отличает благожелательность тона и верность в описаниях «экзотического» материала. По мысли демократически настроенных авторов, развитие капитализма в России объективно было направлено против самобытного – истинно национального – устройства жизни.
Смысл рассказов русских писателей о башкирах очевиден: как бы ни складывался исторический процесс, какие изменения ни претерпевало бы общество, каждый его гражданин остается прежде всего человеком, которому во все времена требуются уважение и сочувствие.
Литература
мерть Хаджи Ишана // Электр. ресурс:
http://bashkorttar. ru/?p=180
айзулла // Русское богатство. 1898. № 12. Отд. I.
амсинор //Электр. ресурс:
http://www. hrono. info/text/2008/lvov10_07.html (БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ № 10'07)
брагим // http:// Электр. ресурс: bashkorttar. ru/?p=357
