С Божьей помощью (рассказ)

С Божьей помощью.

(рассказ)

  Женская красота – явление странное  и многогранное. Никто не относится к ней так, как следовало бы: как к простому совпадению пропорций и размеров, капризу природы. Нет, на женскую  красоту смотрят скорее, как на явление искусства… Красивых женщин рисуют со времен наскальной живописи, посвящают  стихи со времен изобретения  письменности, и приписывают им то ангельскую доброту, то дьявольскую изворотливость, в зависимости от исторической эпохи. И еще почему-то считается, что у красивых женщин всегда какая-то особая, примечательная судьба.

  Разумеется, так думают обычно мужчины. Что с них взять, ведь эта красота так застит им глаза, что увидеть за ней содержание человеческого существа они, по близорукости, уже не в состоянии. А сами  женщины обычно знают, что видная внешность  только  привлекает к себе больше взглядов, не влияя ни на что действительно важное в жизни. Кто заметит, сколько мужей сменила серенькая толстушка с кичкой, кто заподозрит в ней бурные эмоции? А вот если она – жгучая брюнетка с параметрами 90-60-90, то кажется, что за  роскошными ресницами скрывается романтическое прошлое и жизнь ее полна страстей огневых. Между тем, радости и беды женщин красивых и обыкновенных, как правило, совершенно одинаковы.… За исключением особенно драматичных случаев!

  Полина родилась в 1925 году, и ее рождение стало последним радостным событием в жизни семьи. Казалось бы, какой пустяк - год рождения, один не лучше и не хуже другого, а вот поди ж ты, иногда он очень много значит. Как и место рождения,  и положение родителей. Одно на другое наслаивается, переплетается и в итоге  получается судьба. В данном случае это была не судьба, а судьбина горькая.

  Горькая уже хотя бы потому, что родилась девочка Полина в семье священника. Еще в пятнадцатом году в России  это было бы вполне почетно, а в двадцать пятом уже стало смертельно. Отец священник -  еще полбеды, хуже то, что мать новорожденной была графского роду. По молодости лет случилась у графской дочери любовь к  недостойному корнету, закончившаяся, как в нравоучительном  романе: побег из родительского дома, тайное венчание, оказавшееся фиктивным, растворение корнета в осенней мгле, гневный крик родителей "после этого позора ты нам не дочь!", бьющееся под сердцем незаконное дитя … Финал мог быть совсем трагичным, кабы отощавшая от слез и голода девица не нашла церквушки, притулившейся на окраине заштатного городишки, где бросил ее корнет в неоплаченной комнате постоялого двора. Она пришла в церковь и стала молиться Богородице так, как молятся только в отчаянном положении. А потом рассказала батюшке-священнику всю свою историю. Батюшке самому шел только 21 год, и заскорузнуть от исповедей он еще не успел.  К тому же кающаяся грешница была так прекрасна собой… Короче говоря, приютил он ее в комнатке при церкви. А спустя недолгое время, познав всю тяжесть плотского искушения в собственном доме, молодой священник предложил девушке законное супружество. При этом он маскировал свою страстную любовь под богоугодную помощь заблудшим, но беременную красавицу это не обмануло. Она вышла за доброго батюшку замуж и в роли "матушки" чувствовала себя вполне довольной. «Перековалась» она со временем полностью, и следа не осталось  от легкомысленной хохотушки в  благообразной трудолюбивой женщине в платке, и даже ее вызывающая красота со временем как-то померкла. Первый ее сынок родился в законном браке и еще в младенчестве  походил лицом на батюшку гораздо более, чем на биологического отца. А дальше у них детки рождались аккурат раз в два года. Дочка Полина была седьмой…

  Революция 1917 года их семьи практически не коснулась. Времена были смутные, где-то в далеких столицах происходили восстания и забастовки, где-то совсем неподалеку жгли богатые усадьбы, но в доме уездного священника  все шло своим чередом. Церковь стояла на окраине маленького северного городка, было свое небольшое хозяйство, да еще за крестины и отпевания каждый прихожанин что-нибудь нес - не деньги, так хоть корзину мелких зеленых яблочек… Богато не жили, но дети всегда были сыты и одеты. И, казалось, так будет всегда, ведь какая-бы власть не пришла - кому церковь-то помешает?!?

  "Помешала" она только в начале 30-х годов. Дошли, наконец, руки большевиков и до маленького городишки, на окраинах плавно переходящего в крепкие кулацкие дворы…. За кулаками и охотились, а тут на пути церквушка, вся в белых резных наличниках, да колокол новый начищенный на весь свет звонит. Непорядок, религия - это ж опиум и вообще пережиток прошлого, а  советские люди должны  верить только в светлое коммунистическое будущее. Крепкие приезжие мужики  пошерстили в алтаре, пару икон, которые выглядели побогаче - национализировали, а церквушку подожгли… дом священника прилегал к ней одной стеной и занялся огнем мгновенно. Хозяин ринулся было на защиту, но его хорошенько двинули прикладом в грудь.…Убивать, видимо, не хотели, однако к вечеру священник испустил дух на руках у жены. Может, удар пришелся в область сердца, а может, душа не вынесла вида разрушенного гнезда, кто знает?

  Матушка с семерыми детками остались на улице в чем были. Старшие ее сыновья в то время жили уже в другом городе, учились-работали, так что осталась она с девками да малышами, один еще даже ходить не умел. Что делать, то ли повеситься на ближайшей осине, то ли утопиться  в ближайшем  озере - она не знала, и грешным делом позавидовала покойному мужу - он за раз отмучился, а ей еще сколько предстоит вынести, одному богу ведомо.

Мыкаться на белом свете ей было отпущено еще больше 10 лет. Поняв, что никто ей не поможет восстановить дом (люди теперь просто боялись показаться верующими, боялись даже разговаривать с вдовой попа), она решила добираться до Петербурга - там недалеко и сыновья, и родители, которые  давно уже все простили. … Не иначе у бедной женщины помутились мозги, потому что ехать в такое время надо было куда угодно, но только подальше от столиц! Петербург уже давно был даже не Петроград, а Ленинград, со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Ни до кого из своих родных бедная женщина не добралась. Что творится на  родных просторах – понять было невозможно, все смешалось, одновременно существовало множество противоречивых миров. Непонятно гордые своей исторической миссией рабочие, разоренные и жилищно-уплотненные бывшие дворяне, разнообразные шулеры в ассортименте, и везде-везде люди в форме, и везде-везде страшная нищета. Куда идти, где ночевать, на что жить, во что верить? Триста раз пожалела матушка о том, что увела детей от остова сгоревшего дома…надо было хоть шалаш рядом построить, да сидеть там тихо.

Кое-как спаслись тем, что параллельно со всей новой жизнью, существовала еще и  жизнь старая, более-менее понятная. Каким-то образом потерянные люди,  сбившиеся с накатанной колеи жизни, находили друг друга и образовывали тайные общества. В каких-то подвалах и огромных коммуналках ютились сотни бывших монахинь, дети бывших белогвардейцев, выжившие из ума потомки знатных фамилий, укрываемые бывшими дворовыми девками.… Именно в таком месте наткнулась матушка на старушек-богомолок, которых в прошлой жизни не раз привечала в своем тихом доме. Теперь пришел их черед привечать ее, и тут уж «чем богаты, тем и рады» - достался матушке угол за занавеской, где на деревянных полатях расположилось все ее потомство.… И на том спасибо Тебе, Господи.

Богомолки поделились огромным тазом и грязным бельем заказчиков: даже  при новой власти одежда загрязнялась, и ее следовало стирать. Тем и зарабатывала Полинина мама на кусок хлеба своим детям. От перемен и бед, происходящих во внешней жизни, ее психика отгородилась полной апатичностью: она больше не заглядывала детям в глаза, не плакала, не смеялась.… Только механически терла белье о доску, да так же механически молилась.

Дети ее от такой жизни, понятно, стали быстро отбиваться от рук. Многочисленное потомство пополнило безразмерные ряды беспризорников, мелких воришек, попрошаек. Одна из сестер Полины заболела непонятной болезнью и умерла, другую в совсем нежном возрасте испортили моряки и она так и осталась навсегда в порту, задешево продавая свое тело… Участь этой сестры почему-то казалась Полине куда более ужасной, чем смерть, болезни и нищета всех прочих.

  Из самой Полины годам к 15 вылупилась писаная красавица. Пышная коса до пояса, нежный овал лица, высокая грудь, огромные светящиеся глаза – все это имело место быть, но все это было не главное. Все в ее облике гармонировало одно с другим, и страшно не гармонировало с окружающим временем и местом. Старушки-богомолки не могли объяснить словами, но чувствовали эту дисгармонию совершенно ясно и без конца поучали девушку: надень серый платок, глаз не поднимай, не улыбайся, плеч не расправляй, помалкивай и вообще поменьше выходи к людям. За один только поворот породистой головы, за один излом бровей и взгляд такой, как был у юной Полины, в те годы в России расстреливали.

Вот так и получилось, что полная жизни юная красавица оказалась добровольной пленницей трущоб. Она сутулилась, носила бесформенные одеяния, общалась только со старухами и сама постепенно становилась старухой в 16 лет.… Только бы не заметили, только бы не уличили, только бы не убили. Даже самая скучная жизнь в 16 лет желаннее смерти. К этому возрасту Полина точно знала, что ей следует постоянно скрываться и стыдиться…чего? Вслух она сказать не смогла бы, но про себя знала – того, что она ТАКАЯ. Точнее, НЕ ТАКАЯ, какой надо быть…

Затворничество прервалось Отечественной войной. Перед самым ее началом умерла мать Полины, а в июле сорок первого  как-то разом исчезли все богомолки. Они просто однажды пошли относить чистое белье клиенту и не вернулись. Полина осталась совершенно одна и некому было даже принести заказ на стирку – сама она до этого никогда с хозяевами стираного ею исподнего не общалась. Три дня она просидела дома, однако потом голод выгнал-таки ее на улицу… Внешний мир ошеломил обилием звуков, красок, опасностей и возможностей.

Людской вихрь подхватил Полину и долго носил по городу. Она привычно пряталась в платок и опускала ресницы, однако скоро с облегчением поняла, что на нее совершенно никто не обращает внимания. Окружающие выглядели гораздо более  безопасными, чем казалось девушке раньше. Будто внешняя опасность, представленная фашистскими захватчиками, отменила все внутренние опасности, исходящие от фанатичных поборников советской власти в штатском…

Первый выход в большую жизнь привел шестнадцатилетнюю Полину в состояние эйфории. В этом состоянии она совершила первый серьезный и смелый поступок в своей жизни… да собственно, просто первый поступок. Она пошла на краткосрочные курсы  медсестер. На курсах выдавали продукты, обмундирование, а по  окончании отправляли на фронт. И все это было крайне необходимо Полине – еда и одежда по причине крайней нищеты, а фронт – потому что там  была  жизнь. Именно так ей казалось и, несмотря на всю парадоксальность этой формулы, интуитивно она все чувствовала верно…

Четыре года войны стали самыми счастливыми в ее жизни. Она работала в госпиталях вблизи линии фронта, потом путешествовала со специальным санитарным поездом. Медсестрой Полина оказалась прирожденной – многие девушки падали в обморок при виде оторванных конечностей и гноящихся ран, она же начисто была лишена брезгливости к раненым и страха крови. Лишь на секунду опускала ресницы, повторяла про себя несколько раз «Господи, помоги» и шла деятельно милосердствовать. Вера помогала ей несказанно. Господь давал силы, когда можно было уже упасть от усталости и недосыпания, хранил от шальных осколков, когда снаряды рвались буквально у порога, и даже иногда даровал жизнь совершенно безнадежным солдатам, за которыми девушка самоотверженно ухаживала. А когда за кем-то приходила смерть, то она грустила глубоко, но недолго, успокаиваясь тем, что Бог дал жизнь, Бог же и взял, и что теперь солдат непременно окажется в раю, ибо именно там оказываются праведники, не пожалевшие живота своего во имя  Родины.

Все военные годы Полина оставалась совершенно одинокой. Сближаться с кем-то, общаться и дружить она совершенно не умела, могло даже показаться, что и потребности такой не имела. На самом же деле страх, глубокий и неизбывный, заставлял ее таиться ото всех: чтобы только никто не уличил, не догадался, кто она и откуда. С высоты 21 века это кажется безумием – ну подумаешь, дочка попа, ведь не преступница же, не прокаженная, и разве ответственна дочь за социальный статус давно умершего отца? О времена, о нравы – да, она была ответственна за все. И таилась  совсем не зря: дело было не столько в богоугодных родителях и бабушке-графине, но и в том, что в глубине души она оставалась истово верующей, чистой, покорной судьбе и полной старомодных понятий о «достойной» жизни девушкой. И внешний, и внутренний  облик  Полины показался бы советской власти глубоко чуждым, если бы она хоть раз толком присмотрелась к красавице.… От внимания власти Господь Полину хранил, что не помешало ей получить в войну несколько медалей (за то, что выносила раненых с фатально простреливаемых полей). Награды она считала незаслуженными, надевать их стыдилась и сделала это всего один раз – на День Победы в 45 году…

В том же сорок пятом году Полина вышла замуж. При ее совершенно одинокой и замкнутой жизни, самый факт объединения с другим человеком  был  невероятен. Проистекало это «объединение» из болезненного и неудачного опыта дружбы: последние полгода войны Полина жила в одной каморке с украинской старушкой, такой же одинокой сестрой милосердия, как она сама. Если могла она с кем-то подружиться, то именно с пожилой женщиной, ибо душевное тепло и защиту видела в жизни только от матери и богомолок, и только старшие женщины казались ей вполне безопасными. И тут Полина отчасти утеряла свою всегдашнюю бдительность, от близкого соседства позволила себе со временем и молиться тихонько в присутствии старухи, и рассказывать что-то из своего детства, и – что было самым опасным – выражать свои мысли по поводу устройства мира и безбожности всей этой войны…

Ничего плохого старушка не хотела, коварных замыслов не вынашивала. Она просто, по простоте душевной, глубинных проблем и опасностей не видела, а видела вещи самые обыкновенные, житейские: хорошая девка пропадает, забивает себе голову опасными богословскими идеями, а все почему? Мужика ей нужно хорошего, и замуж, детки пойдут – вот и сложится ее жизнь правильно. С мужиками в конце войны было напряженно, но не безнадежно в этом конкретном случае: военный госпиталь – заповедник слегка ослабленных, но все-таки боевых парней, а у Полины козыри безотказные: красота иконописная, да еще невинность девическая. Последнее  к концу войны стало раритетом, ибо постоянная близость смерти  и прочие особенности военного времени бросали  даже самых высоконравственных женщин в скоропалительные союзы и даже совсем случайные объятия

И старушка стала Полине «помогать», на свой лад. То начнет ее на танцы в палате выздоравливающих выталкивать, то с каким солдатиком разговор о тихой красавице заведет, а однажды и вовсе – главному  врачу госпиталя за  чаем стала ее сватать. Доктор был свежеиспеченным вдовцом в два раза старше Полины, знал ее больше года как исключительно надежного товарища, но ничего «такого» ему и в голову не приходило. Сватовству он возмутился, однако с тех пор стал Полину как-то выделять и даже думать о ней иногда.

И примерно то же самое происходило с другими обитателями госпиталя. Слухи стали обрастать фантастическим подробностями: уже вроде Полина и в католическом монастыре до войны жила, и бабка у нее вроде не графиня, а аж княгиня, назывались даже фамилии, вычитанные наиболее просвещенными собеседниками в исторических романах, потом фантазия дальше пошла – оказывается, все родственники Полины за границу сбежали, а она приняла идеи коммунизма и отреклась от родовитых предков.… На Полину стали обращать внимание. Внимание было вроде и добродушное, всем она нравилась и никто зла ей не желал, однако пуганый зверек яркого света боится.

Обычными стали шуточки, вроде таких: «Ой помер солдат-то… видно мало ты, Полинка, молилась, да?», или «Ни портянок, ни сапог, что делать? Придется на Полине жениться, она у нас невеста богатая», а то и «Чем же нам ей понравиться: может «отче наш» выучить?». Вся эта бравада прикрывала вполне искренний интерес и даже в некоторых случаях робкую любовь, но у Полины в глазах темнело от страха. Сколько здесь было объективно страшного, а сколько эмоционально-девичьего - не важно. Полина краснела, опускала ресницы, сутулилась и не знала, куда бежать от этого назойливого интереса, от этих сгущающихся туч.

А перед самым концом войны, когда все уже были воодушевлены предвкушением мира, в госпитале появился Он, будущий муж. Появился нетрадиционно – сам весь в крови,  выгрузил из утлого фургона умирающего жеребца и принялся орать, чтоб кто-нибудь спас животное. Он ловко орудовал хлыстом, перемежал украинскую речь с русским матом, а глаза у него были страстные, цыганские (хотя по официальной версии никаких цыган в роду у Александра Федорова не было).

Жеребца не спасли, и сам же Федоров его пристрелил, обливаясь горючими слезами. А потом выяснилось, что, бегая вокруг обожаемого зверя, он приговорил сам себя: израненную осколками ногу сохранить  не удалось, ее ампутировали по самое колено. Свою конечность оплакивал он  гораздо меньше, чем потерянного коня, на котором, оказывается, совершил за войну много славных дел. Похоронили животину в роще недалеко от госпиталя, и Федоров ходил на могилку, держась на самодельных костылях даже лихо. В первых, самых болезненных, вылазках  сопровождала его Полина: не говоря ни одного лишнего слова, сидела на пенечке и внимала конелюбивым монологам молодого героя с искренним сочувствием и оттенком восхищения. Этот парень говорил так страстно, а в своем недавнем прошлом был так смел, что не восхищаться ним Полина, боящаяся даже снять платок, не могла.

А тут грянул долгожданный май сорок пятого. Мир вокруг ликовал – победа, наконец-то победа! А Полина была в полнейшей растерянности. Все что у нее в жизни было настоящего – это война. До войны она была ребенком, причем ребенком нигде не учтенным, ни с кем не связанным, как бы даже и не живущим в подлинным смысле. А во время войны она стала нужна, заслужила свое место под солнцем, много чего повидала, познала радость сотрудничества и человеческого коллектива… просто начала жить. Как жить вне  войны – она не знала. Уже настойчиво поговаривали о расформировании госпиталя. Конечно, можно было попросится куда-то даже с главврачом, и может она так и сделала бы… полгода назад. А теперь на нее все как-то не так смотрели, на ее слова обращали слишком пристальное внимание, будто в чем-то подозревали. И с началом мира все страхи мирной жизни вернулись к ней: вот-вот кто-то обнаружит, вот-вот жестоко покарают за что-то.… Хотелось бежать.

Вот в этот самый момент Федоров и сделал ей предложение. Не моргнув глазом признался, что полюбил ее с первого взгляда и хочет, чтобы она стала его женой. Она попросила ночь на размышления.

Всю ночь сидела, полировала пальцами чудом сохраненный материнский крестик, и рассуждала сама с собой и с богом. На свете она одна-одинешенька, и Саша Федоров один, родители его давно умерли. А одиночество – это плохо, это неправильно. Он говорит, что любит ее, а вот любит ли она его? Да как же не полюбить такого человека: герой, орденоносец, а уж добрый какой – вон как над конем плакал.  Будет она о нем заботится, будет семья, будет уважение и любовь – как иначе? Конечно, неожиданно все это, но бывает ли иначе? И потом, единственное самостоятельное решение в своей жизни (пойти санитаркой на фронт) она приняла тоже неожиданно, и вот как все хорошо сложилось. Может, это ей Господь жениха послал? Ведь это  выход из всех ее затруднений, конец пересудам, отъезд куда-то на новое место, где никто ее не знает…

Сомнительные рассуждения, что и говорить. А усугублялась их сомнительность тем, что у новоявленного жениха мысли были не лучше. Очень уж глянулась ему Полина лицом, да фигуркой всей ладной – такую жену не стыдно будет друзьям предъявлять. А необходимость в жене после пяти лет скитаний, грязи и неустроенности он чувствовал острую. Девица тихая, неизбалованная, руки ловкие, опять же медсестра, что при его ампутированной ноге дело не последнее. Ну и на периферии билась тайная мыслишка: хоть и перепробовал он за свою мужскую жизнь не один десяток разбитных бабенок, а вот первым ни у одной быть не довелось. Такое ощущение непременно надо испытать, ради него и жениться не грех. Только вот правда ли все, что говорят о Полине?

Поженились, и молодой муж смог с гордостью констатировать, что по части чистоты невесты сплетни не обманывали. Значит, и все остальное правда, решил он без лишних сомнений, не потрудясь выяснить у жены подробности.  Так и жил много лет не с реальным человеком, а с набором мифов: княжеские родственники за границей, католический монастырь, и все прочее, что навоображало несколько десятков прибольничных умов. Никто, включая Полину, не мог бы предположить, что именно мифическое происхождение, а не красота, десятилетиями служило поддержкой необузданной страсти Федорова к жене. Наклонится она к его окровавленной культе, а у него аж кровь закипает: ага, барыня-княгиня, монашка в белом платочке, а на коленях передо мной, вся моя с потрохами, и что хочу с ней сделаю…

Словом, то единственное, что Полина знала о муже до свадьбы – что он до безумия любил своего коня – и оказалось исчерпывающей информацией. Полину он любил примерно так же, как того коня: закармливал сладостями, в обиду не давал, но послушания требовал безусловного, а  когда надо было дело делать, то тут уж  не имело значения, что седло натерло спину до крови. И сдерживать свой горячий нрав Федорову, конечно, в голову не приходило: бывало, и напивался, и за кнут хватался, а молодая жена только богу молилась, чтоб не отнимал разум у мужа насовсем.

Впрочем, жаловаться Полине в голову не приходило, хотя семейная жизнь  ей  совсем не нравилась. Все было не так, как когда-то в родительском доме: ни тишины, ни почтительности, ни мирных  вечерних разговоров. А самое ужасное, что детей не было.

Гены поповской дочки соединятся с генами пролетарского вояки никак не хотели. Вернее, они соединялись, но соединение это оказывалось нежизнеспособным: беременность легко наступала, но через пару месяцев заканчивалась. Толи приступы Федоровского гнева, когда он с кнутом крушил все вокруг (и жене иногда перепадало)  так перетряхивали женский организм, толи мужняя ласка оказывалась подчас разрушительнее любого кнута… да бог его знает, какие причины были, однако детей у них не рождалось долгих 7 лет. Полина в глубине души знала ответ на вопрос "почему": невенчанными живут, вот и не благословляет господь потомством.… Но сделать-то тут ничего нельзя было, венчаться и негде, и не пойдет никогда на это муж!

Однако Полина исхитрилась, и кое-что все-таки предприняла.… Нашла на старом кладбище такую же старую часовенку. В свое время ее не порушили, а просто превратили в склад. Сторож с радостью пустил туда молодую женщину с иконописным лицом. Все-таки есть что-то магическое в культовых сооружениях: даже оскверненные, они будто освященная полянка во вселенной, откуда до бога докричаться легче. В окружении метел, граблей и тележек, едва угадывая заклеенный плакатами иконостас,  Полина докричалась…

Ходила беременность она тяжело.

Дело осложнялось  тем, что в то же самое время полковника (уже полковника!) Федорова родина зачем-то кинула на  Сахалин. В 50-е годы место это было дико и сурово: то волной накроет, то снегом занесет, то продовольствие забудут завести, и электричество по праздникам, и  радио лишь в безветренную погоду.  Расквартированная там армия не справлялась не только с поставленными, но и вообще ни с какими задачами. Зимой хилые домики заносило сугробами по самую крышу, чтобы пройти до соседей требовалось строить туннель под снегом. Сию забаву вояки оставляли  ребятишкам, а сами пили горькую не выходя из дома. Летом снега не было, но само лето, короткое и маловразумительное, превращалось в постоянный повод его отпраздновать. Тем более что на рынке продавались по бросовым ценам огромные крабы и прочие морепродукты, идеально подходящие на роль закусок. Закусками и алкоголем полковник Федоров тоже не брезговал, но, в отличие от многих, все-таки находил время «поболеть за дело». Как военное, так и мирное население принадлежало к психологическому типу «временщиков», приехавших на 3-5 лет и зараженных иждивенчеством, безынициативностью, равнодушием к окружающей среде. «Расшевелить» их было задачей нелегкой. Федоров проводил  дни и недели в разъездах по острову, тряс за грудки  местных армейских начальников,  безжалостно карал и щедро жаловал. Честная служба таких, как он, вкупе с продуманной государственной политикой, подарила Сахалину около 10 лет расцвета – до конца 50-х туда ехали специалисты, активно развивалось производство и строительство.

Пока Федоров служил Родине, Полина служила мужу. Военное поселение, где они жили, состояло из неблагоустроенных бараков: общая кухня на 30 семей, вода в колонке на улице и прочие прелести жизни. Казалось бы, полковник мог себе потребовать и более пристойное жилье, но Федорову претила мысль думать о личных благах, когда все вокруг живут из рук вон плохо. Он, как и многие мужчины, мог бы спать на топчане, есть на газетке и мыться, когда на пути попадется баня. Хотя, при общей неприхотливости, были у него отдельные «пунктики». Например, он любил горячую пищу, супы особенно, и все потреблял только свежеприготовленное, никаких «втородневных» блюд не признавал. Учитывая, что никогда не было известно время его возвращения из очередной поездки, Полина пребывала в состоянии постоянной готовности. Также Федоров носил исключительно белые рубашки и исподнее, и львиная доля сил его беременной жены уходила на стирку и отбеливание  белья. Единственным подспорьем служили стиральная доска, да корытце на дворе. Первой зимой на Сахалине Полина сильно испортила кожу рук, на морозе она потрескалась чуть не до мяса. С трудом залечив раны, впоследствии она была умнее и стирала прямо в комнате: руки страдали меньше, но от постоянной сырости развелся грибок на стенах… (Спустя десятилетия, слушая по телевизору бравые отчеты о трудовых подвигах советских мужчин, Полина невольно видела картинки  "из закулисья": сколько здоровья положили жены этих людей, сколько слез выплакали, сколько беременностей не выносили...  ради того, чтобы их мужья принимали парад на Красной площади, или получали медали, или слыли гениями?…Впрочем, мысли это были недобрые, грешные, и Полина половину старости  вымаливала себе у Бога прощение за них.)

Всю беременность ее не оставляли приступы рвоты и постоянно что-нибудь болело. Жалеть себя Полина  была не приучена, однако волновалась о ребенке: все ли там нормально? Живи они в более цивилизованном месте, ее наверняка полбеременности держали бы в больнице, угроза выкидыша была налицо. Как-то, в приступе острого беспокойства, она заикнулась мужу о том, что приближается время родов и хорошо бы им перебраться в более комфортное место, тем более что квартира в ленинградской области осталась за  ними. Федоров был возмущен. Чего разводить церемонии, сказал он жене, ты ж молодая здоровая баба, что для молодухи может быть естественнее, чем рожать? Здесь тоже есть врачи, и дети рождаются исправно. Комфорта тебе захотелось?!? – громыхал его голос, - Да  мать меня вообще в стогу  родила!

« Мать твою за ногу….» - неожиданно выругалась про себя Полина. Так часто говорил муж, но ей никогда подобные выражения даже не думались. Потом она месяц замаливала этот грех минутной непокорности, представляя, что над печкой висит  иконка божьей матери…

Схватки начались на месяц раньше срока, Федоров по случайности был дома, довез до больнички. Ребенок не хотел оставаться внутри, но и протолкнуться наружу не мог. Двое суток мать корчилась от боли, а дело не двигалось ни на сантиметр. В конце концов, обессилев от боли, Полина начала вслух молиться, греша даже в процессе моления, ибо молилась она не о разрешении от бремени, а о том, чтобы господь даровал ей, наконец, смерть. Сил не было никаких, и ребенок внутри казался безжизненным куском плоти. А прийти к мужу без желанного наследника – участь, по сравнению с которой смерть казалось Полине даже приятной.

Однако в какой-то момент отчаявшийся врач навалился на ее живот всем весом и ребенок стал выходить. У обессиленного организма не было сил вытолкнуть его до конца, пришлось накладывать щипцы. Разрывы, большая кровопотеря, все последствия затяжных родов по полной программе. Но ребенок родился живым, и мать тоже откачали. Впрочем, подробности их выздоровления Федорова уже совершенно не интересовали. Он ушел в многодневный запой. Но не от радости, что было бы более-менее логичным, а от горя. Ему сообщили, что родилась ДЕВОЧКА!

(продолжение следует…)