В контекстах группы А термином ДИСКУРС обозначена речь, поскольку все приведенные параметры (клишированность, статусная ориентированность, напряжение, использование, бытовой/-ая) являются вполне традиционными характеристиками речи. Что же касается словосочетания личностный дискурс, то оно в отличие от тавтологического стиль дискурса (публицистический стиль = публицистический дискурс) и избыточного человеческий дискурс (дискурса нет у животных) представляется нонсенсом, поскольку дискурс, как и язык, имперсонален, но в отличие от языка не универсален. И в «коммуникативном пространстве языка» дискурсов несравнимо меньше, чем личностей (а личностей меньше, чем говорящих).

2.2.2. Даже далекое от полноты описание сочетаемости трех рассматриваемых терминов (не только по приведенной монографии) выявляет определенную закономерность: есть зона индивидуальной сочетаемости каждого термина, высвечивающая их семантическую специфику, и зона пересечения сочетаемости. Так, все три термина свободно сочетаются с относительными прилагательными, обозначающими сферу профессиональной деятельности человека: научный, политический, медицинский // язык, дискурс, речь; с именем отправителя речи: язык, дискурс, речь субъекта; с пространственным предлогом в: в языке, в дискурсе, в речи Х-а. Но каждый термин в этих одинаковых условиях контекста сохраняет свою семантическую индивидуальность. Например, политический язык как обслуживающая данную сферу деятельности виртуальная система знаков противостоит политической речи – совокупности всего сказанного и высказываемого в устной и письменной формах на определенном этапе жизни общества, а также политическому дискурсу, который есть не что иное, как определенная идеология (идеология власти), направляющая политическую речь тех, кто ей привержен.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Если в контекст, где все три термина возможны и при этом сохраняют свою семантическую самостоятельность (сильная позиция), ввести идею времени, термин ЯЗЫК оказывается семантически невозможным: в ходе развертывания дискурса / речи / *языка; независимо от течения дискурса / речи / *языка. Невозможен он и во множестве других контекстов, где актуализируется идея не языка-кода (системы), а речевой деятельности (языка-процесса): адекватный ответ на этот дискурс; каждый из участников дискурса имеет свой план поведения; фаза дискурса. В контекстах конкретный дискурс, упорядочивающий сознание и коннотация является неотъемлемой частью текста дискурса невозможны ни термин ЯЗЫК, ни термин РЕЧЬ. При этом есть контексты, где все три термина находятся в отношениях свободного варьирования в позиции семантической нейтрализации: дискурс субъекта приобретает характер бреда.                        Особые отношения связывают термины СТИЛЬ и ДИСКУРС. Так, термин ДИСКУРС сочетается со всеми тремя рассмотренными прилагательными научный, политический, медицинский, а СТИЛЬ – только с одним: научный стиль (*медицинский стиль,*политический стиль); с прилагательным публицистический свободно сочетаются все четыре термина (ЯЗЫК, РЕЧЬ, СТИЛЬ, ДИСКУРС), а с сочетанием официально-деловой, тоже обозначающим один из функциональных стилей, термин ДИСКУРС не сочетается (*официально-деловой дискурс). Более широкое привлечение контекстов употребления и их анализ позволяют сделать вывод, что в отличие от стиля, ориентированного главным образом на означающее текста, т. е. на принятые нормы отбора и комбинаторики единиц языка, а также на принципы построения речи в определенных сферах жизни социума, дискурс ориентирован на означаемое, на содержательную сторону речи.

2.3. Поскольку лингвистическому наблюдению доступна только речь, постольку именно она является эмпирической реальностью для лингвиста. Лингвистические инструменты служат одной цели – изучению речи и объяснению ее устройства, из чего и рождаются теории языка. Постижение абстрактной сущности в ее языковом воплощении (будь то слово СВОБОДА в его нетерминологическом или терминологическом значениях или термин ДИСКУРС) невозможно без определенной лингвистической методики, которая позволяет построить объект-модель для объяснения объекта-оригинала, для объяснения его языкового содержания. Вслед за под моделью нами понимается «воплощение определенной структуры на том или ином материале, в том или ином субстрате» [Лосев 2004: 27], т. е. воплощение способа связи элементов языковой системы любого ее уровня, определяющего место каждого в ней (его парадигматическую форму и синтагматические функции).                Предлагаемая методика определения семантической специфики термина опирается не столько на приписываемые ему научные дефиниции в словарях, сколько на его сочетаемость в научной речи, а она, как показывают наблюдения, опирается на лексический фонд общеизвестного языка, поскольку сугубо «научных» глаголов и прилагательных мало, в чем легко убедиться, открыв любой отраслевой словарь. Методы реконструкции смысла слова (термина, а это в основной своей массе субстантивы) по его сочетаемости позволяют обнаружить такие глубинные пласты содержания (дологические представления об абстрактной сущности), которые, заключая в себе сложившиеся в культуре представления социума о семиотизированном объекте, направляют сочетаемость его имени. Результат лексикографической обработки лингвистических текстов, посвященных проблеме дискурса, в частности анализ его глагольно-адвербиальной сочетаемости, проливает свет на его семантическую специфику (подробно в [Чернейко 2009, 2011]). И нет у лингвиста никакой иной возможности «дойти до сути», докопаться до содержания слова, особенно слова абстрактной семантики, кроме изучения контекстов его употребления.

3.1.1. Без языка нет дискурса, но без дискурса как посредника между индивидуальным и всеобщим речь осуществиться не может. Говорящий, рассуждая о каком-либо явлении, берет слова из общего всем кода (языка), что, по словам Э. Бенвениста, позволяет каждому говорящему «как бы присваивать себе язык целиком» [Бенвенист 1974: 296], в чем и проявляется субъективность («Я») в языке. Но выбор слов и их соединение в линейной последовательности, подчиняясь логике рациональности, подчиняются как мировоззрению и мироощущению говорящего, так и укоренившемуся в культуре способу осмысления того или иного явления и рассуждения о нем. В. Гумбольдт писал: «Даже люди одного направления ума, занимающиеся одинаковым делом, различаются в своем понимании дела и в том, как они переживают на себе его влияние»; «индивидуальные особенности коренятся в изначальном духовном укладе» [Гумбольдт 1984: 165].                        Духовный уклад конкретной личности, взятый в его отношении к речепорождению, может быть определен через совокупность инвариантных «пси-факторов», направляющих индивидуальную речь в конкретной ситуации, иными словами, речь каждого направляется не только философией жизни, но и психотипом личности, между которыми существует сложная связь. В сравнении с обыденным фатическим вопросом Как жизнь, что хорошего? вопрос Что плохого?, который задает всем при встрече меланхолический персонаж Кира Булычева, можно считать нетипичным, но психологически вполне мотивированным. Из сказанного следует, что первая составляющая дискурса – это ДИСКУРС СУБЪЕКТА.

       3.1.2. В связи с определением данного понятия важны следующие положения концепции В. Гумбольдта, в которой, с одной стороны, подчеркивается свобода говорящего («каждую человеческую индивидуальность…можно считать особой позицией в видении мира» [Гумбольдт 1984: 80]; «индивидуальное миропонимание и мировосприятие заявляют о своих правах» [Там же: 170]), а с другой, – относительность этой свободы: «Языковедение должно уметь опознавать и уважать проявления свободы, а также с не меньшим старанием должно отыскивать и ее границы» [Там же: 84]. Бесспорно, речь индивидуальна, в ней проявляется личность говорящего. Однако в бесконечной вариативности, «особости» позиций видения мира выделяются инварианты мировосприятия и миропонимания. Насколько «мир счастливого отличен от мира несчастного» [Витгенштейн 1994: 71], насколько «мир меланхолии» отличается от «мира мании» [Фуко 1997: 277], а «мир болезни» [Фуко 1998: 30] – от «мира здоровья», настолько различны и дискурсы этих миров («дискурс бреда» и «дискурс разума» – [Фуко 1997: 249]). Говоря о структуре «связной речи», «связанной с ситуацией» (а это и есть дискурс) [Звегинцев 1996: 99], пишет: «Снизу дискурс “детерминируется пропозиционным каркасом, а сверху – не названной еще содержательной надстройкой”, которая есть не что иное, как “возможный мир”, представляющий собою “особую сферу понимания”, выступающую “в качестве формообразующей величины"» [Там же: 284-285].                                                                 3.2.1. Обоснование выделения понятия ДИСКУРС СУБЪЕКТА опирается прежде всего на концепцию известного представителя французской школы анализа дискурса П. Серио, предложившего обстоятельную аргументацию разграничения понятий ЯЗЫК – ДИСКУРС – РЕЧЬ в монографии 1985 года, посвященной анализу советского политического дискурса [Seriot 1985]. В разделе «Дискурс не есть речь» (Le discours n’est pas la parole) П. Серио пишет: «Высказывания подчинены правилам селекции, комбинации и оформления, подчинены они особого рода принуждениям, которые не являются проявлением свободного индивидуального творчества»* [Seriot 1985: 51]. При этом «порядок дискурса – это порядок излагаемого, того, что может и должно быть высказано» (l’ordre de l’йnonзable, de ce, qui “peut et doit кtre dit” [Там же: 52]).        Разделяя точку зрения одного из основоположников французской школы анализа дискурса М. Пешё, логическую спецификацию понятия ДИСКУР видит в том, что оно лишает говорящего центральной роли для его включения в функционирование высказываний, текста. Условием такого включения являются «идеологические образования» (des formations idйologiques [Там же: 52]). Иными словами, дискурс субъекта как реалия речевой деятельности социума является принуждающей мировоззренческой** силой индивидуального речетворчества, неким неписаным законом вербализации принимаемых личностью убеждений, посредником между индивидуальным (речью) и всеобщим (языком). Как отмечал М. Бахтин, «мировоззрение, направление, точка зрения, мнение всегда имеют словесное выражение» [Бахтин 1979: 274].

Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3