Литературно-музыкальная композиция
"Дети войны"
Лёша:
Дети войны - и веет холодом,
Дети войны - и пахнет голодом,
Дети войны - и дыбом волосы:
На челках детских седые волосы
Земля омыта слезами детскими,
Детьми советскими и не советскими.
Какая разница, где был под немцами,
В Дахау, Лидице или Освенциме?
Их кровь алеет на плацах маками
Трава поникла, где дети плакали
Дети войны - боль отчаянна
И сколько надо им минут молчания.
Аня: Память…Ну почему, почему ты так безжалостна? Оставь меня! Ведь ты не моя память! Я не могу этого помнить! Война…кресты…черные эсэсовские мундиры…
Коля: Без прошлого не бывает будущего.
Аня: Значит это всё мое прошлое? Значит это все, было со мной?
Дима: Смотри. Вглядись в эти лица. Обыкновенные мальчишки и девчонки, такие же, как и ты. Но только их детство было перечеркнуто страшным словом ВОЙНА!
Аня:
По дорогам памяти, пройдя,
Опять вернусь в ту войну,
В тот сорок первый год,
В багровый восход.
По дорогам памяти, пройдя,
Я вижу себя,
В лицах детей войны,
Я вижу их сны.
_____________________________________
Стас
- Всюду бараки, бараки, бараки…
- И еще — колючая проволока, вышки, часовые с автоматами.
- Петь, а видишь вон там какой-то серый дом. Завод не завод, а труба дымит.
- Смотри, всё забором все огорожено…
- А вы, ребята, откуда?
- Я из Донцка
- А я из Васнецовки, что в Белоруссии
Саша - А я из Воронежа. У нас тут блок карантинный, а там детский блок. На нижних нарах лежат совсем слабые, почти одни старики. А на верхних — кто поздоровее. Тут многие умирают.
Юля:
Кто в детстве не слушал сказок? Почти в каждой сказке появляется злой дух. Какая-нибудь баба-яга, скачущая на помеле. Если бы такую сказочную бабу-ягу перенести в действительность, она, конечно, была бы похожа на эту вот немку с черным треугольником.
Я начинаю с черного треугольника и немки потому, что она произвела на нас страшное впечатление. В бараке, куда нас ввели, она сидела на табуретке, раскорячив ноги, с палкой в руке, жирная, одутловатая, непостижимая. Никто из нас не решался подойти к ней. Наконец нашлась одна отважная и спросила по-немецки:
— Нам дадут поесть?
Каждая в эту минуту задала бы только этот вопрос. Мы были страшно голодны.
Немка не расслышала или не пожелала услышать.
Кто-то повторил вопрос:
— Нам дадут поесть?
Немка каким-то звериным жестом поскребла под мышками, переложила палку из одной руки в другую и стала смеяться, вернее, рычать мужским, пропитым, охрипшим голосом:
— Ха-ха, уже жрать захотели, проклятые свиньи! Что вам так не терпится, может, рассчитываете, что получите какао и булку с маслом?
И при этом она все время чесалась и размахивала палкой. В тусклом свете лампочки немка эта казалась каким-то чудовищем.
А ведь она когда-то была женщиной... Может, и у нее был дом, может, это здесь она так одичала…
Вика:
Дом, милый дом... Рано утром я просыпалась от запаха маминых пирожков, она всегда пекла их по воскресеньям. Папины сильные руки вытаскивали меня из под одеяла и подымали высоко до потолка.
- Ну что, галчонок, полетели?
И мы с визгом врывались в столовую...
Потом началась война...Мама погибла при бомбёжке поезда, а отец на пятый день войны.
____________________________
- Я Лиза Петрова
- Серёжа Прокопцов
- Морель Асбена
- Эйжбета Вайцеховская
- Петя Гладких
Ангелина - Нас выстроили в ряды на татуировку. Несколько человек упало в обморок, иные кричали. Пришла моя очередь. Я знала, что эта боль, которая продолжается одну минуту, пустяк в сравнении с тем, что нас еще ждет, что будет продолжаться, может быть, годы.
ВИКА - Заключенная взяла мою руку и начала выкалывать очередной номер: 55 908. Она колола меня не в руку, а в сердце.
Ксюша - С этой минуты я перестала быть человеком. Перестала чувствовать, помнить. Умерла свобода, мама, друзья… Не было у меня ни фамилии, ни адреса. Я была заключенная номер 14 808. С каждым уколом иглы отпадала какая-то часть моей жизни.
Все: Мой номер (придумайте себе номер)
Настя:
Дождь... на улице идет невыносимый дождь.
Нам велели носить камни. Взрослые мостят дорогу между строящимися бараками. Конвоиры и надзиратели ни на минуту не спускают с нас глаз. Все нужно делать быстро и хорошо, иначе нас расстреляют.
Пальцы я разодрала до крови. Они посинели, опухли, страшно смотреть.
Я уже наловчилась носить камни, так теперь велели их дробить. Стукну молотком - а камень целехонек. Ударю сильнее - но отскакивает только осколочек, и тот - прямо в лицо. Оно уже окровавлено, болит, я боюсь поранить глаза. Закрываю глаза, плачу от боли и обиды и стучу, стучу, стучу...
Танец...Лёша, Катя.(Ангел)
Катя:
Мне холодно. Что со мной. Я никогда не думала, что умирать так холодно. Лёш, когда меня заберут ангелы, ты, пожалуйста, не плачь, ведь мне там уже не будет холодно. Мама мне говорила, что там, на небесах, хорошо, там поют ангелы, и никто не голодает. Знаешь, когда я туда попаду, я попрошу у ангелов крылышки и принесу вам хлеба. Всем-всем, и тебе, и этим русским ребятам, и девочкам из моего барака. Всем-всем.
Лёша: Ну что ты такое говоришь?
Как странно. Ночь, лунная дорожка,…а завтра уже ничего этого не будет. Ничего и никого…только холодная пустота. Нет! Так не бывает! Ведь вот же я стою, говорю, думаю,…а завтра этого может и не быть? Каждое утро
будет вставать солнце, будут в небе летать птицы, но я…я это уже не увижу,…никогда не увижу. Какое страшное слово - НИКОГДА.
Хорошо, если бабушка права и на небе есть бог. Тогда и умирать не так уж было бы и страшно. Но если он там, как же он мог такое допустить?
Почему он спокойно смотрит на наши муки и страдания? Или за тысячи лет его сердце очерствело? И людская боль его больше не тревожит?
Господи, если ты есть, сотвори чудо! Спаси нас! Ну, что тебе стоит, господи! А я обещаю, если ты нам поможешь, то я всегда, всегда буду верить в тебя, буду ставить свечки в церкви…
Что, не слышишь!? Конечно, тебе не до меня, у тебя есть дела и по важнее. Глупо! Как все - таки глупо заканчивается жизнь. Ведь я же ни чего не успел…совсем ни чего…
Анна
Вы, свинцовые облака, которые ветром гонимы,
вы летящие к цели, которая вами не зрима,
образ синих небес несете вы вместе с собою
вы несете в себе пепельный запах дыма
Вы, которые только газ, сохраните нас!
Ксюша
Солнышко-око,
Божья коровка,
Посиди немного
На моей ладошке.
Целый день спешишь ты
От цветка к цветочку,
К нам сюда в окошко
К ночи залетишь ты.
Ангелина
Божья коровка,
Улетай из гетто!
Нет у нас ни солнышка,
Нет у нас ни теплышка,
Нет у нас на кустике
Розы ни одной.
Лишь мечта одна у нас —
Поскорей домой.
Песня "Дети войны"
Весна хлынула ошеломительным потоком. Она хлынула через проволоку, неустанно неслась вдоль бараков, зеленела в березках, золотила касатник, окаймлявший белый домик на опушке рощи. Но, глядя из окна на шествие весны, мы ни на минуту не могли забыть о том, что стены внутри этого домика забрызганы кровью. Весенняя лазурь неба была скрыта от нас черным дымом от сжигаемых человеческих костей.
Ксюша
Потом был май. Победный май 45-го. Усыпанные цветами поезда шли обратно на восток. И везли они домой героев, людей, победивших фашизм.
Саша
Из руин стали подниматься новые города, фабрики, заводы. Казалось, что жизнь вернулась в свое прежнее русло, но только не вернулись в нее, в эту жизнь, двадцать миллионов - двадцать миллионов расстрелянных, удушенных в газовых камерах, погибших на суше, на море, в небе.
Дима
Двадцать миллионов - какая огромная цифра! А сколько среди них было детей, обыкновенных мальчишек и девчонок, чье детство было перечеркнуто страшным словом ВОЙНА!
