Тема: Страны Центрально-Восточной Европы на Генуэзской конференции
1. Позиции стран Центрально-Восточной Европы накануне Генуэзской конференции.
2. Начальный этап Генуэзской конференции.
3. Подписание Рапальского договора и завершение Генуэзской конференции.
Литература
Материалы Генуэзской конференции. – М.: Изд. НКИД, 1922. – 372 с.
Рапалльская политика. Советско-германские отношения. 1922 – 1932. – М.: Международные отношения, 1974.- 303 с.
1. В начале 1922 г. лидер Великобритании и Франции приняли решение о созыве международной конференции в Генуе для обсуждения вопросов восстановления Европы. Неординарность события была в том, что на нее приглашались Советская Россия и Германия. Государства Центрально-Восточной Европы развернули активную подготовку к конференции. В этом процессе выявилось определенное сближение между ими. Наблюдалось улучшение советско-польских интересов. К этому два государства подталкивала заинтересованность в экономическом сотрудничестве. В то время активно обсуждался в европейских политических и промышленных кругах вопрос о создании международного консорциума для восстановления России. Понятно, что слабая в экономическом отношении Польша не играла бы в нем существенной роли. Это толкало ее к тому, чтобы обеспечить сое проникновение на Российский рынок через налаживание непосредственного сотрудничества с Россией.
Кроме экономических интересов, некоторому улучшению советско-польских отношений накануне Генуи способствовала и определенная общность политических интересов двух стран. Признание ведущими государствами Запада советской России должно было привести и к признанию ими Рижского договора, а, следовательно, и установленной им польско-советской границы. В начале апреля К. Скирмунт прибыл с визитом в Париж. Главная цель переговоров для польской стороны заключалась в том, чтобы добиться от Франции признания польской границы, установленной Рижским договором. Поэтому в заявлении для печати 5 апреля К. Скирмунт и отметил, что Польша не будет препятствовать юридическому признанию РСФСР, так как это будет способствовать признанию восточной польской границы.
Советское правительство стремилось использовать заинтересованность Польши в сотрудничестве с Россией в Генуе, чтобы ослабить влияние на нее Франции. Об этом прямо говорилось в докладе советской делегации по итогам Генуэзской конференции, где факт подписания рижского протокола от 30 марта назван «началом освобождения Малой Европы из-под влияния Франции». Кроме того, демонстрируя сближение с Польшей, можно было оказать нажим на Германию, которая до начала Генуэзской конференции не хотела идти на подписание договора с РСФСР. Однако польское правительство уже через несколько дней под давлением Франции дезавуировало подпись своего представителя под Рижским протоколом. Это было сделано премьер-министром Паниковским в выступлении в сеймовой комиссии по иностранным делам 6 апреля, когда он заявил, что польский представитель на совещании не имел полномочий что-либо подписывать.
За совещанием в Риге с беспокойством следили в Берлине. Результаты Рижской конференции обсуждались членом коллегии НКИД РСФСР с германским представителем в Москве 10 апреля 1922 г. Германский дипломат отметил, что Карахан сдержанно характеризовал результаты Рижской конференции, и российское правительство далеко от мысли, что ему удалось прорвать фронт, «созданный в Варшаве и направленный против него». советская Россия и Германия фактически согласовывали свою политику в отношении планов Польши в Прибалтике и стремились совместными усилиями не допустить укрепления ее позиций в этом регионе.
Накануне Генуи польское правительство проводило зондаж позиции Германии. 17 февраля 1922 г. состоялась встреча посла Польши в Берлине с министром иностранных дел атенау. Как информировал посол польское министерство иностранных дел, у него сложилось впечатление, что позиция Германии в Генуе будет строиться на признании существующего положения вещей и стремлении добиться доброжелательности Европы. Германский министр иностранных дел доброжелательно выслушал слова посла о необходимости налаживания тесного взаимодействия между двумя странами в экономической сфере и высказался за благосклонное обсуждение этой проблемы в дальнейшем. Посол обращает внимание еще на два важных обстоятельства, характеризующих политику Германии в отношении Польши в тот момент. 16 февраля на обеде у секретаря германского МИД Ханеля первые мест за столом заняли посол Польши с женой и посол Франции с женой. Это, по мнению посла, являлось еще одним признаком изменения политики Германии в сторону улучшения отношений с Польшей. Определенная демонстрация германской стороной готовности к улучшению отношений с Польшей в середине февраля должна рассматриваться в контексте развития германо-советских отношений. Именно в этот момент зашли в тупик переговоры между Москвой и Берлином. 17 февраля они были прерваны. В такой ситуации для Германии было логично обозначать сближение с Польшей, прежде всего как средство давления на советскую Россию, демонстрируя, что у германской внешней политики есть альтернатива сотрудничеству с РСФСР.
Однако тенденция к улучшению германо-польских отношений в тех условиях не могла быть устойчивой. Уже в конце марта можно говорить об нарастании напряженности в них. В данном случае поводом стала ситуация вокруг Восточной Пруссии. Польское консульство в Кенигсберге отмечало нарастание антипольской компании в этой провинции, в основе которой были слухи о намерении Польши захватить Восточную Пруссию. Местный ландтаг принял резолюцию, в которой говорилось, что Восточная Пруссия не желает, чтобы ее постигла судьба Вильно. Здесь мы видим пример балансировния польской политики между двумя великими соседями. Именно в конце марта обозначилось некоторое улучшение отношений между Польшей и советской Россией в связи с предстоящей Генуэзской конференцией, отражением чего явилось совещание в Риге и подписание Рижского протокола 30 марта. В условиях потепления отношений с воточным соседом, Польша посчитала возможным продемонстрировать жесткую позицию в отношении Германии.
Несмотря на некоторое потепление в советско-польских отношениях, вряд ли можно говорить о том, что в Москве рассчитывали на их устойчивое улучшение. Об этом свидетельствуют дальнейшие шаги советской дипломатии. 2 апреля по пути из Риги в Геную в Берлин прибыла советская делегация во главе с наркомом иностранных дел . Советские правящие круги рассчитывали, что, после Рижского совещания и в условиях ухудшения польско-германских отношений, немцы станут более сговорчивыми. Однако прием советской делегации был оказан довольно прохладный. Германское правительство демонстрировало свое недовольство советскими шагами, направленными на сближение с Польшей, а также не желало перед Генуей раздражать Запад налаживанием отношений с большевиками. Правда, на второй день пребывания в ичерин все же был принят канцлером Й. Виртом и министром иностранных дел В. Ратенау. В ходе бесед советско-германский политический договор был согласован во всех пунктах, за исключением вопроса о претензиях германских частных лиц, пострадавших от национализации. Правящие круги Германии все же рассчитывали на уступки со стороны Антанты в Генуе и не решились заключить договор с Россией накануне конференции.
Накануне Генуи польская дипломатия внимательно следила за развитием советско-германских отношений. 3 марта посольство в Берлине информировало МИД Польши о высказанных Л. Троцким еще в январе 1922 г. планах заключения военного союза с Германией. Троцкий считал это достижимым, так как еще с мая 1921 г. в Красной Армии активно работали в качестве инструкторов немецкие офицеры. Подготовка военного союза с Германией, по мнению польского посольства в Москве и была основной целью упоминавшегося выше визита К. Радека в Берлин в январе – феврале 1922 г. Он должен был также добиться поставок военных материалов из Германии в Россию. Не остались без внимания польского посольства в Берлине и советско-германские переговоры в германской столице 2 – 4 апреля 1922 г. Посольство сделало вывод, что эти переговоры «не дали конкретного результата». Отмечалось отсутствие в правящих кругах Германии единства относительно соглашения с РСФСР. Эта информация достаточно достоверна. Ее подтверждают и германские дипломаты того времени. Г. Дирксен отмечал в своих мемуарах, что решение Германии заключить договор с Россией было, прежде всего, результатом энергичной деятельности Мальцана. Ему удалось склонить на свою сторону канцлера Вирта. В то же время Ратенау являлся западником и противником договора с большевиками.
2. Открытие Генуэзской конференции состоялось 10 апреля. По прибытию в кирмунт сделал заявление, в котором изложил суть польской позиции на конференции. Он сказал: «Мы союзники Франции и это является основой нашей политики». Польская дипломатия стремилась также выработать общую платформу со странами Малой Антанты. Скирмунт совещался с представителями этих государств 9 апреля, и в результате было достигнуто соглашение о координации действий на конференции. Указанные заявления и действия польского министерства иностранных дел оставляли мало надеж на польско-советское сотрудничество в ходе конференции.
Советская делегация ставила задачу использовать конференцию для пропаганды своей миролюбивой политики. В выступлении на открытии конференции советский нарком иностранных дел обнародовал план всеобщего и полного разоружения. Предлагая план радикального сокращения вооружений и вооруженных сил советское руководство вряд ли могла рассчитывать, что его предложения будут приняты капиталистическими странами. Скорее это был пропагандистский ход, рассчитанный на завоевание симпатий среди рядовых граждан западных государств. Так и произошло на Генуэзской конференции. Лидеры стран Антанты в качестве главного условия смягчения международной ситуации рассматривали не разоружение, а заключение коллективного договора о ненападении. Поэтому советская инициатива не нашла поддержки.
Одним из наиболее важных на конференции с момента начла ее работы стал «русский вопрос». При его обсуждении ключевой стала проблема взаимных материальных претензий Советской России и стран Антанты. Антанта требовала от советского правительства выплаты долгов, которые были сделаны царским и временным правительствами. Вторым ее требованием была выплата компенсаций собственникам стран Запада, которые понесли убытки в результате проведения советским правительством национализации собственности.
Советская делегация эти претензии решительно отклонила. Максимум на что она соглашалась, это выплатить долги царского правительства, но при условии, что страны Антанты предоставят России крупные кредиты. Все другие претензии безусловно отвергались. Со совей стороны советская делегация выдвинула требование к странам Запада возместить убытки, причиненные ими в результате интервенции в отношении России. При чем размеры советских претензий в два раза превышали претензии стран Антанты. Это вызвало решительный протест со стороны французской делегации.
Позиция делегации Великобритании во главе с премьер-министром Д. Ллойд-Джорджем была более компромиссной. В результате в резиденции британского премьер-министра начались неформальные переговоры с представителями России. Они велись в тайне, и участники конференции не знали, как далеко продвинулись стороны на пути к соглашению. В Генуе много говорили и писали о том, что не сегодня, так завтра Россия и Великобритания придут к соглашению. Эта информация не соответствовала действительности. Переговоры не двигались с места и 15 апреля стало очевидно, достичь соглашения не удастся. В такой ситуации советская делегация решила изменить свою тактику и возобновила предложение Германии подписать договор о всестороннем урегулировании двухсторонних отношений, переговоры о котором велись в Берлине 2–4 апреля и текст которого был почти согласован.
Советское предложение нашло положительный отклик у германского правительства. Уже в первые дни работы Генуэзской конференции стало очевидно, что надежды немцев на уступки со стороны Антанты не подтвердились. Добиться ослабления версальского диктата не удавалось. В частности, Антанта не шла на уступки в вопросе о репарациях. Германская делегация была очень встревожена информацией об британско-советских переговорах. Немцы опасались, что будет достигнуто российско-британское соглашение за счет Германии. В частности, Антанта могла предложить России репарации с Германии в соответствии со статьей 116 Версальского договора. Сложившаяся ситуация грозила Германии полной изоляцией Германии на международной арене и разорвать ее можно было только заключив договор с Россией. Поэтому канцлер Й. Вирт и министр иностранных дел В. Ратенау решили принять советское предложение о подписании договора, который должен был нормализовать советско-германские отношения.
3. 16 апреля в ходе работы конференции Россия и Германия подписали Рапалльский договор. Надежды правящих кругов Германии добиться уступок со стороны Антанты не оправдались и, чтобы избежать международной изоляции, они пошли на соглашение с Советской Россией, которая также стремилась к соглашению с Германией. Выступая 9 июня в Штутгарте, В. Ратенау отмечал: «Мы должны были заключить договор тогда, когда увидели, что условия договора для нас подходили, а другая сторона стремилась к соглашению». канцлер Вирт отмечал, что главные мотивы, по которым Германия шла на сотрудничество с Россией, была та роль, которую Франция отводила Польше в европейской политике, права России согласно ст. 116 Версальского договора и судьба Верхней Силезии. Как отмечал С. Грабский в одном из своих трудов, вышедшем в 1922 г., Генуэзская конференция стала во многом переломным моментом в международном положении советской России. Он пишет: «… уже со времени генуэзской конференции Россия перестала быть только объектом международной политики и начинает являться одним из ее участников».
Реакция других участников конференции на подписанный в Рапалло договор была быстрой и крайне негативной. 18 апреля состоялось совещание представителей стран Антанты, Малой Антанты, Польши и некоторых других государств, на котором обсуждалась ситуация, сложившаяся в результате подписания советско-германского договора. Позиция польской делегации отличалась особой резкостью. Скирмунт дважды выступал на совещании, требуя занять решительную позицию по отношению к договору. Он мотивировал это тем, что именно Польша в результате договора подвергается особенно большой опасности. В результате совещания его участники выработали коллективную ноту, направленную германской делегации, в которой выдвинули два основных обвинения: 1) Германия заключила Рапалльский договор тайно; 2) она сепаратно решила этим договором те проблемы, для решения которых была созвана конференция и нарушила, тем самым, каннские условия.
Демарш ведущих государств Европы против Рапалльского договора вызвал некоторое замешательство в германских правящих кругах. Появились даже разговоры о необходимости аннулировать договор. Однако этого не произошло. 21 апреля был обнародован германский ответ на ноту от 18 апреля. В нем отвергались все выдвинутые обвинения, и указывалось, что договор не результат тайного сговора, а плод длительных переговоров. Он был подготовлен еще несколько недель назад. Отмечалось также, что советско-германский договор направлен на урегулирование двухсторонних отношений и не затрагивает интересы третьих стран.
Убедившись, что Германия не намерена отказываться от Рапалльского договора, союзники направили ей 23 апреля новую ноту, в которой оговаривали за собой право считать недействительными и несостоявшимся те положения советско-германского договора, которые будут признаны противоречащими существующим международным договорам. В выступлении по итогам конференции в сейме Скирмунт подчеркнул, что именно польская делегация была инициатором включения в ноту этого положения.
Столь активная роль польской делегации в Генуе в деле противодействия Рапалльскому договору вызвала ответную негативную реакцию с советской стороны. Среди подписавших ноты протеста государств, Польша была единственным, имевшим дипломатические отношения с РСФСР. В специальном послании Скирмунту 24 апреля Чичерин выразил недоумение советского правительства в связи с участием Польши в акциях протеста против Рапалльского договора. Он особо подчеркнул, что у польского правительства меньше всего оснований протестовать против урегулирования советско-германских отношений путем подписания двустороннего соглашения, так как оно сделало то же самое Рижским договором. Советский нарком упрекнул также Скирмунта в невыполнении Рижского протокола от 01.01.01 г., согласно которому польское правительство взяло обязательство способствовать юридическому признанию Советской России. В том же духе было выдержано и второе письмо Чичерина польскому министру иностранных дел от 30 апреля.
К. Скирмунт в ответных посланиях от 26 апреля и 3 мая отверг советские обвинения в невыполнении Рижского протокола. Он считал, собственно, вполне резонно, что этот протокол не накладывает на Польшу обязательств поддерживать любые действия советской делегации в Генуе. Далее польский министр резонно замечает, что, если бы советская сторона рассматривала Рижский протокол как документ, обязывающий подписавшие его страны к согласованным действиям в Генуе, то она должна была бы запросить мнение польской делегации прежде, чем подписывать Рапалльский договор. С этим доводом можно согласиться, так как Рижский протокол действительно обязывал подписавшие его государства координировать свои действия в Генуе. Но понятно, что такой жизненно важный для него шаг, как подписание договора с Германией, советское правительство не могло ставить в зависимость от позиции Польши, несмотря ни на какие протоколы. Доказывая далее, что Рапалльский договор представляет угрозу для Польши и отрицательно влияет на польско-советские отношения, К. Скирмунт обращает внимание на совпадение по времени подписания этого договора с прекращением выполнения Россией материальных обязательств по Рижскому договору
Конечно, опасения Варшавы были далеко не беспочвенными. А. Ахтамзян в своем фундаментальном труде, посвященном рапалльскому периоду в германо-советских отношениях, отмечал две основные причины, побудившие Германию подписать Рапалльский договор: желание выйти из международной изоляции и экономическая необходимость. Это, безусловно, так, но не следует забывать и влияние более всеобъемлющего фактора – стремление пересмотреть итоги Первой мировой войны. Как отметил германский посол в рокдорф-Ранцау, хорошие отношения с СССР – главное средство антиверсальской политики Германии. Здесь интересы Германии и советской России во многом совпадали, и в силу сложившейся геополитической ситуации одним из первых объектов ревизии послевоенного статус-кво должна была стать Польша, ее границы. Как писал в своих мемуарах Г. Дирксен, в основе русско-германской дружбы «лежала общая нелюбовь к своему общему соседу – Польше». Этот тезис находит подтверждение в намерениях определенных, достаточно влиятельных политических и военных кругов в Берлине и Москве. Так, генерал Сект, возглавлявший рейхсвер, выступал за ликвидацию независимой Польши и установление непосредственной границы с Россией. В меморандуме, направленном канцлеру Вирту 11 сентября 1922 г., он подчеркивал, что с падением Польши исчезнет один из главных защитников Версаля. Достижение этой цели, по его мнению, должно быть одним из важнейших направлений внешней политики Германии. Генерал считал, что добиваться этой цели следует с помощью России. Канцлер Вирт разделял эту точку зрения. В беседе с назначенным послом в рокдорф-Ранцау он так сформулировал задачи германской политики в отношении Польши после Рапалло: «С Польшей нужно кончать. Моя политика стремится к этой цели».
Польские политики и военные традиционно исходили из того, что Россия и Германия являются основными противниками Польши на международной арене, которые будут координировать свою антипольскую политику. В Меморандуме начальника польского генерального штаба В. Сикорского от 01.01.01 г., еще до подписания Рапалльского договора, политика Польши в отношении советской России рассматривалась в тесной взаимосвязи с политикой в отношении Германии. В качестве важней задачи польской внешней политики определялось отделение России от Германии, изоляция и внутреннее ослабление этих государств, а также «заключение военного союза против Германии и России со всеми их соседями». Политика Москвы в отношении Польши сразу же после заключения Рапалльского договора действительно стала более жесткой. Москва стала более уверено чувствовать себя на международной арене, рассчитывая на поддержку Германии, особенно на польском направлении. 21 апреля советское правительство направило ноту поверенному в делах Польши в РСФСР, в которой потребовало возмещения убытков, причиненных действиями банд с польской территории и создания для этого смешанной комиссии. Вопрос о военных столкновениях на советско-польской границе возник и в Генуе при обсуждении проблемы о заключении договора о ненападении. Чичерин предложил распространить его действия и на белогвардейские формирования, расположенные на территориях ряда восточноевропейских стран и потребовал их разоружения и расформирования. При этом он представил Польшу в роли потенциального агрессора и виновника беспокойства в Европе. Это выступление вызвало резкий протест со стороны Скирмунта, который вину за пограничные конфликты возложил на РСФСР. Отрицательно сказалось на польско-советских отношениях и то обстоятельство, что после подписания Рапалльского договора Россия прекратила выполнение своих обязательств по Рижскому договору, что и отметил К. Скирмунт в ноте Г. Чичерину в Генуе от 3 мая 1922 г. В мае польские газеты активно обсуждали ситуацию с закрытием доступа польских товаров на советский рынок. Они объясняли это желанием Москвы создать более льготные условия для проникновения на российский рынок немецких товаров.
Эти факты свидетельствуют, что советская дипломатия после заключение договора с Германией, отказалась от политики, направленной на улучшение отношений с Польшей, которую она проводила в преддверии Генуи. В то же время необходимо отметить, что Польша своей политикой во многом способствовала такой перемене. Антисоветские акции, предпринятые на международной арене польским правительством, способствовали, без сомнения, еще более быстрому и тесному сближению между Москвой и Берлином. Это сближение, выразившееся в заключении Рапалльского договора, действительно представляло определенную угрозу для Польши. Угроза эта состояла, прежде всего, в том, что в новой политической ситуации, сложившейся в Восточной Европе после Рапалло, Польша оказалась в значительной мере в изоляции. Этa мысль прозвучала и в выступлениях видных польских политиков Дашиньского и Донбского на слушаниях в сейме 5 июля. Оба они утверждали, что новая расстановка сил, начало которой положил договор в Рапалло, будет требовать от правительства не только повышенного внимания к западной границе, но и определенной дипломатической активности с целью не допустить изоляции Польши в Восточной Европе. Я. донбский в ходе дискуссии заявил, что договор в рапалло является наихудшей политической ситуацией, которая могла возникнуть для Польши.
Как представляется, Рапалльский договор, особенно первое время, не представлял непосредственной угрозы, адекватной польским опасениям. Соседи Польши не располагали еще достаточными силами, чтобы предпринять против нее активные действия. Как справедливо отмечал польский историк межвоенного периода С. Мацкевич, германия и Россия после Первой мировой войны не имели пока сил для уничтожения Польши. Но, по его мнению, такая угроза потенциально существовала. Исследователь указывает, что когда германо-российские отношения улучшаются, самостоятельность польской политики прекращается. Близкую точку зрения высказывают и другие польские исследователи, указывая, что в начале 1922 г. над Польшей не нависала угроза военного конфликта, так как Германия была разоружена, а советская Россия после подписания Рижского договора приступила к упорядочению внутренних дел. Не благоприятствовала антипольским планам Германии и России и общая международная обстановка. Но Рапалло ослабляло Версальскую систему, усиливало позиции названных государств, являвшихся главными противниками Польши. Кроме того, как справедливо отметил : «В лице СССР Германия имела опору против Антанты». Это также не соответствовало польским интересам, так она рассматривала Антанту как гаранта послевоенного устройства мира. Хотя канцлер Вирт в речи на заседании комиссии рейхстага по иностранным делам 28 мая 1922 г. отмечал, что в борьбе против опасности, которую представляет для Германии Версальский договор, нельзя «ожидать большой помощи с Востока».
Беспокойство в Польше вызвало и то положение Рапалльского договора, в котором был зафиксирован отказ России от предусмотренных ст.116 Версальского договора в ее пользу репараций с Германии. Советский отказ делал еще более призрачными шансы Польши на получение германских репараций. Польская дипломатия развернула бурную деятельность, стремясь добиться их выплаты. Сразу же после заключения Рапалльского договора, Скирмунт направил две ноты, посвященные проблеме репараций. Одна из них предназначалась председателю Первой комиссии на Генуэзской конференции. В ней Польша доводила до сведения участников конференции, что отказ России от своих прав, вытекающих из ст. 116 Версальского договора, не может быть распространен на Польшу, и она подтверждает свои претензии на германские репарации. Во второй ноте, направленной правительству Германии, Скирмунт еще раз подтверждал эти претензии. Однако надеждам Польши на получение репараций с Германии не суждено было сбыться.
Кроме посылки нот протеста, участники конференции решили оказать нажим на Германию, исключив ее из числа участников обсуждения русского вопроса. Польша активно поддержала эту позицию, и на заседании 16 мая произошла острая словесная дуэль между Скирмунтом и Чичериным. Чичерин настаивал на допущении Германии к работе Первой комиссии конференции, рассчитывая после Рапалло на ее поддержку. Он доказывал неубедительность аргументов, которыми руководствовались другие делегации, исключая немецкую делегацию из Первой комиссии. А их главные аргумент сводился к тому, что Германия урегулировала свои отношения с Советской Россией двусторонним соглашением и ей нечего делать при обсуждении русского вопроса. Советский нарком в очередной раз сослался на пример Польши, которая также урегулировала свои отношения с РСФСР сепаратно, но в Генуе участвовала в работе Первой комиссии. Скирмунт, противореча своему заявлению для печати от 25 апреля, пытался объяснить это тем, что Рапалльский договор, в отличие от Рижского, готовился тайно.
