Подобие пролога (стр. 2 )

1946 г.

Я, продолжая свою армейскую службу, был направлен однажды в командировку в Киев. Лидия Петровна попросила меня отыскать там ее подругу, уже народную артистку СССР Зою Гайдай и передать ей свое письмо. В разбитом войною городе я отыскал дом, в котором жили солисты Оперы, постучал в квартиру знаменитой артистки, дверь открыла пожилая женщина. Я спросил о Зое Гайдай.

 – Она в Москве, – ответила мне женщина, – У нее там концерт. Я ее мама.

И когда я рассказал, кто я, и что я привез письмо от Лидии Петровны, она взволнованно воскликнула:

 – Письмо от Лидочки!.. Где она? Как она?

Я охотно ответил на все ее вопросы. А через некоторое время Зоя Гайдай перетащила свою подружку в Киев и устроила ее жизнь на родной земле...

Я не помню фамилию другой солистки нашего полкового джаза, писаря штаба полка, но именно она привела меня на занятия к бывшей солистке Мариинской оперы Лузиновой, у которой занималась и сама. Наталия Петровна прослушала мой голос, обнаружила лирический баритон и включила меня в число своих учеников… Так начались мои первые уроки пения… Наталия Петровна перемежала свои занятия рассказами о великих певцах, с которыми ей, в начале девятнадцатого века довелось петь оперные спектакли – об итальянце Титто Руффо, о Шаляпине, о Тартакове…

К сожалению, занятия мои с Наталией Петровной продолжались только год. Приехала откуда-то ее дочь, скрипачка и тоже вокальный педагог, и увезла свою престарелую мать куда-то на север.

2

Но все же – о городе… Основан он был давным-давно, 6 мая 1784 года, как военная крепость, «после торжественного молебствия, при громе русских пушек» близ старинного осетинского селения Заур. Отсюда начиналась знаменитая Военно-Грузинская дорога – через Дарьяльское ущелье, известное еще со времен Плиня и Страбона… Укрепление получило звучное название Владикавказ. Оно быстро разросталось, в 1861 году стало городом... В советское время его переименовали в город Орджоникидзе, война дала ему новое название – Дзауджикау, в начале пятидесятых годов снова вернулось Орджоникидзе, а в конце восьмидесятых, в перестроечное время, ему возвратили его изначальное, историческое имя – Владикавказ. Так я и буду его именовать…

В доме офицеров г. Владикавказа. Внизу, справа - .

Когда я впервые пошел по его улицам, вымощенным булыжником, я задохнулся от восторга: это была нетронутая романтическая старина… Центром города был старинный, уютный проспект с тенистым липовым бульваром. Начинался он от, как говорили, бывшего дворца генерал-губернатора Воронцова, того, пушкинского… В ясную погоду казалось, что он упирается в Столовую гору, хотя до нее от города было несколько десятков километров… Справа от Столовой горы царственно возвышался знаменитый двуглавый Казбек, ослепительно сверкая на солнце своими снежными вершинами. А справа от бульвара, за домами нескольких улиц, гремел своим бурным потоком не менее знаменитый Терек…

Я об этом городе, о Северном Кавказе и о печально знаменитой кавказской войне девятнадцатого века узнал еще в детстве, в нашем селе, во-первых из биографий и кавказских поэм Пушкина и Лермонтова, затем – из Л. Толстого, в первую очередь из его варианта «Кавказского пленника». Мне в подарок сестра Мария и ее муж Миша Поспелов привезли из Новосибирска толстый, старинный, издания 60-х или 70-х годов девятнадцатого века том полного собрания сочинений и писем с подробной его биографией и великолепными, романтического стиля, рисунками художника Полякова. Я упивался этой книгой, с наслаждением всматривался в рисунки, бредил Кавказом. В то же время я увидел немой кинофильм «Абрек Заур”, а затем «Зелимхан», «Беллу» по «Герою нашего времени»... И вот пришло время, и я познакомился с самим абреком Зауром, то есть с человеком, который играл эту роль в том немом кино. Только вместо лихого джигита я увидел теперь высокого, болезненно-худого пожилого осетина, который был фотокорреспондентом и снимал нас, молодых актеров республиканского русского театра, в наших спектаклях. Он и не заикался о своем киношном прошлом, нам рассказали о нем другие, уже тоже пожилые свидетели съемок фильма в городе…

Город Владикавказ издавна назывался городом «бывших людей» – очевидно потому, что сюда съезжались, выходя в отставку, бывшие генералы царских времен, различные чиновники, не имевшие имений на территории центральной России… Еще в свою офицерскую пору я попал в русский круг начинающих писателей и познакомился там с настоящим Лермонтовым! Да, у этого человека отроду была такая фамилия… Ему, очевидно, было уже за сорок, он был высок, худощав, строен, с горбоносым узким лицом, с длинными пальцами удивительно пластичных рук. Он был великолепным художником-графиком и пытался заниматься литературой. Относились к нему тепло, уважительно, но было в нем некое чудачество, которое вызывало добрую ироничность его окружения… Был он и общителен и замкнуто-задумчив, фамилией своей не кичился, но я не посмел ни разу заговорить с ним, распросить – из какого он рода… В затеречной стороне города я обнаружил скромную улицу, называемую Тенгинской… Сразу колыхнулось сердце: ведь Михаил Лермонтов был поручиком Тенгинского полка! Не квартировал ли когда-то на этой улочке Тенгинский полк?! Потом я полюбил навещать эту улочку, неторопливо проходить по ее булыжнику, разглядывая небольшие старинные домики с зарослями фруктовых садов за ними…

Послал я однажды свои стихи в газету «Социалистическая Осетия» и получил приглашение посетить редакцию. Меня встретила в своем кабинете заведующая литературной частью редакции, ее звали Милица Алексеева. Полноватая молодая женщина с мягкими, добрыми чертами лица, она, как я потом узнал, была дочерью царского генерала Алексеева – но не бывшего начальника штаба Российской  армии в годы первой мировой войны. Этот Алексеев тоже был известен – он совершил на фронте военную операцию, подобную знаменитому Брусиловскому прорыву. После революции он не принял ни чьей стороны, ушел в отставку и мирно жил во Владикавказе в кругу своей небольшой семьи – с женой и с дочерью. Новые власти его не трогали, но когда началась Финская военная компания – его пригласили в Москву, в Генеральный штаб. Он не посмел отказаться, попрощался с семьей и поехал. Но до Москвы он не доехал – умер в поезде от сердечного приступа…

Когда началась Великая Отечественная война – Милица была студенткой Ленинградского университета. Она сразу же пошла в добровольцы, воевала смело, отчаянно, в одном из боев потеряла ногу, и ее после госпиталя демобилизовали, наградив орденом «Красной звезды». Она возвратилась во Владикавказ, в родной дом, к старенькой матери, со своим костылем, и стала работать в редакции республиканской газеты.

г. Владикавказ, 1948г. На первомайской демонстрации. В первом ряду актеры: А. Карпов, В. Панов, А. Саркисян, Д. Гуторов.

Она сама писала стихи, собирала вокруг себя молодых поэтов, устраивала поэтические вечера то в редакции, в своем кабинете, то у себя дома. На редакционных вечерах я бывал почти постоянно, на домашнем – однажды… Меня взволновал живописный генеральский особняк с застекленной верандой, с запущенным фруктовым садом. В большой комнате стоял старинный рояль, на полках – военные сувениры: живописно спаянные друг с другом винтовочные гильзы, подобия ваз из снарядных, искусно обточенных гильз разных калибров… Все это были солдатские окопные поделки, сделанные в подарок любимому генералу. Они хранились в доме свято, как память о генерале – муже и отце…

На вечер были приглашены из нашего полка уже зрелый актер и поэт Сережа Афанасьев, великолепный пианист Збарский, бывший школьный директор (не помню его фамилию), – все ленинградцы, рядовые солдаты, – и я, лейтенант, с почитанием смотрящий на них, на их одаренность, знания и жизненный опыт…

Вечер прошел превосходно. Говорили о поэзии, читали стихи – свои и классиков, Збарский играл на рояле любимые фортепьянные пьесы, потом пели, бродили по саду, продолжая разговаривать, читать стихи, и любовались на крупные яркие звезды, которые, казалось, опустились до вершин яблонь и груш, запутались в их листве. Для меня все это было праздником души, познания, взросления…

Вскоре Милица возвратилась в Ленинград, заканчивала университет и работала в какой-то редакции. Она продолжала писать свои стихи-миниатюры, однажды попала на вечер к Анне Ахматовой, набралась решительности прочесть их ей. Анна Андреевна тепло расцеловала ее, даже сказала окружающим: «Вот моя продолжательница!» Но вскоре грянуло злополучое постановление ЦК партии о Ленинградских писателях Зощенко, Ахматовой – и о Милице Алексеевой я больше ничего не слышал…

3

Жил в то время в городе удивительный человек – военный врач Карпов. Он считался театральным врачом, театральные работники  всегда могли попасть к нему на прием, получить необходимую им помощь.

Страстно и высоко влюбленный в театр, он был в театре своим, родным, глубокоуважаемым человеком. Аристократично-седой, худощавый, подтянутый, всегда спокойно-приветливый, он радовал глаза наши одним своим появлением в театре… Ни в одном театре впоследствии я не встречал такого человека.

По своему замечательной была его жена, полная пожилая красавица благородного склада… Она с внуком и с такой же пожилой, интеллигентной подругой своей обычно приходили на сдачу наших спектаклей. И вот как-то, свободный в сдаваемом спектакле, я сидел рядом с ними. Они меня уже знали по сцене, приняли мое соседство благожелательно. Я сидел с края ряда, рядом была подружка жены Карпова, мальчик смирненько сидел меж ними. Впоследствии мне сказали, что подружка была к тому же гувернанткой мальчика. Она иногда потихоньку говорила ему что-то по-французски, и он свободно отвечал ей тоже на французском языке. Она сказала мне, что мальчик, как и я, учится в музыкальном училище, но на инструментальном отделении. Мне почему-то польстило, что она знает о моей учебе в музыкальном… Гувернантка оказалась разговорчивой. Она охотно, чуть хвастливо, рассказала мне, что жена Карпова в молодости была участницей студенческого драмколлектива юного Вахтангова, что он всегда хвалил ее, называл самой талантливой в коллективе, а играла она героинь в его спектаклях. Уж как-то там получилось, но актрисой она не стала, у нее была другая судьба…

Я с почтительным волнением потихоньку посматривал на гордый профиль вахтанговской героини. Она сидела привычно-величественная, загадочно-молчаливая, с большими темными глазами, устремленными на сцену…

Жалела ли она когда-нибудь, что не стала актрисой?..

Еще в офицерское время мое, когда нам, офицерам, разрешили жить не в казарме, а на частных квартирах, я и такой же молоденький лейтенант Воронович поселились на квартире у грузин. Это были замечательные люди – бабушка , ее замужняя дочь , муж которой погиб на фронте, и ее дети – маленькая Натка и подросток Вахтанг… Так вот, Мария Алексеевна как-то рассказала мне, что девчонкой еще она видела знаменитого абрека Зелимхана. Она жила тогда в Кизляре, куда однажды утром прискакал Зелимхан во главе своего отряда, переодетого в казачью форму. Они спокойно остановились у здания городского банка, вошли в него, забрали из хранилищ все деньги и ускакали из города. И никто из видевших это, проходя по улице, не заподозрили, что происходит ограбление, что конный отряд – не казаки, а знаменитые абреки…

4

В городе Владикавказе дважды был Пушкин – по дороге в Эрзрум и обратно.

Преподаватель республиканского Пединститута Кандиев в своей лекции для нас, слушателей вечернего университета при Доме офицеров, рассказывал, что в первый свой приезд Александр Сергеевич встретился с тогдашними офицерами у полковника Скворцова, в караульном помещении при комендатуре гарнизона. Встреча была горячей, душевной, шумной… Уходя с вечеринки, благодарный Пушкин написал мелом на двери караулки:

Полковник Скворцов
Угощал молодцов
Славно!

Теперь на месте того караульного помещения разбит сквер и установлена небольшая мраморная доска с надписью о том памятном событии…

Сколько раз, проходя по площади перед величественным зданием Обкома партии, я вспоминал, что некогда она была рыночной, а со стороны Терека ее ограничивало здание гостиницы, в которой останавливались лермонтовские герои Печорин и Максим Максимыч, а значит и он сам – Михаил Юрьевич…

Весь город был для меня пронизан историей, – на другой стороне Терека я обнаружил улицу, которая называлась Тенгинской… Но ведь Лермонтов был поручиком Тенгинского полка! Возможно когда-то на этой улице квартировал Тенгинский полк, вот ее и назвали Тенгинской!?

Еще в школе, старшеклассником, я запомнил снимок домика в книге о жизни . Теперь я увидел его воочию, на углу проспекта и улочки, спускающейся к парку и Тереку. Я даже, в свою офицерскую пору, встречал однажды в нем новый год! С каким трепетом я входил в него тогда… И жители этого дома знали, где они живут! Как жаль, что теперь этого дома нет – дома, где жила семья Вахтанговых…

Зато судьба подарила мне другую радость, – я был участником прикрепления мемориальных досок на двухэтажном, казарменного типа, доме, где Евгений Багратионович родился, и на бывшей гимназии, а в наше время просто школе, где он учился в детстве и юношестве своем...

И в этом удивительном городе суждено было начаться моей театральной жизни!

Этот город изначально был театральным. Мысль о необходимости своего театра возникла в нем, когда в городе насчитывалось всего тринадцать тысяч жителей… Осуществиться сразу, из-за финансовых трудностей, она не могла. Театр открылся в 1871 году спектаклем «Маскарад». Город был овеян лермонтовским духом, так что выбор пьесы был не случайным. Здание театра построили в классическом стиле – с ложами по бокам партера, с амфитеатром в конце зала, с бельэтажем, в центре которого красовалась «царская ложа», с ярусами… Меня волновала эта классическая форма, настраивала на особый лад. Я чувствовал себя причастным ко всей романтической, легендарной театральной давности, я вступал в эту среду и должен был стать достойным ее…

5

Да, начало было «лихим» – я сразу же, кроме поступления в студию, был зачислен во вспомогательный состав театра и, кроме того – продолжал свою учебу на вокальном отделении республиканского Музыкального училища, начатую еще во время моей офицерской службы… Занятия в Музыкальном училище были для меня уже привычными, а каждый мой приход в театр – на студийные ли уроки или на репетиции – волновал меня заново. Трудновато верилось, что я уже не офицер, а работник театра, в который захожу свободно, без билета, учусь здесь актерской профессии, а вечерами уже бываю занят в спектаклях – вместе с другими студийцами изображаем за кулисами разные «шумы»: птичье пение на свистульках, гром, дождь, цокот лошадиных копыт… Да, магнитофонов тогда еще не было, и за кулисами находился целый набор всевозможных приспособлений для подражания природным звукам. Все это было ответственно для нас, мы старались подражать хорошо, похоже на действительные звуки, попадать в настроение сцены – и таким образом психологически сами готовились к своему будущему выходу на сцену. Всей массой молодежи собирались за кулисами, чтобы изобразить шум и гвалт толпы. А в одном из спектаклей мне, как поющему, довелось изображать радио. Герой на сцене, в диалоге с героиней, включал «радио», пианистка за кулисами, Тамара Георгиевна Бекузарова, начинала бурно играть с середины вступления, а я подхватывал: «Еще в полях белеет снег…» Это был романс Рахманинова. На словах: «Она нас выслала впере-ед!» – на самой высокой ноте романса герой на сцене меня «выключал»…

Каждый мой учебно-рабочий день был насыщен делами до предела, у меня не оставалось времени ни для того, чтобы нормально поесть, ни передохнуть хоть немного… В самом начале работы, в свой первый театральный отпуск, я заболел малярией, промаялся все это время, но к началу нового сезона встал на ноги и со всем пылом души ринулся в свои занятия и исполнение театральных обязанностей… Постоянное чрезмерное напряжение привело к тому, что у меня начался жесточайший гастрит… Помогало мне кое-как справляться с ним непрерывно-радостное, возбужденное состояние оттого, что я – в театре, что теперь-то уж я стану актером, да еще – в таком театре…

Трепетное отношение именно к этому театру возникало и потому, что в нем ощутимо витало легендарное прошлое, о чем мы читали в мемауарах, слышали от наших старших актеров, заставших это прошлое. На этой уютной, маленькой сцене трудились известные деятели русской сцены , , работал в труппе Синельникова не менее знаменитый Орленев. Здесь периодически гастролировали братья Адельгейм…

Одним из старейших работников театра был Франц Станиславович Блажиевский. Высокий, грузноватый, седой, с низким волевым голосом, он никогда не был актером, но любил театр ненасытно, с малых лет. Пришел в театр мальчишкой, задолго до революции, исполнял любую посильную ему работу, потом вместе с женой многие годы управлял реквизиторским цехом, в наше время был замечательным театральным кассиром, которого, наряду с любимыми актерами, знали все театралы города. В молодости своей видел всех именитых гастролеров, охотно рассказывал о них. Помню, как он говорил о Рафаэле Адельгейме:

 – Когда он, играя Франца в «Разбойниках» Шиллера, после какой-нибудь сцены шел к себе в гримировочную, с ним страшно было встречаться – таким мощным, мрачным огнем горели его глаза… Он не сразу отходил от роли…

Из наших теперешних старших актеров в труппе Синельникова работали когда то -Раппонет и , а играл с самим Мамонтом Дальским… Как мы любили слушать их рассказы! Это тоже было для нас своеобразной школой.

Не менее знаменательно было и то, что в восьмидесятых годах девятнадцатого века в этом театре начинал свою трудовую жизнь тогда молодой художник, а впоследствии великий осетинский поэт, родоначальник осетинской литературы Коста Хетагуров. Так и хочется думать, что именно с него началась на этой сцене история будущего, замечательного Осетинского театра, который в настоящее время имеет свое великолепное здание, является Академическим и носит высокое имя К. Хетагурова…

6

Наша театральная студия была создана по инициативе молодого режиссера , ученицы , в 1944 году. Я был принят в эту студию летом 1947 года, после демобилизации из армии, когда Ящинина во Владикавказском театре уже не работала…

С 1946 года руководил театром и вел наши занятия в студии маститый режиссер, ученик Таирова, опытный театральный деятель Борис Александрович Пиковский. Учил он нас в поклонении системе Станиславского, но в нем постоянно прорывалось увлечение яркой театральностью, символической сценической формой. В наше сознание он внедрял свое главное требование: импровизировать внутри образа, каждый раз обновляя свою внутреннюю жизнь, но не ломать режиссерского рисунка сцен, не безобразничать с мизансценами… Он говорил, что импровизировать мизансцены, не разрушая, а обогащая спектакль, способны далеко не все, даже очень талантливые актеры, что это умение приходит с колоссальным сценическим опытом. Он постоянно напоминал, что создает мизансцены, особенно массовых сцен, по законам классической живописи, что даже если внезапно остановить спектакль – то застывшие мизансцены все равно должны оставаться художественными, нести определенный смысл, что все своевольные, капризные и бестолковые перемены разрушают гармонию спектакля, его сложную полифонию…

Пиковский учил нас:

 – Внимание бывает непроизвольным (в жизни) и произвольным – на сцене, определяемое требованиями роли и условиями предлагаемых обстоятельств. Постоянно тренируйте свое произвольное внимание, насколько сможете – сближая его с непроизвольным.

Старики наши владели своим вниманием безупречно… Безупречно владели паузами, наполняя их глубоким содержанием, всевозможными неожиданностями…

А как владели они контрастами – в речи, в манере сценического поведения…

Пиковский в процессе нашего обучения много внимания уделял «оправданию» поз, мизансцен. Он говорил:

 – Режиссер, выстраивая мизансцены, учитывает не только сценическое действие и психологию ваших ролей, но ищет и выстраивает контрапункты, ищет, как сильней воздействовать на зрителей. А вы должны силою своей фантазии внутренне оправдывать их, делать своими, и исходя из этого – сами выстраивать свои мизансцены вашего тела.

Он учил нас самим внутренне оправдывать, делать естественными любые мизансцены, которые были необходимы ему в спектакле. Актеры во время репетиций иногда ворчали на него, но относились к нему с искренним уважением.

Помню одну из репетиций какого-то спектакля, в котором был эпизод: женщина с грудным ребенком в пустынном месте. Ей нужно выбраться отсюда – она отчаянно высматривает хоть какой-то попутный транспорт, мечется по сцене…

Пиковский предложил актрисе:

 – А теперь положите ребенка посередине авансцены и продолжайте поиски на более высоком градусе!

Актриса опешила.

 – Как же я, хоть на минуту, оставлю своего ребенка?! Так не бывает!

 – А мне это необходимо. Это повысит напряженность сцены.

Актриса задумалась… Наконец она поняла, что это возможно – именно для спасения ребенка, – ведь он поневоле мешал поискам, отвлекая ее внимание на себя… Это было возможно в крайнем отчаянии, как самое высокое напряжение поиска, самый высокий порыв его… И сцена пошла – как бы сама собой, стремительно, с неожиданными остановками от растерянности, с неожиданными порывами…

Я наблюдал репетицию, прекрасно понимал, что это – всего лишь выстраивание игры, но мне невольно стало страшно за ребенка и его мать…

Для меня это был наглядный пример оправдания заданной мизансцены.

В то же время он в какие-то периоды работы над спектаклем позволял актерам быть абсолютно самостоятельными. Помню, как репетировалось начало «Пигмалиона»  После застольных репетиций Пиковский вывел актеров в готовую декорацию начала спектакля и сказал:

 – Вот вам место действия. Ознакомьтесь, обживитесь в декорации и действуйте, поиграйте сами, как вам захочется и где захочется – как это могло бы быть с вами в жизни…

И он ушел, поручив одному из старших актеров последить за порядком и дисциплиной. И мы начали играть… Сначала была бестолковая толкотня, потом начало постепенно что-то выстраиваться. Мы начали получать удовольствие, что отыскивали удобные места, чтобы укрыться от дождя, завязывался разговор, интересно было влезать в него… Так, свободно импровизируя, притираясь друг к другу, мы репетировали, то есть играли непринужденно два дня. На третий день пришел Борис Александрович. Он сначала посмотрел всю нашу репетицию, не прерывая нас, потом, поблагодарив всех, попросил сыграть еще раз – и тут уж начал делать некоторые правки, кое-что переиначил, и все принимали это с удовольствием, чувствуя себя как бы равными соучастниками творческого процесса. Все были довольны, что правок было не так уж много…

Актеры верили в фантастические режиссерские возможности Пиковского, говорили так: «Он может из Ермолаева, – это был наш молоденький помощник режиссера, – сделать Арбенина. Так выстроит мизансцены, что публика во все поверит…» А дело было в том, что у нас уже шел спектакль «Маскарад», Арбенина играл по-своему удивительный актер . Он был крупный, с мощным, но мягким, очень красивым голосом-баритоном, обладал магическим обаянием. Зрители города любили его до самозабвения. Стоило им услышать его голос из-за кулис – и они уже начинали ему аплодировать. Первый выход его Арбенина на сцену постоянно встречался бурными, радостными аплодисментами всего зрительного зала. Поначалу актеры говорили: «Ну, любят его здесь зрители, вот и аплодируют заранее…» Но когда мы поехали на гастроли в Пятигорск, где зрителями были люди, приехавшие на лечение со всех концов Советского Союза, – повторилось обычное: при первом же появлении на сцене Арбенина-Штормского зрительный зал взорвался от аплодисментов… А появлялся он в глубине сцены, на высокой площадке, спокойно, но властно, оглядывал «игорный зал», карточных игроков за большим столом, и не спеша спускался по ступенькам… Вот и все! Он даже не успевал еще сказать ни слова своим волшебным голосом… Актеры поверили, что это – воздействие мизансцены Пиковского, силы его режиссерского дара…

Борис Александрович колоссальное внимание уделял ритмическому построению своих спектаклей, требовал неукоснительного сохранения отрепетироавнных им ритмов на каждом представлении, живого наполнения их смысловым, действенным и эмоциональным содержанием. Он регулярно смотрел спектакли, если не целиком, то какие-то особо важные для него сцены. Актеры знали об этом и не допускали расхлябанности. Даже родилась поговорка: «На сцену нельзя выходить с распущенным животом!»

Требование творческой дисциплины было постоянным и строгим. Я помню случай, когда, кажется в 1948 году, во время денежной девальвации, мы играли массовый спектакль «О друзьях-товарищах» для трех или четырех человек… Горожанам было не до театра, все, после работы, бегали по магазинам, стараясь хоть на что-то сбыть оставшиеся деньги, которые уже на завтра превращались в пустые бумажки… За кулисами раздавались голоса: «Надо отменить спектакль! Это позор – играть для трех человек!» Но Борис Александрович твердо заявил: «В настоящем театре спектакли не отменяются, – пришедшие зрители, сколько бы их ни было, ни в чем не виноваты. Будем играть. И прошу играть ответственно, – я буду смотреть!» И он действительно сел в директорскую ложу и внимательно просмотрел весь спектакль…

В теперешнее время многое переменилось и в режиссерской и в актерской технологии, иначе и быть не могло. театральные критики ругали за привнесение музыки в классические спектакли, ругали за отрыв от бытовизма, за нарушение внешнего правдоподобия, клеили ему ярлык: формалист. А актеры любили с ним работать, зрители по нескольку раз смотрели его спектакли, приходили на полюбившиеся им сцены… Теперь той его новизной никого не удивишь, это стало всеобщим явлением, режиссеры пытаются прорваться на какие-то новые просторы, в иные сферы, актеры все больше и больше своевольничают, и это становится палкой о двух концах… Театр – это живое творчество не одного человека, а целого коллектива, только творчески сильные личности способны владеть таким коллективом, быть лидерами, не ущемляя творческие индивидуальности своих добровольных подопечных… Все это создает очень сложные взаимоотношения, и высокий градус их служит своеобразным возбудителем творческого горения… был именно таким руководителем театра.

Тогда обо всем этом мы не очень задумывались, прекрасно понимая, что война унесла множество актеров, театральные труппы поредели, и нам необходимо как можно быстрее осваивать профессиональные секреты хотя бы на том уровне, который был нам посильным, чтобы заполнить пробелы в актерских рядах…

В те годы перед показом зрителям новые спектакли обязательно просматривались приемной комиссией, в которую входили партийные руководители и представители общественности. В большинстве своем это были некомпетентные люди, но с большим апломбом, говорили много чепухи…

Пиковский выслушивал все внимательно, в конце – благодарил за высказанные замечания, потом – назначал репетицию на другое утро, на которой сам никогда не присутствовал, поручал кому-нибудь из ведущих актеров провести эту репетицию так, как все сделано в спектакле, чтобы каждый актер перед премьерой самостоятельно осмыслил, проверил все, что он делает в роли… Вечером играли премьеру, члены комиссии говорили Пиковскому:

 – Вот видите, стало гораздо лучше!

Актеры все прекрасно понимали и только друг с другом тихо посмеивались…

7

В студию театра пришли уже взрослые люди. Ребята успели повоевать, только что сняли с себя военную форму, девушки – или уже работали где-то или учились в педагогическом институте города. Все полностью осознавали, что программа нашего обучения неполноценна, и чтобы стать профессионально-грамотным актером, надо многое постигать самостоятельно, в первую очередь – учиться у наших мастеров, имеющих колоссальный творческий опыт… Те же, по собственному почину, охотно отдавали нам свои знания и опыт, доброжелательно следили за нашим развитием. Мне никогда не забыть, как заботливо пестовала нас народная артистка республики Мария Николаевна Репина-Раппонет. Французская часть ее двойной фамилии никогда не упоминались, говорили просто – Репина, хорошо знали и любили ее поколение за поколением городских зрителей. Многие из них наивно и почтительно называли ее: «Наша Яблочкина!» После труппы Синельникова, начиная с двадцатых годов, она постоянно работала в этом театре, стала своеобразной достопримечательностью и гордостью города. Худенькая, щупленькая, небольшого росточка, она обладала колоссальной жизненной и творческой энергией, великолепно играла и глубоко-драматические и острокомедийные роли, была неисчерпаема в благожелательности и доброте своей…

До сих пор помню Марию Николаевну в «Маскараде», – нет, не в роли, там нет роли для старухи – а в одном проходе, когда от мертвой Нины выходят представители высшего света, идут мимо поникшего Арбенина и бросают ему свои язвительные реплики. Марию Николаевну проводили под руки, обессиленную от горя и рыданий… Только и всего! Но горе ее поражало зрителей, захватывало до слез… Мы, молодежь, всегда смотрели на это, как на чудо… Как она достигала этого?!.

Мария Николаевна Репина играла роли характерных старух. Основных старух, особенно в пьесах , играла Лина Георгиевна Башкина. В молодости – блистательная героиня, которую купцы-театралы носили на руках, заваливали цветами и дорогими подарками, она сохранила в себе личностную значительность, женский шарм, некоторую величавость. Она рассказывала нам о своей дружбе с великой оперной певицей Неждановой, с Качаловым, говорила, что мечтает умереть на сцене, но – одинокая, беспомощная в быту, была отправлена в Дом ветеранов сцены. Она с большой обидой восприняла это…

Как живописно, красочно, и в то же время абсолютно органично они умели говорить – все наши старики! Как свободно, импровизационно общались в спектаклях с партнерами! Сколько подтекстов переливалось в их общении, хитро подлавливая друг друга, переплетаясь в замысловатый узор…Как умели они носить костюмы разных эпох!

За сценической речью актеров строго, внимательно следил великолепный старик-герой, как и – практически воспитанный Синельниковым, – Хрисанф Николаевич Мосолов. Он был высок и строен, в молодости – окончил Московский университет, и только потом стал актером. Особенно строго он следил за стихотворной речью, когда играли «Горе от ума». Сам – великолепно играл Фамусова, был настоящим, величавым барином, – тем смешней был его страх перед тем, «Что скажет Марья Алексевна!»

Он, как и Репина, свободно чувствовал себя и в комедийных, и в драматических ролях. В спектакле «Хижина Дяди Тома» оба они, играя пожилую семейную пару, вынули изо-рта свои вставные челюсти и так смешно шамкали, произнося свои реплики… При этом – ни одно слово у них не пропало, глубина исполнения была поразительной!

А как ярко и глубоко играл Хрисанф Николаевич роль немца-композитора в «Дворянском гнезде!»

Но однажды с ним произошел очень неприятный казус.

Играли мы пьесу Винникова «Чаша радости» – о том, как казачья станица переселяется на новое место, освобождая территорию под будущее водохранилище. На станичном митинге выступает могучий старик, которого играл Хрисанф Николаевич, агитируя за переселение… Я играл одного из его сыновей, мы стояли с ним рядом. И вдруг он вместо слова «орден» произносит:

 – Мой старший сын получил на фронте крест!

Почему ему подвернулась на язык царская боевая награда – Георгиевский крест?!

Он остановился на мгновение, быстро соображая, что же такое ляпнул… Это было мгновенье ужаса. Он кашлянул и, взяв себя в руки, как ни в чем не бывало горячо продолжил:

 – Так вот, я говорю – мой сын на фронте получил орден…

Думаю, что зрители едва ли успели зафиксировать эту оговорку, но когда сцена окончилась и мы вышли за кулисы, Хрисанф Николаевич со страхом огляделся – не пришли ли за ним из КГБ? Потом быстро-быстро, как бы убегая, зашагал в свою гримировочную…Это случилось зимой 1949 года, когда снова начались аресты «врагов народа»…

Мне запомнилось, как однажды, рассказывая о прошлом, он сказал мне:

 – А ты знаешь, Вера Федоровна Комиссаржевская умерла вовремя. У нее же не было перехода на возрастные роли…

Я посмотрел на него с недоумением – и он пояснил мне:

 – Её уделом были молодые героини, но ее молодость уже прошла, а возрастных она играть не могла…

Меня тогда поразила жестокость его фразы, но потом я понял – это жестокость актерской профессии, мне впоследствии самому нелегко достался такой переход…

8

Я не могу подробно рассказать обо всех актерах-мастерах, которые работали в то время во Владикавказском театре, это заняло бы слишком много места в моих воспоминаниях. Но не рассказать хоть немного о Валентине Александровне Шавановой было бы бессовестно, неблагодарно с моей стороны.

Валентина Александровна Шаванова попала во Владикавказский театр во время войны – после работы в Киеве и Днепропетровске. Красавица аристократического склада, она не полагалась на свои превосходные сценические данные, настойчиво совершенствовала артистическое мастерство, быстро заняла ведущее положение в театре и вскоре получила почетное звание Заслуженной артистки СОАССР. Её лучшими ролями были – герцогиня в «Стакане воды», Сара в чеховском «Иванове», Раневская в «Вишневом саде», Диана в «Собаке на сене», баронесса Штраль в «Маскараде»… Зрители горячо полюбили ее, после каждого спектакля он шла домой с цветами, в сопровождении поклонников и поклонниц…

Но ей – волевой, энергичной, умной женщине – досталась тяжелая, драматическая судьба. Перед войной – театральная молодость в Киеве, замужество, а затем – мать-одиночка с двумя детьми, война, старшая из детей – дочь оказывается на оккупированной фашистами территории, заболевает туберкулезом… После освобождения этой территории Валентина Александровна находит ее. Во Владикавказе все складывается благополучно, но не надолго. Больная дочь умирает в студенческом возрасте… И Валентина Александровна с сыном-подростком уезжает на Волгу, к дорогому человеку, с которым возможно семейное счастье… Но – что-то там не вышло, и снова – в путь… Работала даже на крайнем Севере, в театре города Норильска…

В первой половине восьмидесятых годов я с Грозненским театром им. М.Ю. Лермонтова попал на гастроли в город Шахты. И там узнал, что в Шахтинском театре работала , заслуженная артистка СОАССР. Теперь – она на пенсии, больна, живет в этом городе вместе с сыном-шахтером, тоже пенсионером.

Я разыскал их… Встреча обрадовала нас – всех троих. Наговорились, насмотрелись друг на друга, вспомнили все, что было нам по силам, посмотрели альбом со снимками, уходя зрительной памятью в далекие годы… Когда я возвратился с гастролей в Грозный – переписка помогала нам общаться друг с другом еще около года. Потом пришло письмо, написанное сыном Валентины Александровны. Её самой не стало…