Подобие пролога (стр. 1 )

ПОДОБИЕ ПРОЛОГА

…В городе становилось все тревожней и опасней. Тотчас после вывода Российских войск с территории Чеченской республики, в первую же ночь, были разграблены воинские склады с оружием и боеприпасами, гремела беспорядочная стрельба, вспыхивали пожары… Почему содержимое складов было оставлено военным командованием – не знаю. Бронетранспортеры и авиацию генерал Дудаев сразу же забрал в свою гвардию, пополненную выпущенными им из тюрем зэками. По городу бродили вооруженные автоматами и пистолетами люди, оружие было даже у подростков. Начались грабежи и убийства… Не только по вечерам, но и днем стало небезопасно ходить по городу. Меня трижды останавливали и забирали все мои карманные деньги, как-то даже не побрезговали пишущей шариковой ручкой. И только однажды здоровенный, по зэковски одетый мужчина, потребовав денег на опохмелку, брезгливо вернул мне мои жалкие «хлебные» рубли:

– На это не опохмелишься…

Одним из первых был убит ректор университета -Калик, в молодости – артист нашего Республиканского русского драмтеатра им. . Его убийство потрясло интеллигенцию города…Он и его друг, кандидат филологических наук А. Очман много писали о театре, постоянно бывали на наших юбилейных и «семейных» вечерах, как самые близкие нам люди…

Однажды, летним днем, я встретил на улице жену А. Очмана. Она шла в слезах, не сдерживая рыданий.

 – Что с вами? – спросил я ее.

 – Уезжайте отсюда, уезжайте немедленно! – воскликнула она, схватив меня за руки, как будто ища опоры, и, переведя дыхание, продолжала:
 – Я пошла сейчас к своим друзьям, – она назвала их фамилию, – а они все зарезаны, вся семья… Ужасно… Уезжайте! – повторила она на прощанье с отчаянием.

Вскоре они с мужем уехали в Пятигорск.

Актеры наши стали поспешно перебираться в другие города, труппа таяла… Художественный руководитель театра попала в автоаварию, получила тяжелую травму позвоночника, и муж-предприниматель увез ее в Москву, положил в больницу. Заместителя министра культуры убрали из министерства и назначили нашим директором.

Спектакли в помещении театра прекратились – по вечерам население боялось ходить по городу. Кроме того – здание театра заняла оппозиция генералу Дудаеву, нам оставили для подготовки концертных программ одну из репетиционных комнат и кабинет директора. Днем мы репетировали и ходили с концертами по учебным заведениям, которые еще продолжали действовать.

Перед зданием театра ежедневно шли митинги оппозиции, шумела возбужденная толпа мужиков-чеченцев – от стариков до подростков. Все это охраняли незаметные часовые. Они укрывались даже на крыше театра, чтобы вовремя заметить, если от площади перед бывшим Обкомом партии, где засел со своим штабом генерал Дудаев, вдруг пойдет отряд дудаевцев с целью разгрома оппозиционеров. Там, на площади, тоже бурно митинговали. Иногда оттуда налетали военные джипы с вооруженными дудаевцами, открывалась стрельба. В одном из таких налетов погиб племянник генерала Дудаева…

В стеклянных стенах вестибюля и верхнего фойе театра появились дырки от автоматных пуль. Мы их рассматривали, выходя осторожно в фойе во время репетиционных перерывов. Нас удивляло, что сами стекла не разбивались… Электричество в здании театра было отключено, двигаться по его темным коридорам стало опасно – там могли быть заложены мины с растяжками кем-нибудь из проникнувших дудаевцев.

Всех, проходящих в здание, проверяли тщательно, даже нас – но потом узнавали в лицо и зная, что мы артисты, радушно пропускали без проверки…

Выдача зарплаты прекратилась. Только изредка удавалось достать для нас кое-какие деньги. Чтобы хоть как-то прожить, мы с женой, Марией Михайловной, продавали все, что покупалось – ставшую лишней посуду, мои столярные и слесарные инструменты, серебряные безделушки. Я сдавал книги из своей библиотеки в книжный магазин и получал какой-то процент после их продажи.

Однажды утром, когда я в скверике ожидал открытия книжного магазина, ко мне подошел известный чеченский поэт и прозаик Магомет Сулаев. У меня с ним были очень хорошие, почти дружеские отношения. Это был седой, полноватый человек светлой души и природного благородства… В последнее время он печатал в местных газетах короткие исторические притчи о высоких этических обычаях чеченского народа, которые в настоящее время преданы забвению… Он хоть как-то пытался остановить процесс одичания, морального падения своих соплеменников…

Он поздоровался, спросил о жизни, о том – зачем я здесь. Я ответил, показав на свой портфель, набитый книгами, что вот – сдаю в магазин книги, чтобы получить хоть какие-то деньги. Он ответил задумчиво:
 – Мне тоже надо заняться этим…

Его кто-то окликнул. Мы обернулись. Невдалеке стоял поэт, председатель республиканского Союза писателей Шайхи Арсанукаев – невысокий, щуплый, тоже седой и удивительно скромный человек. Мы издали поздоровались.

 – Иду! – ответил ему Сулаев и, сказав мне, что они спешат на какое-то собрание интеллигенции по поводу теперешних событий, торопливо зашагал к Арсанукаеву. Я прощально помахал им вслед – и больше никого из них не видел. Сулаев вскоре умер – не выдержало сердце происходящего, а об Арсанукаеве – ничего не знаю, даже не знаю – жив ли он сейчас… Но у меня есть их книги, которые я храню бережно.

Трудно стало доставать хлеб. Приходилось бегать по магазинам в поисках его, выстаивать длинные очереди, а когда хлеб привозили и дверь магазина открывалась – все, как сумасшедшие, лезли в нее, безжалостно давя слабых…При мне однажды, в дверном тамбуре, так сдавили друг друга, что потерял сознание молодой парень. Его еле выволокли из тамбура обратно на улицу, на воздух, – в магазин протолкнуть было невозможно.

Часто по таким очередям мы мотались с Магометом Цицкиевым, великолепным актером ингушского театра. Его жена, Роза Хасановна, полуингушка-полуукраинка, была актрисой нашего театра, и у нас давно наладились с ними хорошие, уважительные отношения. Однажды утром, когда мы с ним стояли у хлебного магазина, рядом с нами остановился, проходя мимо, Руслан Элаудинович Сайханов, бывший руководитель отдела культуры при Обкоме партии. Как обычно – с мягкой иронией поздоровался, спросил:

– За хлебом?
– За хлебом, – ответили мы.
– Трудно приходится?
– Да, нелегко…
– Зато свободными стали, суверенными, – жестковато сказал он и, пожелав нам удачи, пошел дальше…

Трудно, голодно было всем – и русским, и чеченцам, и всем другим.

В соседнем с нами микрорайоне изредка стала появляться машина, загруженная хлебом. Ее хозяин, чеченец, видимо предприниматель, сам раздавал этот хлеб вначале несмело подходившим старикам, женщинам, детям. Раздавал бесплатно, всем подряд.

Да, наряду с грабежами и убийствами – было и такое…

Летом 1993 года нам с женой стало ясно, что мы в Грозном не выживем. Надо было уезжать. Но куда, как, и на какие деньги?

Уже уехавшие театральные товарищи приглашали нас в Краснодар, в кубанскую станицу Новоивановскую, в Пензу, в Москву…Но вот пришло письмо от сына Бориса, из Тюмени. Он и вся его семья звали нас к себе. И начали мы думать, как же совершить наш переезд…

К тому времени у нас, в нашем подъезде, появились новые соседи.

На нашем этаже поселился с женой-студенткой Юминой молодой ингуш Муса Гадаборшев, а через этаж выше – чеченец Иса с женой. Им надо было устраиваться на квартирах, и они часто обращались ко мне за инструментами, шурупами, гвоздями. У меня всего этого было достаточно, ибо все свои домашние поделки делал я сам.

Так завязались хорошие соседские отношения.

Иса с женой переехал сюда с женой из Сальских степей Калмыкии, где они были на заработках. Иногда он снова ездил туда, привозил оттуда мясо, часть которого бесплатно отдавал нам. Хорошо зная, что вокруг идут грабежи и убийства, жена Исы однажды крикнула сверху:

 – Тётя Мария, если на вас будут нападать – кричите нам громче, Иса пистолет купил, поможет!

Почти так же сказала нам Юмина:

– У Мусы автомат есть, так что вы не стесняйтесь, кричите, если нападут…

Дверь у нас, как и у всех, была в сущности картонной, крепкий чеченец мог вышибить ее одним ударом ноги. На ночь, закрыв замок, мы заставляли ее стульями, гладильной доской, чтобы загрохотало, если ворвутся. А потом я сказал жене:

– Ведь они все равно стрелять будут… Тогда зачем просыпаться на грохот, пусть лучше сонных стреляют, не так страшно…

Она согласилась, но потом все равно сооружала на ночь нашу баррикаду.

Муса часто заходил к нам звонить по телефону, Юмина тоже – Муса наказал ей учиться у «тёти Марии» кухонным делам, учиться готовить вкусно. Бывали у нас отец, мать, сестра его и брат – вся семья.

Им пришлось покинуть свой дом в Пригородном районе Северной Осетии, когда там начались кровавые события из-за территории района между ингушами и осетинами. Теперь они занялись своим устройством на новом месте и торговыми делами, чтобы обеспечить себя.

Я решил довериться Мусе и попросил совета, как осуществить наш переезд в Тюмень. Он, во-первых, предупредил, чтобы мы о нашем переезде никому не говорили и не выписывались с квартиры, потому что грабили и убивали в первую очередь именно тех, кто собирался уехать и уже выписался – значит как бы перестал быть жителем Чечни, сам поставил себя вне закона. Но сняться с пенсионного учета было необходимо, и мне удалось без проблем сделать это.

И главное – деньги на все нужды переезда он тратил свои, сам взял на вокзале билеты для нас, сам загрузил контейнер частью наших вещей (холодильником, телевизором, одеждой, моими книгами в разборных стеллажах), сам отвез все это в Назрань и от своего на мое имя отправил контейнер в Тюмень. Взамен, за его труды и траты, я оставил ему нашу квартиру для их семьи, с распиской, что разрешаю им жить в ней во время нашего отсутствия, оставил нашу мебель, пианино, музыкальную аппаратуру.

В театре я подал Анатолию Георгиевичу заявление о с воем уходе, он отдал мне трудовую книжку, и мы еще долго сидели с ним, грустно поникнув – нам с ним так часто приходилось вместе делать разные театральные дела, ездить и по республике и в Осетию на юбилеи, творческие форумы, когда он был заместителем министра, а я парторгом театра. Продолжалось это двадцать два года…

Я спросил его:
 – Почему вы не уезжаете?
 – Куда? – с горькой усмешкой спросил он, – Родных у меня нет, а жена местная, и дочери еще маленькие…

Теперь с ним, без меня, оставались главный художник театра заслуженный деятель искусств республики Александр Сновинг, народный артист , артисты Герман Булушев, Элеонора Карпенко, Светлана Хомская, Наташа Гоголева., помощник режиссера Валентина Криволапова, еще несколько человек из технического состава и бухгалтерии.

Исчезал, собственно – уже исчез хороший театр, где когда-то блистали яркие актеры, шли захватывающие спектакли, гремел аплодисментами зрительный зал… Театр имени Михаила Юрьевича Лермонтова, что особенно согревало наши сердца.

Вскоре и оставшиеся актеры разъехались, директор оказался без творческого состава. Впоследствии мне рассказали, что он был обвинен в шпионаже в пользу России, его забрали, долго издевались над ним и расстреляли…

Когда наш контейнер был отправлен – Муса сам отвез нас на вокзал, посадил в купе, где было уже два молодых человека – чеченец и ингуш. Муса представился им и попросил:

– Ребята, эти старички – мои друзья, вы будете вместе ехать до Москвы,  поберегите их, помогите им доехать благополучно.

 – Хорошо, – приветливо улыбнулись парни, – Располагайтесь!

В коридоре появился патруль – чеченцы в камуфляжной форме и с автоматами. Мы с женой напряглись, но старались держаться спокойно. Они проверили документы у парней, затем обратились к нам. Я подал наши паспорта. Они сразу же посмотрели, выписаны ли мы, – штампов о выписке не было.

– Куда же вы едете? – спросил старший.
– В Тюмень к сыну, повидаться надо…

Они внимательно посмотрели на два наших стареньких чемодана, помолчали, переглянувшись. Такие чемоданишки им проверять, очевидно, не захотелось. Старший отдал мне паспорта и грубовато спросил Мусу:

– А ты чего тут?
– Провожаю, – беззаботно ответил Муса, и они потопали в другой вагон.

Муса весело подмигнул нам – мол, поняли, почему я советовал не выписываться? Мы на прощанье тепло, благодарно обнялись с ним, и он поспешил из вагона…

Когда поезд, наконец, тронулся, у нас отлегло от сердца. Впереди была Москва, а затем – Тюмень, родные люди…

Мы, уже спокойно и деловито, разложили вещи, застелили кровати и уселись, глядя в окно вагона. Мы с женой молча прощались с Чечено-Ингушетией, в которой так хорошо, интересно прожили двадцать два года…

Парни сдержали свое слово, всю дорогу были с нами почтительны и предупредительны. Они рассказали о себе. Чеченец Леча после летних каникул возвращался в Москву, в свой институт, к началу учебного года. Ингуш Умар ехал далеко, в Томск, к брату, который занимался там торговлей.

Леча внимательно поглядывал на меня и вдруг сказал:

– Мне знакомо ваше лицо…где-то я вас видел.
– Мы же актеры, – ответил я, – видели вы меня в каком-нибудь спектакле, в театре, или по телевидению, – я часто выступал там…
– А-а…Да, верно. Но здесь вы какой-то…другой, – деликатно сказал он.

Я подумал: «Еще бы! Без грима, да еще после всего пережитого…»

Вот так мы ехали, мирно и приятно, чеченец, ингуш и двое русских, и словно совсем не думали о том, что происходило в только что оставленной Чечне и к чему это вело. Во всяком случае – мы об этом не говорили…

И вот, 3 октября 1993 года – мирный и шумный город Тюмень, взволнованность при встрече на вокзале с сыном, внуками, племянниками… Потом – притирка к совместной жизни в одной квартире семьи сына и нас, хлопоты по оформлению наших документов…

На улице Республики, на тумбах, я увидел афиши об открытии сезона в Государственном театре драмы и комедии – так теперь он именовался, наш прежний облдрамтеатр. Ведь мы с женой работали в нем с пятидесятого по пятьдесят четвертый год!

Я пришел на открытие. Показал при входе мое грозненское театральное удостоверение, сказал:

– Я актер из другого города. Можно посмотреть ваш спектакль?
– Билетерша подозвала молодую женщину-администратора.
– Вы актер! – приветливо улыбнулась она, посмотрев удостоверение, – Из города Грозного… Приходите к нам работать!

Я поблагодарил ее, приняв это предложение за шутку. Мне было шестьдесят девять лет! От актеров такого возраста уже стараются избавиться, а не принимать их на работу.

Я прошел в заполненное зрителями фойе. Было немножко тревожно, радостно и грустно. За последнее время я уже отвык от такой праздничности, яркой людности театрального фойе, подумал – а что же сейчас творится там, в нашем грозненском театре…

 – Вы случайно не Панов… Вениамин Данилович? – кто-то вывел мня из задумчивости неожиданным вопросом.
 – Да… Но… – я замялся, глядя на бородатого, длинноволосого человека, вроде бы совсем незнакомого мне.
 – Не узнаете… Я Александр Ческидов, работал у вас в Грозном когда-то.

Я встрепенулся…Саша Ческидов! Совсем молодым, только что окончившим Омскую студию, он приехал в наш театр. Несколько лет работал увлеченно, интересно, потом убыл с нашим директором, которого перевели во Владивосток, в краевой драмтеатр. Я слышал, что впоследствии он стал тюменским артистом, но постоянно занят в киносъемках – и совсем не ожидал встречи с ним. Да и как бы я мог узнать его, прежде стройного юношу, в этом бородатом и уже с проседью в волосах человеке!

Заговорили мы взахлеб, перебивая друг друга. Он коротко, как бы отмахиваясь, отвечал на мои вопросы и больше спрашивал сам: как там, в Грозном, где прежние товарищи, как я оказался здесь? И когда я рассказал все, он воскликнул:

 – Так вам надо работать здесь! Да! – он отметил мое ошарашенное, нерешительное состояние, – Вас возьмут, такие актеры здесь нужны!

И заявил, что сам завтра представит меня директору тюменского театра.

Я шел на эту встречу с неловкостью, не веря, что действительно нужен здесь. Директора я увидел еще вчера, на сцене, перед началом спектакля. Он говорил об успешных летних гастролях театра в Новгороде и Петербурге, о планах на новый сезон…Был он красив, мужествен, элегантен. Держался свободно, говорил легко и веско, уверенный в добротности своего театра. Спектакль – «Чудеса пренебрежения» Лопе де Вега – мне понравился. Я сам когда-то играл героя этой пьесы, и сейчас меня захватила свежесть сценического решения спектакля, живая, не наигранная яркость образов, слаженность и задор актерского исполнения. Сразу же запомнились актеры Анатолий Бузинский,. Владимир Орел, Сергей Белозерских и, конечно же, очаровательная, величественно-властная Татьяна Пестова…

С Орлом я только что столкнулся в актерской раздевалке. Я узнал его и поблагодарил за вчерашний спектакль, сказал, что мне понравилось его исполнение роли комедийного соперника героя. Он на полном серьезе, пряча юмор, лихо спросил:

– Правда, я хороший артист?
– Конечно! Плохого актера с первого же его выхода аплодисментами не встречают, – ответил я. А его появление на сцене вызвало дружные, бурные и радостные аплодисменты всего зала. Впоследствии мы подружились с ним.

Саша Ческидов встретил меня в вестибюле и повел в директорский кабинет, представил директору.

Владимир Здзиславович смотрел на меня с любопытством, начал расспрашивать, особенно о Чечне, потом спросил:

– А как у вас с жильем?
Я ответил, что живем у сына. Поговорили еще немного – и он заключил:
 – Несите заявление, свои документы, возьмем вас, работайте.

Главного режиссера в театре не было – директор сам решал все основные вопросы деятельности театра. Поразила простота и легкость зачисления меня в театр…Конечно, помогло то, что обо мне говорил Саша Ческидов. Когда вышли из кабинета, я поблагодарил его – он отмахнулся:

– Да ну, чего там…

На протяжении всего первого сезона меня вводили в старые спектакли.

Мое актерское возрождение началось с «Дикаря» Алехандро Касона. Это было действительно возрождением, я был совершенно размагничен, сказались все-таки последние два года в Чечне… Зажимало то, что я вхожу в такой крепкий актерский состав, волновало возвращение на сцену, на которой когда-то, тридцать девять лет назад, прошли четыре года моей актерской молодости… А вводился-то я не на такую уж сложную роль Ролдана, но спектакль был поставлен бывшим главным режиссером Плавинским, легендою театра, и теперь его самого попросили сделать этот ввод… прекрасно понимал мое состояние, был мягок и терпелив и постепенно возвращал мне профессиональную уверенность. Я был по-настоящему благодарен ему и моим новым товарищам, партнерам по спектаклю – Анатолию Бузинскому, Ирине Халезовой, Галине Домниковой, Владимиру Ващенко… Они сразу же стали считать меня своим, и это снимало мою зажатость, освобождало органику.

Последующие вводы – на Каркунова в «Сердце не камень» А. Островского, на Клебера Карлье в «Блезе» К. Манье – окончательно оживили меня, возвратили мне творческую форму.

На меня, как на нового актера и, к тому же, прибывшего из Чечни, наседали с вопросами и мои коллеги и журналисты, пишущие о театре.

Телеэкран был переполнен материалами о Чечне, о происходящих там трагических событиях. И вот я услышал, что одним из полевых командиров стал Ахмет Закаев, актер чеченской труппы, которого я довольно хорошо знал. Отношения наши были взаимно-уважительными, и я даже, как парторг театра, приглашал его перейти в нашу, русскую труппу. Он мог бы стать у нас хорошим «социальным героем». По-русски говорил чисто, выглядел великолепно, имел отличное театральное образование... Но он вежливо отказался. А когда подошли очередные выборы председателя Республиканского отделения Союза театральных деятелей – он сам предложил свою кандидатуру, пообещав прекратить хищения финансовых средств Союза. И члены Союза всех театральных коллективов республики почти единогласно проголосовали за него. Он сдержал свое слово, хорошо руководил работой нашего Союза, никогда не проявлял враждебности к русскому театру, а вот теперь – стал полевым командиром у генерала Дудаева…

Я был поражен, рассказал об этом всем нашим актерам, кто меня расспрашивал, и даже в очередном интервью. И в одной из тюменских газет было напечатано примерно так – вот, из двоих бывших товарищей по профессии один спокойно продолжает свою творческую работу в Тюмени, а другой, в Чечне, добровольно избрал другую долю, стал полевым командиром и, возможно, уже погиб в какой-нибудь перестрелке с федеральными войсками…

Время показало, что журналистка ошиблась – Закаев не погиб, он занимал высокие посты в мятежной республике, а в настоящее время, задержанный Интерполом в Лондоне, находится под судом за свои преступления…

Я охотно отвечал на все вопросы своих новых товарищей, рассказывал о работе в разных театрах, с разными режиссерами и актерами, и кто-то из них поинтересовался:

– Книгу воспоминаний не думаете писать?
– Пока мне было не до этого, – ответил я, – да и сейчас пока тоже…

Этот вопрос, после очередного интервью, повторил журналист Леонид Ткач. Я ответил так же – и задумался. Я не знаменитость, обыкновенный актер – что про себя рассказывать? Но я уже пятьдесят шесть лет на сцене, работал в разных городах и театрах, в них было так много интересных людей и отличных актеров, – а может попытаться рассказать об этом?

И когда совсем недавно вопрос был вновь повторен уже предпринимателем, нашим спонсором Юрием Хозяиновым – я решился и ответил:

– Буду писать.

Когда все это происходило – я не задумывался, почему из нескольких сильных желаний победило именно это: стать актером! А ведь я мечтал быть художником еще задолго до того, когда впервые увидел театральный спектакль. В старинном сибирском селе, в трехстах семидесяти километрах севернее Томска, где я родился в таком далеком теперь 1924 году, коренные сибиряки-чалдоны понятия не имели о театре. К нам провозили только кино, само слово «кино» таило в себе какое-то волшебство, к тому же оно было созвучно названию нашего села – Инкино… В этом чудился какой-то таинственный знак, какое-то непонятное родство… Сначала кино было немым, потом, уже к середине тридцатых годов, начали привозить и звуковое. Денег «на кино» родители почти не давали, их попросту на «баловство» не хватало, и я старался попасть в клуб всеми правдами и неправдами. Мы, пацаны, заранее проходили в клуб (обычный деревенский домик) залезали в углах под скамейки и, дождавшись, когда все зрители рассядутся и киноаппарат застрекочет – осторожно вылезали из-под скамеек… К сожалению, не всегда этот номер удавался, иногда нас выволакивали «на божий свет» и выставляли за дверь клуба. Но когда удавалось посмотреть фильм – я долго ходил под его впечатлением, а в наших ребяческих играх – бессознательно подражал его полюбившимся героям. Так – после фильма «Поэт и царь» я по утрам, едва проснувшись, поднимался в постели и, как раненный Пушкин, долго целился в воображаемого, ненавистного Дантеса… Мне страстно хотелось застрелить Дантеса, всегда тянуло попасть туда, в пространство фильма, и не играть там какую-то роль (я об этом еще не имел представления), а просто находиться там, общаться с его персонажами…

Еще в мой дошкольный период к нам, на второй этаж нашего дома, поселили сосланного за что-то из Зеленского. Это был высокий, красивый, обаятельный и добрый человек, всегда веселый и деятельный. Но он очень скучал по оставленным в Москве жене и дочери и, очевидно, чтобы хоть немного утолить тоску по дочери, стал заниматься со мной по утрам, учить читать, писать, считать… Однажды он поручил мне выучить наизусть одно стихотворение и, когда у нас собрались наши сельские гости, он спрятал меня за большую русскую печь и громко объявил:

 – Сейчас перед вами выступит артист Вена Панов. Он продекламирует вам стихотворение. Похлопайте ему!

И мужики, сидящие за столом, стали громко хлопать своими большими, тяжелыми ладонями, а я, страшно волнуясь, вышел из-за печи, поднялся на вторую ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, и оттуда, срывающимся голосом, но громко, прочел заученное стихотворение. Оно было о молодом рабочем. До сих пор помню две последние строчки:

…Буду синюю блузу носить,
А в кармане – газету!

Произнося эти строки, я высоко поднял руку со сложенной газетой, которую заранее дал мне Давид Маркович. Мужики снова захлопали, я поклонился им, побыстрей положил газету на стол и выбежал на улицу, к беззаботно играющей детворе… Так состоялось мое первое публичное выступление, так впервые, хоть и в шутку, я был назван артистом, но ничего, кроме ужаса преодоления стеснительности, все это в моей душе не оставило…

Когда я начал учиться уже в четвертом классе нашей школы, нам задали выучить пушкинское «Уж небо осенью дышало…» А осень, действительно, наступила уже, была красивой и грустной, жалко было пролетевшего лета – и меня захватили пушкинские слова, захотелось вложить в них мое настроение. Но я боялся, что ребята будут смеяться, если я начну декламировать «с выражением». И я откровенно попросил их перед уроком:

 – Ребята, вы только не смейтесь, если меня вызовут рассказать стихотворение…

Меня учительница вызвала, и я, с усилием проглотив свою проклятую застенчивость, начал читать. Класс замер… Это подхлестнуло меня, я обнаглел и прочел стихи так, как мне хотелось. Учительница с удивлением смотрела на меня, потом сдержанно похвалила, а впоследствии поручила мне и еще старательной, тихой ученице Куклиной читать вслух, по очереди, на уроках литературы, книгу «Рыжик» Свирского. Читали мы почти весь учебный год. Одноклассникам это чтение нравилось, история мальчика-сироты захватила всех, а меня и Куклину – в первую очередь. И было жаль, когда книга подошла к концу. Но и это необычное чтение не породило во мне актерских мечтаний – очевидно потому, что я не знал, что это такое – «актер», «артист», «театр»…

2

В селе нашем произошла неожиданная беда – оно почти полностью сгорело в страшном пожаре. Сгорел и наш двухэтажный дом. В малюсенькой избушке, которую отец собрал из чьей-то бани, трудно было разместиться немалой нашей семье, и старшие сестры мои стали разъезжаться. Одна из них, Фаина, с которой мы очень дружили, увезла меня с собой в Барнаул, чтобы я там доучился в школе. И там, когда я учился уже в девятом классе – я впервые попал на театральный спектакль…

Сестра смогла купить мне билет только на галерку. Зато сверху я хорошо видел всю сцену – площадь перед Зимним дворцом, солдат в шинелях, затем коридор в Смольном, и вдруг появился живой Ленин… Это поразило меня, как будто произошло оживление исторической личности. И совершал такое чудо театр!..

До сих пор я видел только кино, оно завораживало, но было только игрою света и тени, а тут – двигались по сцене живые люди! И все же – пока к ним не тянуло, кроме рисования появилось новое сильное увлечение – поманила романтика странствий по горам и лесам, романтика геологоразведки…

Во время зимних каникул я поехал в Новосибирск, к другой сестре, Марии. Она и муж ее Миша (так всю жизнь ласково называли мы его) по моему виду поняли, что нам с Фаиной, на ее зарплату, приходится не сладко, решили оставить меня у себя в Новосибирске и срочно оформили мой перевод в новосибирскую школу №79…

Так я стал новосибирцем и начал изредка ходить на спектакли ТЮЗа. Пока это было просто развлечением. Но вот я попал на спектакль «Сказка» Михаила Светлова, в нем действовали геологоразведчики, артисты свободно жили той жизнью, о которой я мечтал… Но я их же видел и в других спектаклях – там они «воевали» в «гражданской войне» («Как закалялась сталь»), дрались на шпагах в «эпохе Возрождения» («Ромео и Джульетта»), и мне с горечью подумалось: вот стану я геологом-разведчиком, и это одно – на всю жизнь. А они, артисты, уже стали «геологами», на другой день – «участниками гражданской войны», на третий – станут «жителями» другой, далекой и романтической эпохи… И так – всю жизнь будут путешествовать по временам и странам, в разных профессиях и обличиях, с разными – такими яркими! – характерами…

Я, конечно, понимал, что это была всего лишь игра, но как она походила на настоящую жизнь…И позавидовал я им, и родилась мечта – стать актером.

В фойе театра красовались рисунки школьников – сцены из спектаклей, актеры в ролях. Рисунки постоянно менялись. А я ведь тоже мог рисовать, даже хотел стать художником…

И я каким-то чудом преодолел свою застенчивость и сделал свой первый решительный шаг к театру – обратился к заведующей педагогической частью театра. Сказал просто – что тоже хочу рисовать артистов. Она дала мне фотоснимки спектаклей – и я дома перерисовал их акварелью и цветными карандашами. Я вложил в рисунки всю свою душу, захваченную театром. Рисунки понравились заведующей, она стала помещать их в общей выставке, давала мне новые снимки. А когда узнала, что у меня нет денег на театральные билеты и я не могу смотреть все спектакли – она добилась для меня разрешения свободно приходить не только на спектакли, но и на генеральные репетиции, чтобы я мог видеть то, что потом рисовал.

Я на всю жизнь благодарен ей, тогда уже немолодой женщине, тихой, немногословной, вероятно – тоже влюбленной в театр…

Однажды она сказала мне:

 – Тебя хочет видеть Зайнаб Викентьевна Новик.

Это была актриса-травести, невысокого роста, утонченного изящества и красоты, в которой удивительно сочетались трогательная женственность и мальчишеское озорство. Конечно же, она была одной  из наших любимиц...

Наша встреча состоялась в кабинете заведующей.

Зайнаб Викентьевна сидела за столом, напротив меня, рассматривала меня своими восточно-темными глазами и расспрашивала – о чем я мечтаю, кем хочу стать. Мне стыдно было признаться, что я хочу быть актером, и я сказал:

 – Хочу стать театральным художником.

Она удивилась:

 – Зачем театральным? У вас так хорошо получаются лица, с такими живыми глазами.

И попросила меня повторить специально для нее рисунок, который я только что нарисовал для выставки. Это был ее портрет из недавней премьеры. Конечно, я исполнил ее просьбу с особым настроем и тщательностью…

3

Вторым моим решительным шагом к будущей профессии было вступление в драматический коллектив при Доме художественного воспитания детей (ДХВД), который находился на втором этаже того же здания, где размещался театр.

При вступлении я прочитал стихотворение Маяковского. Конечно, был зажат моей проклятой стеснительностью и читал плохо, но руководительница коллектива позволила мне посещать занятия и репетиции, а весной даже ввела в спектакль «Таня» Арбузова на бессловесный эпизод буфетчика-китайца. Я всего лишь разносил посетителям их заказы…

На следующем нашем занятии, когда все вместе обсуждали прошедший спектакль и делали друг другу замечания, Нина Мамаева сказала, указав на меня:

 – А вот он ничего не играл, просто исполнял работу буфетчика – и получилось хорошо, правдиво…

Это было первой похвалой за мое первое участие в «настоящем» спектакле. Ни за что, конечно, но все-таки…

Нина Мамаева! После войны она стала знаменитостью, народной артисткой Советского Союза…

Драматический коллектив состоял из двух групп – старшей и младшей. Я, как десятиклассник, попал в старшую группу. Руководила ею бывшая актриса Петухова. Она была внучкой генерала Кондратенко, героя прославленной обороны Порт-Артура, но тогда скрывала свое родство с бывшим царским генералом. Узнал я об этом уже в 1954 году, когда играл роль ее замечательного деда в спектакле «Порт-Артур» в Тюменском облдрамтеатре. А рассказал мне все это режиссер , тогда приехавший к нам на работу из Новосибирска…

Состав нашей группы был очень талантлив. Но шел 1941 год, в июне началась война, и почти все эти ребята погибли на фронте.

С одним из сохранившихся, с Борисом Суховым, я встретился во Владивостоке во второй половине пятидесятых годов, – он был артистом Краевого драмтеатра. Конечно, вспоминали Новосибирск и наш ДХВД, и я напомнил ему, как однажды мы вместе смотрели тюзовского «Скупого» Мольера, я реагировал бурно, несдержанно, а он сидел сосредоточенный и сказал мне тихо:

 – Хочу играть в театре, где бы ставили одного Мольера…

Такого театра он не нашел, да и искал ли. Из Владивостока он уехал в Севастополь, оттуда в какой-то закрытый город, и там его путь прекратился…

Когда я сыграл Яго и Гамлета, я повторил его фразу в своем варианте: «Хочу играть одного Шекспира…» Конечно, это был отголосок нашего мальчишества.

Да, нашим парням, в основном, не повезло, а из девушек, кроме Нины Мамаевой, еще одна попала в знаменитости, сыграв роль Любки Шевцовой в кинофильме Герасимова «Молодая гвардия». Инна Макарова стала в пятидесятых и шестидесятых годах одной из самых популярных актрис Советского Союза…

Мой третий решительный шаг к театру был сделан уже после войны, когда я добился демобилизации (молодого офицера не хотели отпускать из армии) и поступил в студию при Русском театре города Дзауджикау (Владикавказа). Привела меня туда из драмкружка при Доме офицеров, которым она руководила, Валентина Александровна Шаванова, актриса этого театра, заслуженная артистка СОАССР.

Это произошло летом 1947 года, и с тех пор театр стал моим домом, моим жизненным пространством.

ЛИХА БЕДА-НАЧАЛО

1

Прежде чем рассказать о «лихой беде своего начала», я хочу хоть немного поведать о городе, в который меня каким-то чудом привела судьба моя.

Встреча в армии с сестрой Фаиной. 1944 г.

А чудом этим было назначение меня, молодого лейтенанта, в апреле 1944 года на службу в 10-й Отдельный автомобильный учебный полк. Этот полк был переведен сюда из-под Ленинграда, после прорыва блокады, где обеспечивал деятельность прославленной  Дороги жизни, проложенной по льду Ладожского озера. Полк состоял не только из ассов-водителей, но и из интеллигенции – технической и творческой. Я в нем познакомился с ленинградскими актерами, танцовщиками, музыкантами, даже с композитором Соловьевым, но не Седым… Замечательные ребята, они тепло приняли меня в свою среду, не обращая внимания на мое офицерское звание (они все были рядовыми), я запросто бывал на их репетициях. Это подогревало мою страсть к театру, было своеобразной ступенькой приближения к нему. При полку был организован свой джаз-оркестр, пели в нем бывшая солистка Большого театра Лидия Петровна Дорошенко и молодая девушка, вольнонаемный писарь из штаба полка…

Лидия Петровна до войны была звездой Киевской оперы, она и подруга ее Зоя Гайдай украшали театр своей вокальной одаренностью. вышла замуж, мужа ее перевели на работу в Москву, она переехала с ним, очень успешно дебютировала в Большом театре, но… Мужа ее вскоре арестовали, как врага народа, а ей предложили покинуть Большой театр. В таком страшном положении застало ее начало войны… Не знаю подробностей, как это происходило, но, видимо, поклонник ее еще по Киевской опере, командир полка полковник Трубченко принял ее солисткой в свой полковой джаз, то есть – материально обеспечил ее дальнейшую жизнь. Когда закончилась война и в городе возродилось Музыкальное училище – она стала одним из вокальных педагогов… У меня с ней были очень теплые, дружеские отношения, несмотря на большую разницу в возрасте. Одинокая женщина, щедро одаренная природой, но со сломанной судьбой, она, вероятно, видела во мне никогда не бывшего у нее сына… В Музыкальном училище она взяла меня в свой класс, занималась со мной с особым вниманием, но сама она имела от природы поставленный голос, объяснить процесс дыхания и пения логически не могла, действовала собственным примером, то есть пела (а пела она великолепно!), девчонки легко схватывали ее манеру и технику, а мне, мужчине, это не давалось… И я пользовался теми навыками, которые успел получить от первой моей преподавательницы , имевшей большой педагогический опыт. Лидия Петровна принимала это легко и бесспорно и обращала больше внимания на художественную выразительность и душевную наполненность моего пения…