Николай Фёдорович Фёдоров. Асхабадская полемика (стр. 4 )

Эти опасения подхватывают и другие читатели газеты. 21 февраля «Асхабад» печатает сразу два полемических материала на эту тему.  Р. пишет «По поводу статьи "О свободе совести"», упрекая «***» в малообоснованной аргументации, произвольном и «крайне одностороннем» толковании проблемы. Идея единой высшей религиозной истины, которую должны принять все, отказавшись от блуждания среди различных верований, Г. Р. непонятна до конца, кажется условной, никак не общеобязательной. В «Открытом письме к автору статьи "О свободе совести" (в № 8 газеты "Асхабад")» за подписью Z говорится о том, что вопрос о свободе совести — вопрос исключительно юридический, а отрицание такой свободы ведет к принуждению и лицемерию. «Неужели вы желали бы, чтобы нас, читателей ваших статей, заставили исповедывать (вслух, по крайней мере) ваши взгляды, неужели они, взгляды, от этого в ваших или наших глазах стали бы истиннее? Зачем вам принуждение, уголовная репрессия? Разве дело общего спасения от этого выиграет?» — эти и другие законные и вполне искренние вопросы корреспондента, очевидно, подействовали на Федорова, и в последующих выступлениях в газете максималистский, действительный лишь совсем для другого, «совершеннолетнего» состояния общества взгляд на свободу совести им активно уже не проводился.

Между тем полемика продолжалась. Через неделю, 28 февраля 1902 г., Pensoso публикует очередную статью «Ада Негри и воскрешение умерших». Дело в том, что Федоров, стремясь поначалу к доброжелательному диалогу с асхабадским публицистом, в статье «По поводу полемики о "Блаженной жизни"» специально упомянул об итальянской поэтессе, «властительнице дум г‑на Pensoso», и даже через В. А. Кожевникова просил Петерсона предпослать статье «какой-либо поэтический эпиграф» из ее стихотворений (см. письмо В. А.  П. Петерсону от 01.01.01: Т. IV наст. изд., с. 625-626). В связи с ее творчеством мыслитель поставил вопрос о жизни и смерти, указав на то, что он глубже вопроса о богатых и бедных, который, по трактовке Pensoso, так волновал Аду Негри. В. А. Кожевниковым же, очевидно, не без ведома Федорова, была написана статья «Поэтесса вдумчивой скорби», в которой он показывал, что художественное мировоззрение Ады Негри не ограничивается одной лишь идеей социального протеста, что в ее лирике явственно слышны отзвуки «вечных вопросов» человеческого существования. Владимир Александрович хотел, по его словам, «дать понять г. Рубио (настоящая фамилия Pensoso. — Сост.), что даже в своей любимой поэтессе он мог бы найти очень ясные намеки на то, в чем должна заключаться "блаженная жизнь"» (там же, с. 625). Статья была опубликована 20 февраля 1902 г. в № 51 газеты «Асхабад». Однако усилия Федорова и Кожевникова установить мостик понимания с Pensoso не увенчались успехом. В вышеуказанной статье он решительно не согласился с тем, что «Ада Негри одинаково с его возражателями решает вопрос о блаженной жизни». Поэтесса, утверждал Pensoso, если и скорбит о смерти, то только отдельных избранных, «отдавших свою жизнь за свободу», она — певец страждущего, обездоленного большинства, рабочего люда и ее не волнуют страдания и конец «тех, кто живет чужими трудами», тех, кого она называет «parassiti inutili» — «бесполезные паразиты». Да, трудно было принять логику всеобщего спасения, взгляд на натуральные природные бедствия всех без исключения смертных, тем более в эпоху торжества разделительного, исключительно социального подхода к проблеме зла. «Идеалы поэтессы прекрасны, заманчивы, но нисколько не подтверждают взглядов моих возражателей, ставящих целью жизни воскрешение умерших, чтобы разместить их на иных мирах для блаженной жизни при условии недопущения на сей земле свободы на рознь, т. е. свободы совести», — иронизирует Pensoso.

Насчет выражения «Блаженная жизнь» Федоров решительно объясняется в статье «По поводу статей г‑на Pensoso "Блаженная жизнь" и "Кругом да около"» («Асхабад», 3 марта 1902, № 62). Здесь он критикует утверждение Петерсона, что вопрос о цели жизни вовсе не существовал бы, если бы не было отрицательного и горестного в жизни. Блаженство в таком понимании — лишь отсутствие страдания и смерти, а не нечто действительно положительное. «На самом же деле истинное блаженство заключается в труде познания и воссоздания жизни». Оно вовсе не пассивно-расслабленно, не есть гедонистическое ублажение чувственной сферы человека, его надо понимать всеобъемлюще и творчески-активно: это и «блаженство ума, достигшего полноты знания целой вселенной, и блаженство чувства, соединяющего все поколения человеческого рода, и, наконец, блаженство воли — в управлении слепою силою, проявляющеюся во всех мирах». Федоров пытается в каждом своем выступлении уточнить свой идеал, исправить то поверхностное о нем впечатление, которое составили себе его оппоненты. Так, он успокаивает и тех, кто полагает, что поместить науку под эгиду религии значит ограничить ее свободу и размах. Напротив, религионизация знания вовсе не означает поставления каких-то ему пределов, но — расширение в бесконечность, на задачи вселенские. И не просто расквартировать воскрешенные поколения в других мирах — цель всечеловеческого, всемирного дела, а сделать эти миры сознательными и управляемыми.

Через три дня, 6 марта, Pensoso отвечает «Авторам статей о воскрешении». Он констатирует отсутствие полного единомыслия в вопросе о «блаженной жизни» среди самих авторов теории воскрешения. Опять-таки указывает, что вопросы «для чего блаженная жизнь и в чем блаженство» московским автором не разрешены. Вникнуть в органически чуждую ему мысль «московского автора» Pensoso даже не пытается, а ограничивается упреками в туманности изложения, которые неоднократно высказывались им еще по поводу «Самодержавия». Вновь презрительно звучит слово «апокрифический» — зачем, мол, ссылаться «на какие-то апокрифические "Пасхальные вопросы"» и не пора ли автору изложить «нам простую истину, отказавшись от иносказаний, апокрифов и от противоречий самому себе».

Кстати, в том же номере газеты, на предыдущей странице Pensoso помещает свой перевод статьи Дж. Маззини «Смерти нет», — явно с полемической оглядкой на Федорова и Петерсона. «Я убедился, глубоко убежден, что смерти нет, — писал Маззини, — жизнь не может быть иная, как только вечная; беспредельное развитие есть закон жизни. [...] Я тосковал и еще продолжаю тосковать, но никогда не терял надежды, чувствуя святость смерти. Чувствовал, как во мне нарождалась новая потребность любить. Чувствовал, что не должен никогда забывать дорогих сердцу, что должен становиться лучшим, более любвеобильным к другим, более деятельным при исполнении своего долга, для их и для моего блага. Чувствовал, как они были бы огорчены, если бы я поступал иначе. Чувствовал, как своими действиями я должен скорей исполнять заветы истинной любви, горячей любви здесь на земле» («Асхабад», 6 марта 1902, № 65).

Так, несмотря на усилия Федорова и Петерсона, непонимание «учения о воскрешении» нарастало. Не удержался от легкой иронии даже П. Я. Циркунов, отношение которого к этому учению во всяком случае было заинтересованным и серьезным, несмотря на то, что он и выступал на страницах газеты с сомнениями и возражениями. В статье «У сиротки-подкидыша», посвященной проблеме подкидывания детей (для Асхабада она была в те годы весьма актуальной, местные газеты периодически сообщали о случаях оставления детей у порога чужих домов) он, говоря о необходимости устройства в каждом городе «детских яслей для приема нелегальных детей», замечал: «В противном случае, нам придется ожидать, когда подкидывание детей, может, и само прекратится... в то время, когда, по учению Л. Н. Толстого, на земле водворится Царствие Божие, или, по идее безыменного автора ("Асхабад", № 62 с<его> г<ода>), пока люди не овладеют вполне космическими силами природы, не исполнят долга воскрешения праотцев и сами не сделаются бессмертными, но неспособными к деторождению, т. е. когда некого будет подкидывать» («Асхабад», 7 марта 1902, № 66). И хотя сказано это было, как говорится, «ради красного словца», но в общую атмосферу неприятия и насмешки, созданную статьями Pensoso, вносило свою лепту вольно или невольно.

8 марта по поводу второго этапа полемики не преминула высказаться Е. М. Крас-ская (см. о ней в преамбуле к «Самодержавию» — Т. II наст. изд., с. 440-441). В статье «Еще по поводу полемики между *** и Pensoso» она изложила свое собственное понимание бессмертия, демонстрируя весьма распространенные верования, где и бессмертие души, и космическое восхождение душ, и бесконечное их круговращение, когда земное воплощение становится лишь кратковременным пристанищем. Но на такую среднеарифметическую «теософскую» болтовню Н. Ф. Федоров и Н. П. Петерсон не сочли необходимым отвечать.

Асхабадская полемика, тон в которой задавал Pensoso, постепенно заходила в тупик. И если, посылая Петерсону статьи «По поводу полемики о "Блаженной жизни"» и «По поводу статей г‑на Pensoso "Блаженная жизнь" и "Кругом да около"», Федоров еще надеялся убедить своего главного оппонента и в письме от 01.01.01 г. через посредство В. А. Кожевникова давал подробные советы, как лучше вести диалог с ним, то, получив от Николая Павловича статью Pensoso «Свобода на рознь» и находя, «что этот господин ведет полемику крайне недобросовестно» (Т. IV наст. изд., с. 456), со своей стороны решил прекратить публичные объяснения с ним. 3 марта Н. Ф. Федоров и В. А. Кожевников сообщают Николаю Павловичу об этом решении, одновременно подчеркивая, что это их личный выбор, и Петерсон волен сам решать, продолжать ли ему со своей стороны спор с Pensoso или нет (на случай, если бы Петерсон выбрал первое, в том же письме набросано несколько ответных реплик). Присланная при этом письме статья «Последнее слово к г‑ну Pensoso» была опубликована в «Асхабаде» 19 марта. Ее предваряло обширное «Письмо в редакцию» Н. П. Петерсона: в нем Николай Павлович отводил упреки в каком бы то ни было принуждении людей к «общему делу», а главное, призывал буквально и просто понимать учение о воскрешении, не отыскивая в нем апокрифов и иносказаний. На принципе исключительного доброволия, «добровольного согласия» на участие или неучастие в деле воскрешения и преображения мира настаивал и сам Федоров в своем «Последнем слове...». Главная его надежда — на примирение теоретических споров, разнообразных верований и мнений именно в одном, кровно касающемся всех Деле. Бесконечная полемика, эта «война словесная, чернильная, жалкая, но душегубительная», к миру не ведет, и он ее прекращает.

И действительно, Федоров свое слово сдержал. На следующий день, 20 марта, была опубликована присланная вместе с ответом Pensoso статья «Несколько слов о Ницше», а 31 марта — подводящая итог уже всей «асхабадской истории» статья «Полемика и война, или "О двух войнах"», где мыслитель оценил состояние бесконечной и бесплодной полемики, никого не убеждающей, а усиливающей рознь и ненависть, находящиеся «в теснейшей связи с войной или борьбой в обширном смысле», как принадлежность «несовершеннолетнего» состояния человечества, и призвал «обратить спор в разговор или совещание», которое будет искать пути к умиротворению. Причем почин здесь, по его мнению, должна была положить именно журналистика, имеющая дело со словом, в котором — великая сила: ее долг «очнуться, пробудиться» и «дать отчет в самых основных причинах войны и полемики»; сознав зло розни, призвать к соединению.

Впрочем, г-н Pensoso вовсе не собирался последовать призыву «московского автора». 7 апреля (№ 97 «Асхабада») он отвечает ему новой разгромной статьей «Свобода на ложь», в которую вкладывает весь свой саркастический талант. По новому учению, «свобода личного понимания и истолкования есть свобода на ложь» — что ж, он, Pensoso, готов это допустить, но чем тогда является само это учение, как не «личным истолкованием и пониманием, следовательно той же "свободой на ложь"»? И к чему нелепый пассаж о несовершеннолетии республик и конституций? Автор, заявляет Pensoso, грешит «полным игнорированием [...] истории и текущей жизни». Он «заботится о воскрешении мертвых и забывает настоятельные нужды живых. Поэтому его учение есть учение "в жизни место", выражаясь его странным слогом».

Параллельно полемике с Pensoso Федоров и Петерсон отвечали «Г. Р.» и «Z». Еще 3 марта в письме в редакцию, предварявшем публикацию статьи «По поводу статей г‑на Pensoso "Блаженная жизнь" и "Кругом да около"», Петерсон замечал: «После статьи "Свобода на рознь" с самим г‑ном Pensoso никаких разговоров, очевидно, быть не может, потому что ему так дорога свобода на рознь, что ни о чем общем у людей он и слушать не хочет и пропускает мимо ушей все, что бы ни говорили те, для которых дорого именно это общее, для которых важнее всего долг, обязанность, а не свобода, которая в сущности пустой сосуд и его можно наполнить всем, чем угодно, и не права, которые без ссор и борьбы не живут, — ответ же на статьи, помещенные в № 52-м газеты, составит предмет особой статьи». 17 марта Федоров и Кожевников вместе со своим письмом послали Николаю Павловичу «несколько ответных слов на статью "Открытое письмо" (в № 52‑м)», оставив на его усмотрение, отдавать заметку в печать или нет (Т. IV наст. изд., с. 45марта в традиционном уже «Письме в редакцию», сопровождавшем на этот раз статью Федорова «Полемика и война», Петерсон высказывается по поводу статей «Г. Р.» и «Z». Свой отказ от намерения писать особую полемическую статью публицист мотивирует тем, что в напечатанных ранее московских статьях уже очерчен с достаточной полнотой взгляд на вопрос о свободе совести, к которому и он, Петерсон, всецело присоединяется. Однако несколько дополнительных слов сказать все же считает нужным. Далее вновь критикуется распространенный, по мнению Петерсона, среди интеллигенции взгляд на религию как на «нечто несущественное, не имеющее никакого практического значения», как на «нечто такое, чем каждый человек может заниматься совершенно независимо от всех других людей, — какую бы религию я ни исповедывал, это никого, кроме меня, не касается, как и меня не касается, какую бы религию ни исповедывал всякий другой человек, кто бы он ни был, ближний ли он мне или дальний». К счастью, «громадному большинству людей» свойственен все-таки иной взгляд: в религии видится им «разрешение вопроса о смысле и цели существования», то, что «дает направление всей жизни человека». «По мнению же, которое принадлежит пока еще очень и очень немногим, религия есть общее дело всего рода человеческого, содержание которому дает наш долг к отцам, исполнение же этого долга требует всей жизни всех людей, требует всей науки, как совокупности всех наук, всего искусства, как совокупности всех искусств, и что же может значить при исполнении этого долга свобода совести?» «Что же касается многоуважаемого автора открытого письма, напечатанного в том же № 52-м "Асхабада", — продолжает далее Петерсон, — то из впоследствии напечатанных статей и из наших с ним бесед он уже убедился, что мы, видящие спасение только в общем для всех людей деле всеобщего воскрешения, ни о каком насилии никогда не помышляли, и отвергая свободу на рознь, мы желаем и стремимся к всеобщему согласию, но только добровольному, и надеемся достигнуть этого добровольного согласия, потому что приглашаем к делу, которое, будучи общим для всех, есть родное и бесконечно дорогое для каждого». Плодотворный исход бесед с г‑ном «Z», вероятно, и послужил причиной того, что написанная Федоровым по поводу его статьи заметка в печати так и не появилась.

2 апреля «Г. Р.» выступил на страницах «Асхабада» со статьей «Полемика по необходимости» (№ 92). Он не согласился с утверждением Петерсона, что свобода совести фактически сводится к «свободе не исповедывать никакой религии», назвав его рассуждения казуистическими. При этом «Г. Р.» подчеркнул, что обсуждать вопрос «что есть религия?» лично он не берется, признавая же «свободу не исповедывать никакой религии», тем не менее считает, что «внешнее исполнение обрядов государственной или господствующей религии не только возможно, но зачастую обязательно для каждого отдельного члена государства по силе положения вещей и вне зависимости его религиозного "я"», — заметим: именно это г‑н Pensoso в своих статьях называл «фарисейством». В отношении же статей Федорова «Г. Р.» отказался высказаться по существу, сославшись на «крайнюю неясность изложения», странную логику автора, который простым, давно известным понятиям дает неожиданные и мало понятные определения. «Какое же отношение журнальная полемика между двумя людьми может иметь к их отцам и причем тут сыновский долг?!» — восклицает «Г. Р.» по поводу статьи Федорова «Полемика и война».

Во второй половине марта 1902 г. В. А. Кожевников высылает Н. П. Петерсону последнюю заметку Федорова, предназначавшуюся для «Асхабада». Она была посвящена краткому разбору работы М. М. Тареева «Смысл и цель жизни». «Нам кажется, — пояснялось в сопроводительном письме, — напечатание посылаемой Вам краткой заметки было бы полезно как указание на то, что вопрос о цели и смысле жизни, и притом решаемый путем воскресения, не есть личное произведение, а потребность времени, что он возникает у разных лиц, независимо друг от друга» (Т. IV наст. изд., с. 461). Петерсон отвечал 7 апреля обещанием воспользоваться «этою заметкою для напечатания ее в "Асхабаде"» (там же, с. 619) и спустя две недели выступил в газете с большой статьей «Еще о смысле и цели». Первая и большая часть статьи начиналась разбором романа Боборыкина «Исповедники», затрагивавшего вопрос о свободе совести, и давала очередные разъяснения позиции «излагателей учения о воскрешении» по этому вопросу. Вторая — содержала присланную Кожевниковым заметку Федорова. На новое выступление «на старую тему» немедленно отреагировал Pensoso. Его статья «Свобода мнения» появилась 1 мая в № 121 «Асхабада». Иронически заметив, что «автор начинает уже отчасти признавать свободу "сметь свое суждение иметь"», публицист не согласился с тем пониманием христианства, которое, следуя идеям Федорова, представил в своей статье Петерсон (выделение «культа предков» как важнейшей составляющей христианской религии, указание на центральность идеи воскресения и т. д.), и противопоставил ему общегуманистическое истолкование «благой вести»: «Если бы автор проникся духом Евангелия, проникся бы братским чувством, то мечтал бы, конечно, не об отце и детях, а о таком устройстве общества, когда управляющие и управляемые — братья, равноправные братья». При этом Pensoso критически отозвался и о позиции Тареева: «...г. Тареев забыл совсем о делах, необходимых для оживления веры. Ведь нельзя забывать, что человек прежде всего живет и что пост и молитва не дают ответа, как человек живет и хорошо ли он живет. Пост и молитва — дело личное. Сама же жизнь, отношение к другим, долженствующее быть любовным, это и есть дело, оживляющее веру. Любовное отношение к другим — это истинное благочестие. Удивительно, как это люди читают Евангелие и не понимают его».

Статьей «Еще о смысле и цели» и ответом Pensoso асхабадская полемика 1901—1902 гг. завершилась. Федоров не стремился к ее продолжению. Его отношение к ней, двойственное с самого начала, на протяжении зимы и весны 1902 г. все отчетливее приобретало негативный оттенок. Неспособность и нежелание оппонентов вникнуть в логику его мысли порождали ощущение безнадежности, а неоднократно звучавшие на страницах газеты упреки в неясности изложения, странности языка, во многочисленных якобы нелепостях внушали сомнения в собственной способности донести до читателя дорогие ему идеи. Параллельно крепло убеждение в ошибочности фрагментарного изложения учения «всеобщего дела» («печатания отдельных статеек»), что неизбежно приводило к его непониманию и искажению. Эта мысль неоднократно звучала в письмах Федорова и Кожевникова к Петерсону. Внимая приводимым ими доводам, Петерсон предлагал даже начать печатание на страницах «Асхабада» всего корпуса сочинений мыслителя, и прежде всего «Записки от неученых к ученым», однако исполнить данный план не удалось: «...для этого требуется предварительно привести все в порядок, а мы все простираемся в даль» (письмо от 3 марта 1902 — Т. IV наст. изд., с. 457). Возникла мысль опубликовать хотя бы «Пасхальные вопросы» (будущий «Супраморализм»), но и они, по словам Федорова и Кожевникова, требовали еще предварительной доработки и переписки набело (там же). Так что более ни одной статьи Федорова в «Асхабаде» не появилось. Не продолжал полемики и Петерсон. Отчасти, вероятно, его убедили доводы Федорова в пользу того, что «пора покончить с мелкими статьями, от которых большого толку быть едва ли может» (письмо от 01.01.01 — там же, с. 459). Отчасти — сыграло роль нежелание обострять отношения с Николаем Федоровичем возможными ошибками и неточностями в изложении учения: в мае 1902 г. между учителем и учеником возобновилась переписка и Петерсон по приглашению Федорова собирался ехать в Москву, чтобы содействовать окончательному приведению в порядок его трудов. Впрочем, отказавшись от продолжения полемики, Федоров все-таки надеялся хоть на какой-то понимающий отклик. В письме к Н. П. Петерсону 31 мая 1902 г. он спрашивал: «Мне известны печатные отзывы о статьях, помещенных Вами в газете "Асхабад". Желательно было бы знать словесные отзывы разных лиц, а в особенности духовенства, если таковые были и если Вам приходилось слышать. Припомните и, если можно, напишите. Быть может, словесные возражения были дельнее печатных» (там же, с. 467).

Надо сказать, что семена «асхабадских статей» кое-какие, пускай и редкие, всходы все-таки дали. Знакомство с учением «всеобщего дела» через эти публикации и через личные беседы с Петерсоном в целом оказало серьезное влияние на П. Я. Циркунова, который хотя и не разделял его целиком, но относился со вниманием и интересом и глубоко воспринял, например, федоровскую идею «общества по типу Троицы», призыв к христианизации всех сторон жизни и деятельности людей. П. Я. Циркунов внимательно следил за полемикой и через полтора месяца после ее завершения в своей постоянной рубрике на страницах «Асхабада» «Из размышлений старого мечтателя» дал собственное ее резюме. Его статья, появившаяся 15 июня 1902 г. в 166 номере газеты, начиналась с толкования нравственного смысла дня Пятидесятницы (иначе — дня Св. Троицы): он состоит в «усыновлении человека Богу», и задача людей — «быть детьми Божиими не по плотскому рождению, а по духу», стремиться «здесь, на земле [...] сделаться совершенными, как совершен Отец Небесный». Статья утверждала необходимость для человека и человечества цели, превосходящей его нынешнюю природу, указывала, что такую цель дает только религия, а именно христианство, выдвинувшее перед человечеством высочайший идеал. Писал о том, что церковь (речь в данном случае шла о православной церкви), чтобы противостоять нарастающему в обществе духовному шатанию, индифферентизму и неверию, сама должна обновиться, отказаться от формализма, должна быть не «ведомством православного исповедания», а реальной духовной силой, ведущей человека по пути обожения. В связи с этим П. Я. Циркунов и вспоминал о «новой религиозной идее, высказанной в десятках нумеров газеты "Асхабад" в прошлом и текущем годах в ряде статей под заглавием "Самодержавие", "К пересмотру нашего образования" и проч.

Авторы этих статей, — продолжал он далее, — исходя из завета Спасителя людям быть едино с Ним и совершенными, как Отец Небесный, — высказали идею, что совершенство это находится в руках самих людей и может быть достигнуто, если все силы и помышления людей, под отеческим руководством самодержца, будут направлены к покорению космических сил природы, к торжественной победе человеческого разума над слепой и мертвой "природой"; к обращению верований, чаяний и ожиданий в практическое дело религии, так как спасение рода человеческого хотя и зависит от милосердия Творца, но тем не менее оно находится в полной зависимости и от свободной воли спасающихся. Такими соединенными усилиями в деле религии и в борьбе с природою человечество может достигнуть воскрешения праотцев и собственного бессмертия.

Согласна ли эта идея с Евангельским откровением и верна ли сама по себе, я не вижу надобности разбирать. Но уже одна попытка авторов направить человеческую мысль к уяснению цели и смысла жизни достойна внимания как христианина, так и всякого мыслящего человека, а тем более должна она заинтересовать представителей церкви, — духовных руководителей и наставников. Воскрешение праотцев и собственное бессмертие — такая величественная и грандиозная задача, над осуществлением которой следует поразмыслить и потрудиться каждому смертному, ибо величайшее зло на земле — это смерть живущего. В культе воскрешения праотцев есть что-то бодрящее для человеческого духа: может быть, культ этот на деле и не осуществим, как и человеческое стремление к идеалу совершенства, но все же он представляет грандиозную картину человеческого труда, направленного к грандиозной, животворящей цели.

Против идеи авторов этих статей появилась полемика со стороны одного представителя науки, под именем Pensoso, но не против коренной догмы этой идеи, а по деталям: о свободе совести, о блаженной жизни и т. п. Местное же наше духовенство или не поинтересовалось прочитать статей авторов культа воскрешения праотцев, или же прочитало, но не нашло почему-то возможным высказать свое мнение, которого многие из читателей "Асхабада" ожидали.

От избытка сердца уста должны глаголать, а в данном случае молчание неуместно, если только в сердцах обитает избыток духовного стремления... С этими стремлениями надо серьезно считаться, их надо направлять не только чисто служебным отношением к делу церкви...»

Если говорить о позитивных итогах асхабадской полемики, то главным из них, безусловно, стала предпринятая Федоровым начиная с весны 1902 года активная работа по систематизации своих сочинений и их подготовке к печати (как говорится, «не было счастья, да несчастье помогло»). Кроме того, прямое публичное обнаружение учения дало свои поучительные уроки. Во-первых, подверглось уничтожающему испытанию убеждение Николая Федоровича, что достаточно открыто бросить призыв к «общему делу», как на него откликнутся если не все сразу, то очень многие. Во-вторых, обнаружился во многом характерный, типичный веер реакций на федоровскую идею, встали такие новые трудности для восприятия и приятия ее, с которыми необходимо было считаться в будущем. Кроме того, обсуждение «вопроса о цели и смысле жизни» явилось значимым событием в истории газеты «Асхабад». Недаром же ее редактор З. Джавров в течение столь долгого времени, с июня 1901 по апрель 1902 (не говоря уже о публикациях 1899, 1900 гг.), предоставлял страницы своего издания для статей, не только значительных по объему, но и весьма непривычных по идеям (да и по манере изложения они выбивались из привычного газетного шаблона), и уж по крайней мере должен был считать затрагиваемые в них вопросы важными и способными серьезно заинтересовать читателя. Более того, Джавров, пока длилась полемика, нет-нет да и печатал материалы, которые так или иначе находились в кругу обсуждавшихся тем. 5 января 1902 г. (№ 5) была помещена статья «Мечников о бессмертии», приводившая мнение известного ученого по поводу заявления немецкого доктора Леба, что смерть организма вызывается определенным микробом и достаточно прививок в сочетании с рациональным питанием, для того чтобы предотвратить изнашивание организма (Мечников на это заметил, что одним рациональным питанием старение остановить невозможно). 16 марта 1902 г. (№ 75) в рубрике «Научный отдел» под заглавием «Проф. И. И. Мечников о "воззрениях на человеческую природу"» было дано резюме статьи «Русского вестника», посвященной мечниковской теории ортобиоза (см. о ней примеч. 141 к «Статьям философского и эстетического содержания из III тома "Философии общего дела"» — Т. III наст. изд., с. 686—687). А 21 мая газета поместила статью «Будущее человечества», посвященную идеям Бертло о новых источниках энергии, о возможности перехода на принципиально новый тип питания, основанный на искусственном синтезе белка, что, по мнению ученого, должно открыть человеческому роду невиданные перспективы, способствовать становлению совершенного общества, в котором исчезнут преступления и вражда. Тема воскресения на страницах газеты также была затронута: в переводе отрывка из «Авесты» (см. примеч. 29) и заметке «Легенда о воскресении» (реферат статьи из «Сибирской жизни»), приводившей якутское поверье, согласно которому «мертвый должен быть так зарыт в землю, чтобы там сохранился до трубы Архангела» (потому на юге, где земля в глубине никогда не замерзает, для мертвых худо, «ведь они сгниют и от них ничего не останется») и, кроме того, услышал трубный глас, поскольку неуслышавшие будут продолжать «спать своим тяжелым сном еще на долго-долго» и лишатся радости блаженной жизни («Асхабад», 16 марта 1902, № 75).

Однако отрицательная роль асхабадской полемики также была велика. Не в последнюю очередь полемика сказалась на тяжелом эмоциональном состоянии Федорова в последние два года его жизни, что особенно явствует из сохранившихся немногих заметок личного характера (см.: Т. IV наст. изд., с. 163-164). Она обострила и без того сложные отношения с Н. П. Петерсоном, став еще одним звеном в цепи причин, поведших к окончательному разрыву между учителем и учеником (см. примеч. к письму 274 (преамбула)), явилась одним из источников внутреннего конфликта, возникшего в связи с предложением Н. Н. Черногубова издать сочинения Федорова отдельной книгой (см. примеч. 187, 188, 191 к разделу «Статьи и заметки разного содержания»).

1 Ранее опубликовано: «Асхабад», 14 февраля 1902, № 45 (без подписи); Контекст 1988, с. 309-311. В газете «Асхабад» статью предваряло «Письмо в редакцию» Н. П. Петерсона от 6 февраля, подписанное, так же как и его статьи «По поводу статей о Народном доме» и «Вопрос о смысле и цели», тремя звездочками (***). В письме он сообщал: «Вчера получил из Москвы две статьи: одна — под заглавием "По поводу полемики о блаженной жизни" и другая под заглавием "Поэтесса вдумчивой скорби". Спешу послать вам эти статьи с покорнейшею просьбой напечатать их в ближайших номерах газеты "Асхабад"».

В фонде Н. П. Петерсона в ОР РГБ сохранились: 1) черновой набросок текста статьи, сделанный рукой Н. Ф. Федорова простым карандашом и черными чернилами на сложенном вдвое небольшом листочке ( ОР РГБ, ф. 657, к. 8, ед. хр. 21); 2) текст статьи, писанный рукой В. А. Кожевникова на двойном листе и половине двойного листа с поправками и припиской Н. Ф. Федорова (к. 10, ед. хр. 18; к. 7, ед. хр. 113, лл. 5-5 об.), — именно эти листы и были присланы Кожевниковым Петерсону при письме от 01.01.01 г.; 3) фрагмент текста статьи со слов «Если г. Pensoso есть действительно писатель вдумчивый» до слов «Это будет всецельность» (автограф рукой неустановленного лица с поправками В. А. Кожевникова и Н. П. Петерсона — к. 1, ед. хр. 44, лл. 5-6 об.); 4) вырезка из газеты «Асхабад» с печатным текстом статьи (к. 2, ед. хр. 9, л. 29). Сравнение второго и третьего автографов с газетной публикацией показывает, что Петерсон при переписке присланного текста ограничился весьма немногими исправлениями, преимущественно пунктуационного характера, кроме же этого, по просьбе Федорова, добавил эпиграф к статье, а также заменил последний абзац (см. примеч. 10).

Статья печатается по тексту газетной публикации с учетом оригинала.

2 В качестве эпиграфа взяты строки стихотворения «Не смущай меня» итальянской поэтессы Ады Негри (1870—1945), вошедшего в ее сборник «Бури» (1895). Вольный прозаический перевод этих строк Н. П. Петерсон приводил в последнем абзаце статьи. Как сам отрывок стихотворения, так и перевод его был взят им из статьи В. А. Кожевникова «Поэтесса вдумчивой скорби».

3 Так в «Авесте» называется воскрешение.

4 Анна Виванти (1868—1942) — итало-английская поэтесса и писательница, автор сборника стихов «Лирика». Строка, цитируемая Федоровым, взята из ее стихотворения «Или-или» (текст стихотворения в прозаическом переводе был приведен Pensoso в его статье «Итальянская поэзия»).

5 «Жизнь не ждет» — стихотворение в прозе Pensoso (текст его см.: «Приложение», «К разделу "Асхабадская полемика"», примеч. 12).

6 Данная фраза — отчасти полемический отклик на риторический вопрос Pensoso в статье «Что такое свобода совести?»: «Неужели еще долго не поймут, что лучше немного искренне верующих и преданных своей религии людей, чем много — но не искренних, а фарисействующих и действующих под влиянием некоторых физических воздействий?» В черновике статьи по поводу этого вопроса Федоров замечал: «Не только долго, а даже никогда не поймут, и даже сам автор, у которого повернулся язык выговорить о погибели большинства, не совсем понял, что говорит. Желать остаться в меньшинстве, быть равнодушным к погибели большинства, что возможно для совсем неверующих. Свобода совести возможна только при совершенном неверии» (ОР РГБ, ф. 657, к. 8, ед. хр. 21, л. 2 об.).

7 В статье «Итальянская поэзия» Pensoso приводил следующий фрагмент стихотворения Ады Негри «Без имени»: «Я без имени. Я родилась в сырой лачуге. Моя семья — простой, черный народ. Я смеюсь над своими несчастиями и печалями, но плачу о стариках, бесприютных и голодных, плачу о невидимых для мира несчастиях...»

8 Цитата из поэмы «Кому на Руси жить хорошо».

9 В переводе с итальянского pensoso означает «вдумчивый», «задумчивый», «озабоченный чем-либо».

10 Текст этого абзаца принадлежит Н. П. Петерсону. В оригинале статья заканчивалась так: «В заключение мы должны признать себя виновными в том, что такой величайший вопрос о цели и смысле существования и способе его исполнения делаем предметом газетным, где неизбежны непонимания, недомолвки...»

11 Впервые опубликовано: «Асхабад», 3 марта 1902, № 62 (без подписи). В фонде Н. П. Петерсона сохранились: вырезка из данного номера газеты с подчеркиваниями и исправлениями, сделанными его рукой (ОР РГБ, ф. 657, к. 2, ед. хр. 9, л. 31), оригинал статьи: один — рукой В. А. Кожевникова, с исправлениями и приписками Н. Ф. Федорова и поправками и вставками Н. П. Петерсона (к. 7, ед. хр. 113, лл. 1-4 об.; к. 10, ед. хр. 16; к. 6, ед. хр. 42, лл, 2-3 об.); а также первая часть статьи — текст выполнен рукой неустановленного лица; на рукописи имеются поправки и приписки В. А. Кожевникова и исправления и вставки Н. П. Петерсона (к. 1, ед. хр. 44, лл. 1-4 об.). Судя по тому, что на обоих автографах имеется правка Н. П. Петерсона, следует предположить, что оба они были посланы ему В. А. Кожевниковым. В конце первого автографа — приписка В. А. Кожевникова: «Препровождаю Вам, глубокоуважаемый Николай Павлович, эти строки, продиктованные Н<иколаем> Ф<едорови>чем. Ждем ответа на предыдущие письма. Пользуюсь случаем пожелать Вам и уважаемому семейству Вашему всего наилучшего. Преданный  Кожевников» (к. 6, ед. хр. 42, л. 3 об.). В начале второго автографа — другая приписка В. А. Кожевникова: «По нашему мнению, в таком виде эти страницы не для печати» (к. 1, ед. хр. 44, л. 1).