Николай Фёдорович Фёдоров. Асхабадская полемика (стр. 5 )

 А. Кожевниковым текст статьи был подвергнут Петерсоном большей правке, нежели статья «По поводу полемики о "Блаженной жизни"». Правка в основном носила стилистический характер; кроме того, Петерсон добавил две сноски и сделал небольшую собственную вставку в текст (см. примеч. 14).

Текст статьи печатается по газетной публикации с учетом оригинала.

12 В «Письме в редакцию» «Асхабада», сопровождавшем публикацию статьи, Н. П. Петерсон указал, что целиком согласен с замечаниями и поправками «московского автора» и не может не признать «совершенной справедливости, совершенной верности этих поправок...» («Асхабад», 3 марта 1902, № 62).

13 Фрагмент статьи Pensoso «Блаженная жизнь», на который ссылается здесь Федоров, приведен в преамбуле (см. выше).

14 Фрагмент со слов «и это не само собою делается, а достигается трудом» до слов «как Отец ваш небесный совершен» отсутствует в оригинале и вставлен Н. П. Петерсоном.

15 «Что значит — блаженство, блаженная жизнь? Есть ли это блаженство плоти? Если так, то ислам окажется наиболее подходящей религией для автора. Есть ли это блаженство духа? Неизвестно. Скорее нет, судя по автору. Он пишет, что человеческий род должен обладать движением иных миров, "чтобы разместиться, когда все воскреснем".

Какой же тут дух и духовное блаженство. Если для размещения, когда мы воскреснем, — нужна опять материальная почва — иные миры?» (Pensoso. Блаженная жизнь // Асхабад, 3 января 1902, № 3). Подобное противопоставление воскресения духовного и материального не имело смысла в христианской концепции воскресения, на почве которой стоял и которую творчески развивал Федоров: воскресение здесь именно духовно-телесное, восстановляющее уникальное триединство тела, души и духа.

16 Мф. 22:37, 39. Сноска вставлена Н. П. Петерсоном.

17 Цитаты из статьи Н. П. Петерсона «По поводу статей о Народном доме».

18  П. Петерсона в том, что тот ограничивает вопрос о цели и смысле жизни религиозными рамками (притом, имея в виду лишь христианство) и тем, по мнению Pensoso, суживает его, публицист риторически вопрошал: «Относительно ведения вообще неужели автор до сих пор не понимает, что нельзя, стоя на одном островке (одна религия), полагать, что опираешься на всю вселенную (все религии и все знание человечества)?» (Pensoso. Кругом да около // Асхабад, 20 января 1902, № 20).

19 Еще в статье «Блаженная жизнь», указывая Петерсону, что задача «обращения слепой силы природы в управляемую разумом и чувством» вовсе не новшество и «выражена она тоже давно», Pensoso приводил выдержку из сочинения французского историка и социолога Поля Лакомба (1833—1919) «Социологические основы истории» (СПб., 1895): «Если бы вообще было позволительно думать, что природа постановила для нас какую-либо цель, то можно было бы сказать, что цель эта заключается в развитии человеческого разума. Порождаемое умственными эмоциями, слабое, мирное счастье может быть непрерывным и наполнить почти все мгновения существования. Правило искусства жить заключается в том, чтобы стремиться в значительной степени к умственным эмоциям». Петерсон в статье «Вопрос о смысле и цели» решительно не согласился с тем, что идеал человеческого существования, рисуемый Лакомбом, близок идеалу активного христианства и вообще сопоставим с ним. Сравнивать два эти идеала серьезно невозможно, подчеркнул он. — «Если же это со стороны г‑на Pensoso шутка, то в чем ее смысл?!» («Асхабад», 17 января 1902, № 17). Возражая в свою очередь Петерсону, Pensoso заявлял: «Навязывая мне какую-то шутку, автор, очевидно, недостаточно уяснил слова Лакомба, приведенные мною. Умственный труд, дающий в результате возможность "обращать слепую силу природы в управляемую разумом и чувством", доставляет человеку мирное и тихое счастие» (Pensoso. Кругом да около // Асхабад, 20 января 1902, № 20). Эти-то слова Pensoso и имеет в виду Федоров.

20 Pensoso. Кругом да около // Там же.

21 «Не понимаю, зачем автору менять свою подпись. Быть может, для того, чтобы не отвечать на мои вопросы по поводу предыдущих статей?» (там же). Под «предыдущими статьями» Pensoso имел в виду статьи Федорова и Петерсона, напечатанные в рамках первого этапа полемики, с которыми публицист активно спорил на страницах «Асхабада», — подробнее см. преамбулу к наст. разделу и преамбулу к «Самодержавию» (Т. II наст. изд., с. 439-441).

22 См. преамбулу и примеч. 19 к наст. разделу.

23 В оригинале над этими словами надписан подзаголовок: «О единстве религии и науки» (ОР РГБ, ф. 657, к. 6, ед. хр. 42, л. 2).

24 Данное примечание вставлено Н. П. Петерсоном и дано под подписью: «Примеч. ***». В тексте «Записки», помешенном в I томе «Философии общего дела», такой цитаты нет. По смыслу данный отрывок близок фрагменту четвертого пасхального вопроса из работы «Супраморализм» (Т. I наст. изд., с. 394). Поскольку работа над «Пасхальными вопросами», из которых впоследствии вырос «Супраморализм» (см. примеч. 105 к «Статьям философского содержания из III тома "Философии общего дела"» — Т. III наст. изд., с. 682), была начата еще в Асхабаде, то у Петерсона могли сохраниться первоначальные наброски текста. По всей видимости, на первом этапе работы над «Пасхальными вопросами» речь еще не шла о выделении их в отдельное сочинение и они должны были войти в качестве одного из фрагментов в «Записку». В 1902 г. уже шла работа над «Пасхальными вопросами» как над отдельным сочинением, но Петерсон, к тому времени почти два года не состоявший с Федоровым в переписке, об этом не знал.

25 Разъяснение этого тезиса находим в письме Н. П. Петерсона к В. А. Кожевникову от 01.01.01 г.: «Школою была для него церковь, и хотя церковь-школа — название, принадлежащее ему и неизвестно как вошедшее в общее употребление (это название имеется в сообщении, которое я посылал Достоевскому, вызвавшем его письмо), — но он всегда говорил, что церковь-школа — это плеоназм, что церковь сама по себе есть школа, и если он употребил это название, то лишь потому, что значение церкви как школы с тех пор, как религия из общего дела обратилась только в молитву, было совершенно забыто. Церковь — это вместе и музей, библиотека, астрономическая и метеорологическая станция и школа, [...] школы же в собственном, т. е. в нынешнем смысле, есть только притворы при храмах, его крылья, чрез которые вступают в самый храм. По мысли Н<иколая> Ф<едорови>ча, только делающие могут быть учителями, учителями тех, которых вводят в дело, — дело совершается в храмах, на месте, и в военном лагере, в поле, — тут и совершается обучение. После того, как стали говорить о храмах-школах и, переставляя слова, о школах-храмах, он говорил, что храм-школа вовсе не совмещение только храма и школы, не экономия только места, а самое коренное изменение самого образования и жизни» (ОР РГБ, ф. 657, к. 10, ед. хр. 24, лл. 54 об.—55).

26 Впервые опубликовано: «Асхабад», 19 марта 1902, № 78 (подпись «Y»). В фонде Н. П. Петерсона хранится вырезка из этого номера газеты (ОР РГБ, ф. 657, к. 2, ед. хр. 9, л. 32), а также присланный В. А.  П. Петерсону при письме от 3 марта 1902 г. оригинал статьи (к. 10, ед. хр. 17). На оригинале, писанном рукой В. А. Кожевникова, имеется несколько исправлений Н. П. Петерсона. Статья печатается по тексту газетной публикации с учетом оригинала.

27 Pensoso. Свобода на рознь // Асхабад, 16 февраля 1902, № 47.

28 Там же.

29 5 февраля 1902 г. в № 36 газеты «Асхабад» Pensoso поместил перевод фрагмента «Авесты» под заглавием «Отрывок из религиозного учения Зороастра» (фрагмент этот был взят им из книги «Erläuterungen zum neuen Testament aus einer neueröffneten morgenlandischen Quelle», Riga, 1775 («Пояснения к Новому Завету из новооткрытых восточных источников»). Выбор отрывка на фоне полемики вокруг учения о воскрешении вряд ли был случаен — речь в нем шла о финальном воскресении мертвых: они оживут по слову Ормузда, их души и тела вновь «станут одним творением», затем последует суд, когда каждому воздастся по делам его. «Ормузд исполнит свое дело и ничего не станет более творить. Воскресшим ничего не придется делать. [...] Мир бессмертный, чистый и великий воцарится».

30 Слова самого Федорова. Петерсон в своей статье дает их цитатой.

31 1 Тим. 2:4.

32 Впервые опубликовано: «Асхабад», 20 марта 1902, № 79 (подпись «Y»). В фонде Н. П. Петерсона сохранилась вырезка из данного номера газеты (ОР РГБ, ф. 657, к. 2, ед. хр. 9, л. 33), а также оригинал статьи, писанный рукой В. А. Кожевникова, с несколькими поправками Н. П. Петерсона (к. 10, ед. хр. 19).

Еще отправляя Н. П. Петерсону первую статью Федорова — «По поводу полемики о "Блаженной жизни"», В. А. Кожевников указывал, что при необходимости может быть выслана для напечатания статья о Ницше — «как желательное обличение мнимого Заратуштры» (Т. IV наст. изд., с. 625). Сама статья была прислана при письме от 3 марта 1902. Мотивы к ее напечатанию в «Асхабаде» В. А. Кожевников, с подачи Федорова, пояснял так: «...трудно найти другое учение, которое так хорошо содействовало бы разъяснению истинного учения, учения о деле, как ницшеанское, только, конечно, не в положительном смысле, а с отрицательной стороны. Любому тезису Ницше учение Н<иколая> Ф<едорови>ча противопоставляет свой положительный антитезис, как Вы увидите из краткой даже статьи» (там же, с. 457-458).

Сама статья «Несколько слов о Ницше» была составлена на основе статьи «Вопросы из отечества Заратуштры поклонникам европейского Заратуштры (Ницше)» (текст последней см.: Т. III наст. изд., с. 270-272). Теперь представляется возможным несколько уточнить историю создания статьи «Вопросы из отечества Заратуштры...» (см. примеч. 39 к «Статьям философского содержания из III тома "Философии общего дела"» — Т. III наст. изд., с. 675—676). Сама идея обратить письмо к «г‑же NN» по поводу учения Ницше в статью, скорее всего, возникла именно в январе 1902 г. под влиянием полученного известия о возобновлении асхабадской полемики и присланных Петерсоном первых ее материалов. «Вопросы из отечества Заратуштры...», вероятно, были первым вариантом предполагавшейся для «Асхабада» статьи (чем, кстати, объясняется и название, — недаром сам Федоров в статье «По поводу полемики о "Блаженной жизни"» заговорил о «средне-азиатской окраине» — «родине истинного Заратуштры»).

Статья «Несколько слов о Ницше» печатается по тексту газетной публикации с учетом оригинала.

33 «Пожелание» было высказано в статье самого Федорова «По поводу полемики о "Блаженной жизни"». О публикации «Отрывка из религиозного учения Зороастра» в переводе Pensoso см. примеч. 29. Хотя статья Федорова появилась в «Асхабаде» после данной публикации («Отрывок...» — 5 февраля, статья — 14 февраля), написана она была еще в январе, потому-то Федоров и рассматривает «Отрывок...» в качестве своеобразного отклика на свою статью.

34 Ранее опубликовано: «Асхабад», 31 марта 1902, № 90 (подпись «Y»); Контекст 1988, с. 312-315. В фонде Н. П. Петерсона сохранилась вырезка из «Асхабада» (ОР РГБ, ф. 657, к. 2, ед. хр. 9, л. 34), а также присланный из Москвы оригинал статьи рукой В. А. Кожевникова с поправками Н. П. Петерсона (к. 10, ед. хр. 7).

Первая половина статьи построена так же, как и предыдущая статья «Несколько слов о Ницше», и представляет собой серию вопросов, в которых в стяженной, афористичной форме даны основные постулаты учения «всеобщего дела». Эти вопросы — одна из излюбленных Федоровым манер письма — взывают к сердечному пониманию и прозрению читателей и оппонентов. Исповедуемое мыслителем понимание конечной и главной задачи, стоящей перед человечеством, представлялось для него настолько естественным, выношенным всей историей человечества, отвечающим ведущему направлению эволюции, что не могло, казалось ему, не родиться в сердцах и головах других самостоятельно и тем самым с залогом глубины и прочности. Поэтому жанр «вопросов» — некая эмоциональная и интеллектуальная стимуляция «родов» нового видения.

Вторая часть статьи по излагаемым в ней идеям близка тем статьям и заметкам Федорова, в которых дана критика «искусства, каково оно есть» и изложен его взгляд на задачу творчества, и прежде всего словесного — художественной литературы, публицистики, журналистики («Музей, его смысл и назначение», «Авторское право и авторская обязанность, или долг», «Плата за цитаты» и др.). Подробнее см. преамбулу к разделу «Статьи о литературе и искусстве» — Т. III наст. изд., с. 708—710.

Статья «Полемика и война» печатается по тексту газетной публикации с учетом оригинала.

35 Вопрос об обращении слепых, смертоносных сил природы в живоносные, о регуляции красной нитью проходил сквозь все асхабадские публикации Н. Ф. Федорова и Н. П. Петерсона. Но, вольно или невольно, совершенно особое звучание на страницах газеты приобрел он в феврале—апреле 1902 г. В течение этого времени в «Асхабаде», как, впрочем, и в центральных российских газетах, регулярно (в феврале — чуть ли не ежедневно) печатались сообщения из азербайджанского города Шемаха Бакинской губернии, который с конца января подвергался сокрушительным землетрясениям, унесшим тысячи жизней и разрушившим его до основания. Давались сводки происшедшего, как в городе, так и в тех селениях Шемахинского уезда, которые тоже пострадали от стихийного бедствия, приводились душераздирающие подробности случившегося: уже первым толчком 31 января 1902 г. было разрушено полгорода, жертвами в основном стали женщины и дети, находившиеся в этот момент в банях. Очевидцы рассказывали о детях, погибавших на глазах у родителей, о матери, пытавшейся вызволить из-под завала малолетнюю дочь и раздавленной вместе с ней, о дочерях, спасавших старуху-мать и погибших под стенами обрушившегося дома; об отце семейства, ранее одном из самых состоятельных людей в городе, потерявшем все и не имевшем возможности нанять кого-нибудь, чтобы откопать своих родных из-под обломков огромного особняка, — вот он сидит у груды камней и слышит стоны близких, которые все глуше, глуше... («Асхабад», 20, 24 февраля, 3 марта 1902, №№ 51, 55, 62). Более 25000 жителей без крова зимой, голод, болезни, безысходность, число смертей увеличивается. «Сама природа — против злосчастной столицы Ширвана» — туман, холод, дожди, снегопад, люди замерзают в палатках («К шемахинскому землетрясению» // Асхабад, 13 февраля 1902, № 44). Кто может и еще имеет силы — в панике покидают фактически уже не существующий город. И уже дает о себе знать зловещее — по городу пополз трупный запах. «Мертвые начинают грозить живым, они требуют погребения» («К шемахинскому землетрясению» // Асхабад, 12 февраля 1902, № 43).

«Душа разрывается ежеминутно от этого океана человеческого горя. Нет сил писать, сколько здесь горя, отчаяния и бедствий. Придите, добрые люди, на помощь» («Из Шемахи» // Асхабад, 24 февраля 1902, № 55), — раздавались призывы с газетных страниц. Добрые люди, конечно, приходили: поступали пожертвования, привозили продукты, была организована бесплатная раздача одежды, одеял и подушек, пострадавшим давались и деньги. Не бездействовало и правительство. Но все это была капля в море. А главное, принимаемые меры сводились на нет все новыми и новыми подземными толчками, все новыми и новыми разрушениями и жертвами. И не было никакой уверенности в том, что даже отстроенный заново город не будет спустя малое время вновь стерт с лица земли очередным катаклизмом — история Шемахи в XIX в. насчитывала по крайней мере четыре крупных землетрясения: в 1806, 1848, 1859 и 1872 гг., причем землетрясение 1859 г. «превратило богатый губернский центр Шемахинской губернии в уездный город» («Асхабад», 7 февраля 1902, № 38).

Разразившееся бедствие не только в очередной раз продемонстрировало зыбкость человеческого существования перед лицом стихийных природных сил, оно как бы наглядно свидетельствовало: справиться с разгулом этих сил обычными мерами невозможно. И асхабадские статьи Федорова и Петерсона, пусть в краткой, афористичной формулировке, указывали иной путь, призывали не к «ликвидации последствий», малоуспешной и всегда непрочной, а к борьбе с причиной, к изменению послегрехопадного порядка бытия, в котором затканы нити всех природных и человеческих катастроф. Увы, тогда, в 1902 г., это был глас вопиющего в пустыне. Так и сосуществовали в одних и тех же номерах газеты, часто на одном развороте, даже на одной странице, — как параллельные прямые в геометрии Евклида, — корреспонденции о шемахинском бедствии и статьи с призывом к регуляции, и вряд ли кому из читавших газету в те скорбные месяцы пришло в голову искать точку их пересечения. А 8 мая в газете появилось сообщение о Мартиникской катастрофе (извержение вулкана Мон-Пеле и гибель города Сен-Пьер). А 29 мая — о нашествии саранчи в Андижанском уезде, погубившем все посевы, — слепые стихийные силы отнюдь не дремали...

36 Ранее опубликовано: «Асхабад», 21 апреля 1902, № 111 (подпись «***»). В фонде Н. П. Петерсона сохранилась вырезка из данного номера газеты (ОР РГБ, ф. 657, к. 2, ед. хр. 9, лл. 35-36), а также оригинал второй части статьи, которая была написана Федоровым и в которой речь шла о серии статей М. М. Тареева (к. 10, ед. хр. 6, рукой В. А. Кожевникова). Вверху оригинала рукой Н. П. Петерсона вписано заглавие и будущее начало статьи: «В наше время [...] поднимается тот же вопрос». При составлении первой части статьи «Еще о смысле и цели» Н. П. Петерсон широко опирался на имевшиеся у него тексты Н. Ф. Федорова, заимствуя из них обороты и выражения, а также воспользовался присланным Н. Ф. Федоровым и В. А. Кожевниковым 17 марта 1902 г. дополнением к статье «Полемика и война», переложив, распространив и развив два составляющих его тезиса (о «свободе на ложь» и «свободе на рознь»).

Статья печатается по тексту газетной публикации с учетом оригинала.

37 Большая повесть писателя-прозаика Петра Дмитриевича Боборыкина (1836—1921) «Исповедники» была опубликована в №№ 1—4 «Вестника Европы» за 1902. Главный герой — молодой интеллигент Булашов, успешно окончивший курс в Московском университете, но не ставший делать научную карьеру. Его отец играл видную роль в среде русских сектантов, «положил всю свою душу на дело, которое считал святым», претерпел гонения и умер за границей (прототипом отца, по всей видимости, был В. А. Пашков — см. примеч. 82 к «Отечествоведению» — Т. III наст. изд., с. 603-604). Сын не примкнул к секте (отец, несмотря на собственную пламенную веру, «никогда не насиловал духовной свободы своих детей») и положил своим долгом отстаивать принцип свободы совести, права личности на поиск смысла жизни, формулировку собственного верования, отвечающего ее внутреннему духовному складу, запросам ума и души. «Пускай всякий имеет своего Бога и свою правду, как он их разумеет; но чтобы каждый был волен исповедывать их открыто, всегда и везде» («Вестник Европы», 1902, № 1, с. 22). Повесть выстраивается как последовательный ряд встреч и бесед Булашова, с одной стороны, с сектантами из народа, с другой — с представителями интеллигенции, и в каждой из этих бесед ставится вопрос «како веруеши». Персонажи романа высказывают собственное миро - и жизнепонимание: здесь и баптисты, и молокане («духовные христиане»), и пашковцы, и даже буддисты; толстовец Топорков, помещик-«пиэтист» Манилин и графиня Бунина, искренне увлеченная идеей феминизма. Здесь господа декаденты — поэт Кублицкий и Ина Костровина, ищущие «великой тайны», «великого слияния тела и духа, Христа и Антихриста» (пародия на Мережковского), и преподаватель-натуралист Грязев со своим «строго научным мировоззрением» и взглядом «на мир и душевную жизнь человека». Здесь университетский товарищ Булашова, муж Ины Костровин: он долго не находил, на чем основать свою веру, наконец, после внезапно разразившейся семейной драмы, ощутил со всей отчетливостью, что «мир во зле лежит», что в нем правят бал безжалостные законы природы и злая воля человека; пройдя же сквозь горнило сомнений и отчаяния, пришел к твердой вере в то, что «божественный "Логос" воплотился и поставил перед нами первообраз нового духовного человека. Не умствовать, а создавать этого духовного человека — вот единый путь» («Вестник Европы», 1902, № 4, с. 465). И Булашов, верный принципу «свободы совести», «вращается все в том же воздухе народного искания истинной веры», с интересом и пониманием внимает каждому верованию, но никому не навязывает собственной позиции. Роман заканчивается размышлениями героя в Кремле, у памятника царю-освободителю Александру II: «Необъятно его отечество!.. Необъятно — не одним пространством. Сколько вер в его народах! Индия, Палестина, сибирская тайга... И проповедь Сакья-Муни, и дремучий фетишизм шаманства, и хор исповедников Иисуса "Назорея" — все взыскует просветления, все трепетно уповает на безусловную правду своих заветов...»; «спасенье» — «его все жаждут — каждый по-своему...» (там же, с. 512).

38 Здесь и ниже Н. П. Петерсон воспроизводит одну из ключевых сцен повести, ее идейную «завязку» — разговор двух университетских друзей, Булашова и Костровина, в котором впервые ставится вопрос о свободе совести.

39 Комментируя высказывания Булашова, Н. П. Петерсон тонко подметил одну черту, важную для характеристики героя (на эту черту, кстати, несколько раз по ходу повести укажет и П. Боборыкин): положив во главу угла принцип «свободы совести», считая «всякое верование» священным и будучи готов заступиться и за представителя науки, и «за всякого сектанта, даже за мрачного изувера, полагающего свое спасение в добровольном истязании и в исступленных дикостях», сам Булашов своего собственного понимания смысла и цели жизни так и не выработал. «Трепетала ли его душа в страстных поисках истины? Знал ли он страсть — греховную или бесплотную — это все равно? Не грозит ли ему равнодушие под видом высокой терпимости и ратования за попираемую свободу совести? Ну, рухнут все затраты и все виды насилия и нетерпимости... С чем же он останется? Каким могучим и проникновенным credo осветит свою жизнь» он, доселе не желавший «вставлять в какие бы то ни было рамки свое духовное "я"»? («Вестник Европы», 1902, № 1, с. 67-68). Отсутствие положительного, созидающего идеала кладет свой отпечаток на личность героя. Вольно или невольно оно приводит Булашова к расслабленности духовных сил, к некоей, пусть пока и малозаметной, отстраненности от жизни. Он, так сказать, путешествует по жизни, всему уделяя внимание и ни к чему не прикипая душой («Для меня жизнь шатуна — самая любезная»). «Коммивояжер по сектантским делам» — не без ядовитости окрестил Булашова «пиэтист» Манилин, и хотя сочувствие автора явно не на стороне последнего, правду данного высказывания он не раз засвидетельствует устами самого главного героя. Булашов помогает баптистам, просящим его о заступничестве, хлопочет о смягчении участи осужденных за «совращение» в ересь (весьма часто, кстати, не доводя свою миссию до конца), а затем столь же спокойно и как бы «со стороны» будет хлопотать за буддистов... И выслушивать чужие исповеди, и наблюдать религиозную жизнь различных толков, — оставаясь терпимым, терпимым и еще раз терпимым, а иногда испытывая «жуткое чувство внутреннего холода» и пустоты.

Впрочем, в конце повести автор приводит героя к его собственному пониманию цели и смысла жизни. В селе Дергачи, куда на время ушел он «от всей "господской" суеты городов», «от феминизма и марксизма», лежа в поле, среди моря трав, он внезапно ощущает чувство единства со всем миром и понимает: «Не боится он — и теперь — холодящего безразличия. Его вера неколебима — вера не в людское упование, мифы и "оказательства", а в то, что высший удел человечества — приближаться к пониманию "сущего" и отрешаться, с каждым мигом, от жалкой претензии быть царем мироздания» (там же, с. 502).

40 «Выше всего для меня, Ина Николаевна, — говорит Булашов Костровиной, — свобода моей совести. Она должна создать себе свой идеал, свое credo, свою вечную правду, насколько она доступна человеку» («Вестник Европы», 1902, № 1, с. 22).

41 Суздальцев — цеховой мастер, бывший баптист, пришедший путем долгой внутренней духовной работы к «новому пониманию христианского учения». Булашов с симпатией отнесся к нему, поставив в разряд тех, кто ищет правду и верит в нее, — а, по его собственному свидетельству, «только в таких он и чувствовал людей, для которых превыше всего стоит вопрос, как жить на свете, для чего жить, где найти путь, как и другим помочь в отыскании этого пути?» («Вестник Европы», 1902, № 2, с. 487).

42 Работа богослова Михаила Михайловича Тареева (1867—1934) «Цель и смысл жизни» (ч. 1 — «Счастье и совершенство в отношении к цели жизни» и ч. 2 — «Духовная жизнь») была напечатана в №№ 2—5, 7—9 журнала «Вера и Церковь» за 1901 г. (отд. оттиск — М., 1901). Подвергнув критике эвдемонизм и идею линейного прогресса, указав на неуклонно углубляющийся от века к веку разрыв между церковью и миром, между духовным и светским, между ходом цивилизации и заветами Христа, — М. М. Тареев попытался построить целостную систему христианского мировоззрения, освещаемую идеалом будущего бессмертного благобытия, Царствия Небесного, приуготовление к которому и дает смысл и цель человеческой жизни. Объем и содержание этого приуготовления трактовались М. М. Тареевым вполне традиционно: пестование «внутреннего человека», пост, молитва, дела христианской любви, церковное общение... Хотя богослов и писал, что через христианина «духовная жизнь должна проникнуть в природу и мир и подчинить их себе» («Вера и Церковь», № 8, с. 426), однако окончательное одухотворение и обожение природы, так же как и всеобщее воскресение (когда наконец «наше тело и вся природа преобразуются сообразно нашей духовной жизни, которая поэтому станет полною или единственною действительностью» // Вера и Церковь, № 9, с. 566), относил всецело к действию «силы Божией». Поэтому и христианская история для него «не есть история постепенного расширения христианства в направлении к полной видимой победе Христа над миром», и должна привести в конечном итоге не к «тысячелетнему Царству Христову над всем миром», а «к выделению пшеницы от плевел, к ясной постановке в сердцах человеческих вопроса: Христос или антихрист?» (там же, с. 564), — в последнем тезисе, как и в утверждении, что к концу времен останется, быть может, и очень незначительное по численности христианство, зато высокое духовно, не в последнюю очередь сказалось влияние соловьевской «Краткой повести об антихристе».

43 Федоров имеет в виду заметку Н. Г. Городенского «Статьи по вопросам морали», помещенную в «Богословском вестнике» (№ 1 за 1902 г.) в рубрике «Обзор журналов» (с. 191-206); речь о работе М. М. Тареева в ней шла на с. 205-206. Федоров в своем кратком разборе концепции М. М. Тареева опирается только на это изложение, не приводя цитат из самой работы.

44 «Богословский вестник», 1902, № 1, с. 205. Федоров приводит краткое резюме работы М. М. Тареева, данное Н. Г. Городенским в его заметке.

45 Этот упрек в отношении был неоснователен. В своей работе, говоря о значении Церкви как «соединения в любви, собрания людей во имя Христа», он указывал на глубокое единство, лежащее в основе различных христианских исповеданий («в них одна жизнь и один дух»), на то, что никакое разделение, даже с видимо благими целями, не может быть безвредным, подчеркивал важность вопроса о соединении церквей («Вера и Церковь», 1901, № 9, с. 543-544). Однако тема церковного единства не была затронута в рецензии Н. Г. Городенского, что и дало Федорову основание для данного высказывания.

К РАЗДЕЛУ «АСХАБАДСКАЯ ПОЛЕМИКА»

В настоящем разделе помещены две статьи Н. П. Петерсона и одна статья В. А. Кожевникова, опубликованные в рамках второго этапа полемики вокруг учения Н. Ф. Федорова на страницах газеты «Асхабад» (см. преамбулу к разделу «Асхабадская полемика»).

1 Ранее опубликовано: «Асхабад», 30 декабря 1901, № 364 (подпись «***»). В фонде Н. П. Петерсона хранится вырезка из данного номера газеты (ОР РГБ, ф. 657, к. 2, ед. хр. 9, л. 24). Печатается по тексту газетной публикации.

Поводом к написанию статьи стало обсуждение в ноябре-декабре 1901 г. на страницах газеты «Асхабад» вопроса об асхабадском Народном доме.

Народные дома — учреждения, возникновение которых в России относится к 1890‑м годам, а быстрое распространение и развитие — к самому рубежу веков (1898—1900‑е гг.): народные дома возникали тогда и в столице, и в губернских, и в уездных городах, в селах и даже деревнях. Часть из них основывалась попечительствами о народной трезвости на средства казны в целях борьбы с пьянством и предоставления народу возможности проводить свободное время вне питейных заведений: эти дома обязательно включали в себя чайную или дешевую столовую (часто — и ту, и другую); во многих случаях к чайной присоединялась библиотека-читальня, а также аудитория для народных чтений. Значительное число народных домов было создано по инициативе городов, обществ и частных лиц. В крупных городах они строились с большим размахом: народная библиотека-читальня соседствовала с обширной аудиторией, часто к ним присоединялись книжные лавки, музей, вечерние и воскресные классы, а также помещение со сценой для театральных постановок, иногда — технические и ремесленные школы и музыкально-певческие классы; в трех народных домах были устроены бесплатные юридические консультации, в двух — врачебные амбулатории, а в Казанском народном доме — даже ясли для малышей. В деятельности народных домов, все более и более становившихся центрами культурной и общественной жизни низового населения, стремившихся к умственному просвещению людей из народа, активное участие принимала местная интеллигенция: она устраивала общедоступные лекции, занятия в воскресных классах, организовывала театральные и литературно-музыкальные вечера, детские утренники и т. д. (см.: П. А. Голубев. Народные дома-дворцы // Русское богатство, 1901, № 12, с. 1-40; краткое резюме этой статьи было напечатано в газете «Асхабад»: 15 января 1902, №15).

В Асхабаде вопрос о постройке народного дома был поднят в связи с пушкинскими торжествами 1899 г. Организовался попечительный комитет, городом были выделены необходимые средства, начался сбор пожертвований. 16 мая 1900 г. состоялась торжественная закладка дома, а в декабре того же года строительные работы были завершены. 24 декабря 1900 г., в канун Рождества Христова, здание было освящено и асхабадский народный дом, включавший в себя дешевую столовую, кухню, буфетную, библиотеку, а также большую залу на 200 чел. «для общедоступных собраний и разного рода народных чтений», начал свою деятельность («Асхабад», 31 декабря 1900, № 366). С самого первого дня попечительство над народным домом приняло на себя недавно основанное в городе закаспийское братство Св. Креста. Братчики регулярно проводили в нем воскресные чтения и беседы религиозно-нравственного и исторического характера, сопровождавшиеся песнопениями хора церкви Св. Креста и туманными картинами (анонсы чтений, а также корреспонденции о них печатались в газете «Асхабад»). Чтения собирали большую аудиторию, причем посещались они не только народом, но и представителями среднего и даже высшего класса. В доме действовала братская библиотека. Однако уже осенью возникли проблемы. Приостановленные на летнее время чтения не смогли возобновиться из-за временного переезда в народный дом городского мужского училища, администрация которого отказалась предоставлять зал на время чтений; еще ранее была свернута библиотека. Затем начал обсуждаться проект об изъятии народного дома из ведения братства Св. Креста. И хотя в конце октября 1901 г., после вмешательства нового начальника области Д. И. Суботича, духовные чтения братства были возобновлены, вопрос о том, каким быть городскому народному дому, начал печатно обсуждаться на страницах газеты «Асхабад».

На эту тему высказывались и члены братства, и постоянные посетители чтений, и местные публицисты. Так, 6 ноября 1901 г. (№ 310) в корреспонденции «Закаспийское братство Св. Креста» «один из слушателей», подчеркнув важность и нужность духовно-просветительной деятельности братчиков в народном доме, призвал к скорейшему устранению всех препятствий на пути ее расширения. Спустя две недели ему отвечал «другой слушатель», посетивший последнее воскресное чтение: «...читают в Народном доме немало весьма "душеспасительного", преимущественно читают здесь "душеспасительное". Это очень хорошо, разумеется, прекрасно. Почему бы и не почитать. [...] Но ведь давно уже в Асхабаде получено циркулярное предложение медицинского департамента министерства внутренних дел, указывающее на настоятельную необходимость популярного и широкого ознакомления населения со способами и приемами подания первой помощи от несчастных случаев» («В Народном доме» // Асхабад, 20 ноября 1901, № 324). Слушателю вторил Pensoso в статье «Воскресная школа и народные чтения» («Асхабад», 14 декабря 1901, № 348), призывая местную интеллигенцию к широкому участию в деле организации популярных чтений из разных областей знания. Надо, писал он, «сухое, научное чтение» «оживить, сердечно продумав его. Живое, выразительное слово — огромная сила». Нужно «учить грамоте неграмотных, вводить их в царство книг, сокровищницу человеческого знания [...] помочь в деле образования тем, кто по той или иной причине не получил его или получил только крупицы знаний».

В том же номере газеты была напечатана и другая статья — «Что такое "Народный дом"?» — за подписью «Аз». Ее автор указал на нецелесообразность религиозной ориентации народных домов, особенно в местах с инородческим и иноверческим населением. «В Народных домах, по идее, лежащей в самой их сущности, должен найти отдых, развлечение или расширение своих познаний всякий человек, будь то русский, еврей, поляк, калмык, татарин и т. д.», а потому «знание и искусство, одинаково важные и насущные для всех национальностей, единственно могут быть, думается, пищей Народных домов, а молиться и проповедывать каждая национальность будет в иных местах».

Днем спустя, 16 декабря 1901 г. (№ 350 «Асхабада»), появилась корреспонденция « в Народном доме», приводившая речь свящ. М. Колобова, одного из самых активных устроителей местных народных чтений (она была произнесена 2 декабря в самый день празднования памяти святого). М. Колобов указал на то, что религиозно-нравственное направление, приданное стараниями братства деятельности асхабадского народного дома, как нельзя лучше отвечает потребностям населения, служит «удовлетворению духовных сторон жизни народа» и уже привлекло к народному дому немало сочувствующих, даже из числа тех, кто ранее были против создания этого учреждения, опасаясь, что дешевые столовая и чайная и даровые театральные зрелища, которые не всегда учат доброму, могут «хотя бы косвенным образом содействовать растлению народа» и начнут плодить тунеядцев.