Павел Москвитин «Мгновения, мгновения, мгновения» (стр. 1 )

Павел Москвитин

«МГНОВЕНИЯ,

МГНОВЕНИЯ,

МГНОВЕНИЯ»

(Сатирико-комический детектив)·ö

Действующие лица

Николай Вадимович – бородач 6лет

Вадим Николаевич – майор ВДВ из Пскова 3лет

Мимоза – девушка из Парижа – студентка

или аспирантка 18 и более лет··ö

Юлия – психотерапевт – женщина «бальзаковского возраста»

Гость – респектабельный мужчина – средних лет

Неизвестный – мужчина в белом халате.···ö

Место действия – пансионат для престарелых.

Время действия – наши дни

Окончил Одесский технологический институт и режиссерский факультет Московского заочного университета искусств. Параллельно с инженерной и научной работой в Cухумском Физико-техническом институте был 32 года актером и 17 лет режиссером Русского народного театра комедии и миниатюр при Д\К им. Горького.

Создав из сотрудников института сильный творческий коллектив, , неоднократно завоевывал на фестивалях дипломы и призовые места, за что был награжден почетным знаком «Отличник самодеятельности ВЦСПС» и «Вымпелом Министерства культуры СССР».

Выступая исполнителем главных ролей в спектаклях: «Физики» (Ф. Дюрренматта), «Порог» (Дударева), «Последний пылко влюбленный» (Нила Саймона), он стал Лауреатом трех Всесоюзных театральных фестивалей.

Является членом: Союза театральных деятелей России,

Союза писателей Абхазии и России, Международного Сообщества Писательских Союзов, Литфонда России.

За свою литературную деятельность Павел Вадимович стал:

Дипломантом литературного конкурса «Марьинская Муза – 99»,

Лауреатом – Всероссийского Лермонтовского конкурса военно-патриотической поэзии «ЛЮБЛЮ ОТЧИЗНУ Я...» (2003г. и 2005г. – второе место), посвященного 60-летию ПОБЕДЫ в Великой Отечественной войне 1941–1945 г. г.,

Победителем конкурса 2006 г «Твои, Россия, сыновья», в номинациях: «драматургия» (пьеса - «Мгновения, мгновения, мгновения…») и «Стихи о войне» («Хроника войны в Абхазии»).

Главы книги воспоминаний, пьесы, стихи и поэмы опубликованы в семнадцати московских журналах: «Наша улица», «Золотое перо», «Третье дыхание», «Проза», «Марьинская Муза», «Литературная учеба» и др.

В 2005 году вышел трехтомник «Неисповедимы пути», состоящий из воспоминаний, стихов, песен, басен и драматургических произведений автора.

Работает ведущим инженером в Институте США и Канады РАН. На общественных началах является режиссером студенческой театральной студии «Детектив» при Факультете мировой политики ГУГН РФ.

P.S.·ö

. Реквизиты автора:

Дом. Москва 109451 ул. Братиславская д.15, Тел. 8 моб) (Псевдоним: Павел Москвитин) В интернете: Vadim_vinnikov @ mail.ru

Служ. Москва 121069 Хлебный пер. № 2\3 Институт США и Канады Российской АН Тел. – кабинет, дежурный, который всегда знает, где найти автора.

Служ. Москва 121069 Хлебный пер. № 2\3 Институт США и Канады Российской АН Тел.

Действие первое

Картина первая

(Комната на одного человека в пансионате для престарелых. Раскладной диван, который почти всегда сложен, правда, на нем днем частенько лежат подушка и одеяло, а если они и убираются, то только не внутрь дивана, а на табурет, стоящий за спинкой. Таким образом, диван не стоит у стенки, как это обычно принято в любой квартире, а имеет за своей спинкой проход, в котором располагается, как было сказано выше, табуретка и передвижной журнальный столик на колесах с двумя полочками. Столик выкатывают из-за дивана, в основном, когда кто-нибудь приходит в гости. Табурет, кроме хранения постельных принадлежностей, имеет и другое назначение. Сидя на нем, хозяин комнаты иногда прячется от врачей, которых не всегда желает видеть, так как считает себя достаточно здоровым.

Рядом с диваном стоит стандартная прикроватная тумбочка, на которой стоит селекторное устройство.

Прямо напротив дивана, почти в середине комнаты – небольшой красивый письменный стол, на котором настольная лампа и картинка, изображающая Эйфелеву башню, заключенная в ажурную рамочку на подставке.

Между диваном и письменным столом – вращающееся мягкое кресло на колесиках.

Справа от стола – два глубоких кресла с высокими спинками и тоже на колесиках. Хозяин комнаты, сидя на диване, читает книгу. Неожиданно из динамика переговорного устройства раздается гнусавый, монотонный женский голос.

Голос: Уважаемые постояльцы, прослушайте объявление. Сегодня вечером, сразу после ужина, в помещении столовой состоится концерт с участием известных российских бардов. Концерт проводится под патронажем спонсора – Службы внешней разведки. Подарки для лежачих больных будут вручены сотрудниками отделов Службы внешней разведки в палатах после концерта.

(Хозяин комнаты вскакивает с кресла, подходит к селекторному устройству и, нажав одну из кнопок, нервно кричит в микрофон.)

Николай: Сколько можно издеваться над нами и над русским языком? Не патронажем, а патронатом. И живем мы не в палатах, а в комнатах, и это не больница, а пансионат - последнее прибежище одиноких, и мы не больные, а просто старые. Да! Да! Старые.

(Отпустив кнопку и, присев на диван, продолжает возмущаться.)

Николай: Когда они это поймут, когда поумнеют? Всё потому, что часто меняется обслуживающий персонал. Впрочем, дирекция, очевидно, не виновата, нормальный человек в наше время работать за такой мизерный оклад не будет. Отсюда эти вечные практикантки из медучилища и великовозрастные медсестры, которым просто некуда деться. Первые ничему не хотят учиться, а вторых уже ничему не научишь. Что она сказала? Подарки!? Встречи с сотрудниками отделов Службы внешней разведки!? Какое счастье!? Только этого мне не хватало! Хорош подарочек, нечего сказать!

(Николай, пересев на вертящееся кресло к столу, достает из ящика стола несколько фотографий и, отобрав одну из них, пристраивает её напротив себя – на плоскость картинки с Эйфелевой башней.)

Николай: Я так и знал, что когда-нибудь обязательно встречу здесь нежелательные для себя лица. И вот на тебе, пожалуйста, твои бывшие коллеги – сотруднички Службы внешней разведки. А вдруг кто-то из них тебя не забыл и, не дай Бог, захочет ещё и проведать. Ты уверял, что это исключено – тебя никто не помнит: старые начальники давно поумирали, а с молодыми ты общался только по средствам радиосвязи. А если всё же помнят и знают даже в лицо?

(Николай достает из ящика стола зеркальце и ставит его рядом с фотографией.)

Николай: Знают даже в лицо. Впрочем, Вадимыч, в одном, ты, наверное, был прав. Чего мне бояться, если я чертовски на тебя похож. Особенно с бородой. Отпустил, между прочим, по твоему совету и желанию. А, по сути, мы с тобой – совершенно разные люди. А если заглянуть глубже – в душу или нутро каждому? (Смеется) Врачи пансионата, глядя в старые медицинские карты, зачем-то присланные из твоей поликлиники, удивляются, куда делась язва желудка. Неучи и невежды, говорят, зарубцевалась и сгладилась, а если у меня ее никогда и не было! Она была у тебя и, может быть, есть и сейчас, если не исчезла вместе с тобой – в крематории. Тьфу, черт! Что я такое говорю. Ты ведь от души желал мне только хорошего, когда вместо себя поместил сюда старого школьного друга, а у меня вместо благодарности черные мысли. Ты сам захотел иметь надежное прикрытие, и, пожалуйста, ты его получил. Не знаю, правда, зачем тебе всё это понадобилось, но я тебя не подвел – до сих пор исправно продолжаю играть роль Максимова, и думаю – что пока вполне успешно.

(Спрятав в ящик стола зеркальце и фотографии, Николай зашагал кругами по комнате, рассуждая с самим собой.)

Николай: А вообще, глупости все это, зря я разволновался. Просто не пойду я на этот концерт и всё тут. А вместо ужина можно и погулять – только польза. И искать меня в парке никто не будет. Всем некогда. Все торопятся. Ах, да – ещё и подарки? Ну, их принесут и просто оставят в комнате.

Подарки! Подарки? Чуть не забыл. А подарок, который я давно приготовил ко дню рождения моего родного внучка? Завтра ему исполняется два годика, и надо с умом организовать передачу, так, чтобы никто ничего не понял и не разобрался. Соскучился я по вас, мои дорогие, но что поделаешь – взвалил грех на душу нужно до конца нести его на Голгофу.

(Достает из стола картонную коробку из-под обуви, перевязывает ее ленточкой, что-то пишет на листе бумаги, потом, как бы спохватившись, перестает писать.)

Николай: Чертов конспиратор, меня ведь могут узнать по почерку. Для вас я всё ещё ни на этом, а на том свете, откуда подарков, как известно, не присылают. Живой труп! Ну, прямо как у Толстого. Что делать? Ну, что делать?

(Прячет коробку с листом бумаги в стол.)

– Ничего, в крайнем случае, если не найду с кем передать, перевяжу на правой руке бинтиком палец, скажу, что поранился и попрошу кого-нибудь написать адрес. Мы с тобой дурачками никогда не были. Правда, Вадимыч – тайный агент Внешней разведки, к сожалению уже несуществующего СССР, а я всего лишь твоя жалкая демократическая копия!

(Вновь слышен сигнал динамика переговорного устройства)

Николай: (Нажимает кнопку включения) Ну, что там ещё у вас?

Голос: Николай Вадимович, к вам посетитель.

Николай: Какой там ещё посетитель? Я никого не жду.

Голос: Говорит, что родственник.

Николай: У меня нет родственников.

Голос: Он в командировке, проездом и очень хочет вас видеть.

Николай: Скажите этому родственничку, что я плохо себя чувствую и никого не принимаю.

Голос: Встречайте! Он уже поднимается к вам.

Николай: Ну, вот и началось. Все в один день. Я говорил, что когда-нибудь это должно было случиться. У тебя, то есть у меня, оказывается, еще и родственники есть. А уверял, что меня уже никто не потревожит.

(Николай заходит за диван и прячется, присев на табурет.)

Вадим: Можно?

Николай: Если я скажу нельзя, он что – повернет обратно? Сомневаюсь!

Вадим: Добрый день!

(Посетитель берет под козырек, издали, приняв свернутую постель на диване за человека.)

Николай: Добрый? Добрый, смотря для кого?

(Майор подходит к дивану, но, никого не обнаружив на нем, поворачивается и идет к креслу, очевидно, предполагая, что хозяин находится там и его просто не видно за высокой спинкой.

Николай быстро выскакивает из своего укрытия, надевает темные очки и, сбросив тапочки, ложится под одеяло.)

Николай: Вы, кажется, сказали «Добрый день!»

Вадим: (Круто развернувшись, подходит к дивану.) Разрешите представиться, майор ВДВ – Вадим Николаевич Максимов.

Николай: Вас не понял! Я Николай Вадимович, а не Вадим Николаевич.

Вадим: Все правильно! Вы Николай Вадимович Максимов, а я Вадим Николаевич и тоже Максимов. Ваш сын!

Николай: Об этом мы не договаривались!

Вадим: Вы плохо себя чувствуете? Простите, что я так сразу. Надо было вас подготовить. Ради Бога – извините за бестактность!

Николай: Извините! Простите! Так сразу и убить можно. И откуда Вы такой на мою голову свалились?

Вадим: Из Пскова.

Николай: Из Пскова? В Пскове – Максимов, то есть я, никогда не был. Так что вы ошиблись. Мы с вами только однофамильцы. До свидания!

Вадим: Да нет, вы меня не поняли. Я живу и работаю в Пскове, а родился я в Ленинграде, то есть в Санкт-Петербурге.

Николай: Нет! В Санкт-Петербурге, то есть в Ленинграде, у него, то есть у меня, неизвестных детей тоже, насколько я осведомлен, не могло быть.

Вадим: Все правильно!

Николай: Так что же вы хотите?

Вадим: Понимаете, я не «сын лейтенанта Шмидта», как у Ильфа и Петрова, и мне от вас ничего не надо, в том числе и никакого наследства.

Николай: Ну, наследства после меня вы бы все равно не получили. Потому, что у меня, просто ничего нет. Была, правда, у Николая Вадимовича, то есть у меня, комната в коммуналке и ту сдали государству при оформлении в пансионат. Сюда, как известно, без этого не принимают, так что рассчитывать вам, молодой человек, не на что. А посему, как говорили древние, «адью», то есть прощайте! (Снова ложится.)

Вадим: А я ни на что и не рассчитываю.

Николай: Так что же вам нужно, дорогой товарищ? Я же вам сказал – миллионов, как у Корейко, у меня нет, и никогда не было. Впрочем, не буду врать, миллионы – даже у меня пенсионера – как у всех до деноминации 98 года были – да сплыли. Не видать вам, увы, тарелочки с голубой каемочкой и шантажировать вам меня не удастся.

Вадим: Я не собираюсь вас шантажировать.

Николай: А что вы собираетесь? Доказывать, что я ваш родитель? Не получится. Для этого нет объективных данных. Кстати, когда вы родились?

Вадим: В 1965 году.

(Называет год близкий к его действительному возрасту.)

Николай: Я так и знал, а у меня алиби. В те годы он, то есть я, жил в Париже или вернее, в Швейцарии – в Берне, и в Ленинград не приезжал. Так что, поищите себе другого папу и в другом месте.

Вадим: Мать родила меня в Ленинграде у своих родителей, а до этого жила с вами именно в Берне.

Николай: Ну, ты даешь! Навязался на мою голову. Почему ты меня понять не хочешь? Ну не можешь ты быть моим сыном. Если бы и был я тогда в Парижах или там – в Швейцариях, то жил бы там совсем под другой фамилией и у тебя, соответственно, должна была быть тоже другая фамилия, а не Максимов.

Вадим: Да, вы правы. Он, как вы говорите, то есть мой отец, то есть вы – действительно жили под другой фамилией. Это мне тоже мама рассказывала.

Николай: А больше тебе мама ничего не рассказывала? Не понимаю, что тебе от меня надо? Я тебя в первый раз вижу и, вообще, о тебе я первый раз слышу.

Вадим: Это я знаю. Мне хотя бы фотографию на память. Я ведь тоже о вас ничего не знал. А вы все-таки мой отец.

Николай: А ваша мама, которая якобы была моей женой и дала вам мои координаты, почему она не дала вам мою фотографию?

Вадим: У нее никогда не было ни одной вашей фотографии и не было ваших координат, а теперь и ее самой нет - уже несколько лет.

(Николай с облегчением снимает темные очки, прячет их в ящик стола, затем возвращается к дивану и начинает складывать постель и затем относит её за диван.)

Николай: Это другое дело. Хотя, извини, в данном случае, кажется, надо сказать – соболезную или там – сочувствую!

Вадим: Я так рад, что, наконец, вас нашел.

Николай: А вы особенно не радуйтесь, Вы знаете, сколько в Москве и в целом по России людей с одинаковыми данными: фамилией, именем, отчеством? Откройте любой телефонный справочник – я не мог быть вашим папой.

Вадим: Могли. Вполне могли. Я вас вычислил.

Николай: Как это так вычислил?

Вадим: Очень просто. В вашей книге...

Николай: Какой еще книге?

Вадим: В той, что вы написали.

Николай: Я написал книгу?

Вадим: Ну да! «Десять лет в небытии!» Прекрасно издана в Париже на французском языке, сейчас готовится к изданию в Лондоне на английском. Вот только русские издатели почему-то не торопятся. А зря. В книге великолепно охарактеризованы разведки многих стран мира и проведен их сравнительный анализ. И наша, не на последнем месте.

(Николай подходит к Вадиму и почти шепотом.)

Николай: Книгу говоришь, написал? Тсс!

(Прикладывает палец к губам, затем на цыпочках подходит к двери и прислушивается.)

Скажу тебе по секрету – это не я.

(Вадим также принимает вид заговорщика, затем, хлопнув Николая руками по плечам, с довольным видом произносит.)

Вадим: Понимаю, не «вы», а «он». А, как «он» шерстит и выводит на чистую воду некоторых известных товарищей!

Николай: Наверное, не товарищей, а господ, они товарищами теперь быть не хотят.

Вадим: Я и говорю – господ – «сильных мира сего», да так, что, если по-мужски прямо сказать, уписаться можно. Спасибо вам за это!

(Вадим хватает руку Николая и крепко её жмет.)

.Николай: Говоришь, на французском и английском – и кто же перевел?

Вадим: Во французском издании переводчик не указан, думал, что это ваша работа, а в английском варианте книгу я еще не видел, но мне ее обещали. Интересно сравнить переводы.

Николай: Так ты что – свободно на иностранных?

Вадим: Как и вы. Только у вас шесть языков, а у меня только три.

Николай: И откуда тебе известно, что у меня – шесть?

(Отвернувшись в сторону, ворчит)

– Тут один еле во рту ворочается.

Вадим: Мать рассказывала (Переходит на французский.) Elle m, a racconte beaucoup de details sur ses memoirs de votre vie tles jours que vous aviez passe ensemble.

Николай: Постой, постой! Давай лучше по-русски. Понимаешь, у меня была травма головы, и я теперь все языки, так сказать, путаю – сплошной сумбур.

Вадим: Это бывает! Амнезией называется.

Николай: Вот я с тобой разговариваю, а на каком из этих самых шести языцах, нет, языках или языков – совсем запутался. Видишь, у меня и по-русски иногда путаница со словами в голове получается. Так на каком же я сейчас языке говорю? – Не знаю!

Вадим: На русском.

Николай: На русском, говоришь? Это хорошо, что на русском, а ни на каком-нибудь там бангладешском или на мозамбикском!

(В сторону) Меня не так легко поймать!

Вадим: Что Вы сказали?

Николай: Я говорю, что меня не так легко понять. Понять меня не так легко, понимаешь!

Вадим: Понимаю и вообще я всё про вас знаю!

Николай: (Испуганно вскакивает). Ты всё про меня знаешь? Откуда?

Вадим: От матери и из вашей книги. Это когда вы границу переходили, вас сильно по голове стукнули. Я прав?

Николай: Да! Да! Ты прав! Стукнули. Да!

(Обходит вокруг кресла и говорит в сторону, самому себе.)

А мне он об этом ничего не говорил – ни про языки, ни про границу. Боялся, испугаюсь, не соглашусь.

Вадим: Я опять не понял? Что вы сказали?

Николай: Так, это я – о другом. (Николай снова садится.) Дружка школьного вспомнил. Чтоб ему пусто было! И что же она тебе про меня рассказывала еще?

Вадим: Про вашу любовь рассказывала.

Николай: Это было, как говорят: «давно и неправда»,– я уже и не помню. А еще?

Вадим: Вы в молодости хорошим спортсменом были.

Николай: А вот это уже, – правда. В большой теннис мяч я гонял, прямо скажу, здорово. Почти по первому разряду. Однажды даже у будущего чемпиона Украины выиграл. Правда, он тогда ещё юношей был, но уже играл, честно говорю, – классно.

Вадим: А мать говорила, что вы гимнастикой увлекались, и джиу-джитсу хорошо знали.

Николай: Да! Гимнастика, кажется, тоже получалась, а эта, как ты сказал –«джиу-джица» – борьба японская, да? – Помню, помню – что-то вроде теперешних карате, ушу или там самбы-мамбы – танец ещё такой был.

(Николай встает с кресла, пританцовывая, делает несколько движений, напоминающих некоторое подобие упражнений «ушу», одновременно напевая.)

Эй – мамбо, нам бы, там бы самбы – всё равно, мне теперь морской по нраву дьявол! (Резко остановившись, снова ворчит.)

Дьявол меня возьми, ничего не помню. Все перепуталось. Болен я, это ты понимаешь? Болен. Эй, мамбо!

Вадим: А вы юморист. Это мне нравится.

Николай: Я действительно все путаю. Старый я уже. И так задержался на этом свете больше, чем следует, лишний я человек, понимаешь, никому не нужный.

Вадим: Как не нужный?! У вас такой опыт. И в политике вы очень тонко разбираетесь. На вашем примере – учиться и учиться. Вам свою школу разведки создавать надо, или в депутаты Госдумы идти. И мне вы нужны. Как никак – вы мой отец.

Николай: Ну, это еще доказать надо.

Вадим: Не волнуйтесь, это я смогу. Я упрямый. Весь в вас, наверное, пошел. Все раскопаю. Все докажу.

Николай: А вот этого делать как раз и не следует.

Вадим: Как не следует! Чтоб такой человек, как вы оставались «в небытии»? – это преступление. Радоваться надо, что вы живой и рядом. Да об этом на всю вселенную трубить надо.

Николай: Слушай! Спустись на землю. О том, что я есть и здесь, как раз никому трубить не надо, и нельзя. В нашей стране очень легко не живым трупом, а натурально мертвым оказаться. Так что лучше помалкивай! Ясно? – Это приказ!

Вадим: Ясно! Слушаюсь! (Вадим по привычке отдает честь.)

Николай: Законсервирован я, то есть, я хотел сказать законспирирован, понимаешь? Инкогнито!

Вадим: Это я понимаю.

Николай: Ты лучше мне о другом расскажи.

Вадим: О чем рассказать?

Николай: О матери, о себе, в конце концов, обо мне – что знаешь. Теперь мне все интересно. Поможешь мне самому о себе что-то вспомнить, а то я все позабыл. Все, что было не со мной, помню, а вот, что со мной – ничего не помню.

Вадим: Странный ты какой-то, отец!

Николай: Отец! Ну, что ж! Если тебе хочется, – можешь меня так называть. Пожалуйста. Ты не бойся, я не возражаю. У тебя там, куда ты в командировку едешь, хорошее настроение должно быть, так что не хочу тебя сегодня расстраивать. Вернешься – все сам узнаешь. А ты присаживайся. Знаешь, говорят, «В ногах правды нет!» (приглашает жестом Вадима сесть).

Вадим: А откуда вам известно, что я в командировку еду?

(Вадим садится.)

Николай: Ты сам нашим вахтерам доложил, что «проездом и в командировке». Потом, я все же газеты читаю, последние известия по радио слушаю, и знаю, куда из Пскова в командировки посылают.

Вадим: Понимаю!

Николай: Слушай! А давай друг друга на «ты» называть! Договорились?

Вадим: Хорошо!

Николай: А все-таки, как же это так ты меня вычислил?

Вадим: Мать рассказывала, как вы на перилах верхней площадки Эйфелевой башни стойку на руках сделали в ее честь – и в своей книге вы об этом упомянули.

(Вадим встает, берет со стола рамку с изображением Эйфелевой башни и внимательно рассматривает. Николай, встав, отбирает у Вадима картинку и, ставя её на место, мечтательно произносит.)

Николай: «Он и в Париже бывал, а я только мечтал».

Вадим: Вы что-то сказали?

Николай: Это я так – стихи одного знакомого поэта вспомнил. Он их мне когда-то после первого посещения Парижа читал.

Я помню аллею зеленую,

Песок под ногами хрустит,

Большими зелеными кленами

Закрытые к небу пути

(Вадим, встав рядом с ним, неожиданно подхватывает.)

По этой аллее гуляя,

Тебя в первый раз увидал,

Ты шла и тебя обвевая,

Ветерок за тобою шагал.

Николай: Откуда ты знаешь эти стихи?

Вадим: Так они – в вашей книге и даже с русским переводом. Мне они очень понравились, и я их наизусть выучил. Хотите, прочту?

Николай: Не надо. А то я еще растрогаюсь и, не дай Бог, пущу слезу. Знаешь, мы старые – очень чувствительные, особенно когда прошлое вспоминаем.

Вадим: А вы сейчас мою мать вспомнили. Это я понял. Она вас тоже до конца жизни любила. Так замуж больше и не вышла. Вот такую бы жену каждому разведчику.

Николай: Какому разведчику? Ах да, я и забыл! А вот насчет жены разведчика – тут я хотел бы с тобой кое-что все-таки уточнить.

Вадим: Что вы имеете в виду?

Николай: А почему ты со мной продолжаешь говорить на «вы»? Мы же договорились.

Вадим: Извините, отец, но пока «ты» у меня как-то не получается.

Николай: Хорошо, не возражаю. Привыкнем друг к другу, а тогда и на «ты» перейти можно. Правильно?

Вадим: Так точно!

Николай: Так что я хотел уточнить? Ах, да! Скажи, а она не говорила тебе, почему рассталась с Николаем, то есть, прости, я хотел сказать – со мной. Видишь, опять заговариваюсь. Не обращай на это внимания. У меня так частенько бывает. Я люблю иногда на себя со стороны посмотреть, и в третьем лице с самим собой о себе поговорить.

Вадим: Я это давно заметил.

Николай: Всё это от нервов, болезней, одиночества.

Вадим: Я понимаю, десять лет в полной изоляции от Родины, семьи, друзей.

Николай: И об этом ты тоже, значит, узнал из книги Николая Вадимовича? Так, да?

(Вадим встает, нервно пройдя по комнате, возвращается к Николаю, наклонившись к его лицу, как бы изучая его, произносит.)

Вадим: Да! И как о нем забыли новые начальники его прошлого ведомства, теперь преданные пришедшему к власти демократическому правительству, и как он мучался без средств к существованию, и как страдал от одиночества.

Николай: Правильно! Как приспосабливался и чем только ни занимался, чтобы выжить, пока, наконец, не вспомнили, не оценили, не помогли вернуться.

Вадим: Это ОН вам рассказывал.

Николай: Да!…Как ты сказал?

Вадим: Мне иногда кажется, что «вы» это не «вы». А кто-то другой – посторонний для моей матери человек. И только выдаете себя за него, то есть за моего отца.

Николай: Очень часто и мне, кажется, то же самое: что «он» – это «я», а «я» – это «он», вернее мог быть «им». Я уже говорил об этом. А насчет отца – так я сразу тебе сказал, что этого не может быть. Просто совпадение.

Вадим: А стихи?

Николай: Я их не писал.

Вадим: Их писал Николай Вадимович.

Николай: Так я и есть Николай Вадимович.

Вадим: Не знаю!

Николай: Николай Вадимович, и не обязательно твой отец, а отец совсем другого сына, может быть, другой дочери, а одинаковые стихи могут знать и любить совсем разные люди.

Вадим: Это я понимаю.

Николай: Говоришь, понимаешь, а сам всё время от моего вопроса уходишь? Тебе что – не интересно, почему Николай Вадимович, то есть твой отец расстался с твоей матерью?

Вадим: Интересно, но об этом спрашивать как-то неудобно и, потом, в книге об этом не упоминается.

Николай: А хочешь, – я расскажу тебе, почему он разошелся с женщиной, которую любил, и которая, казалось, тоже любила его, а сама вдруг взяла и уехала, навсегда исчезнув из его жизни?

Вадим: Расскажите! Мне мать кое-что говорила об этом.

Николай: Этого она не могла тебе рассказывать!

Вадим: Почему?

Николай: Она была больна. Тяжело больна. Недугом, который не совместим с ролью жены разведчика.

Вадим: Знаю! Она говорила. Все дело было в ревности. Причина, заставившая её уехать, не успев сказать, что она беременна мною, заключалась именно в ревности.

Николай: Ты, может быть, частично прав, но ее болезнь называлась по-другому.

Вадим: Интересно! И как же она называлась?

Николай: Точно не помню как. То ли неврастенией, то ли шизофренией.

Вадим: Вы хотите оскорбить мою мать?

Николай: Совсем нет. Насколько я помню, всё началось с того, что Николай Вадимович должен был встретиться на одном из дипломатических приемов в Берне с агентом – работником американского представительства и получить от него секретные материалы.

Вадим: Ну и что – встретился?

Николай: Нет, не встретился! Твоя мать, то есть жена Николая Вадимовича, сделала все, чтобы эта встреча не состоялась.

Вадим: И что же она могла такое сделать, и зачем?

Николай: Зачем? Она действительно приревновала мужа к секретарше французского посланника, не поехала на прием сама и, чтобы не смог поехать он, взяла и сдала в прачечную все его белые выходные сорочки, а фалды смокинга изрезала ножницами на такие длинные узкие полоски, ну, как у клоуна.

Вадим: Молодец моя мама, то есть, жена Николая Вадимовича. Разве это неврастения? – Это характер.

Николай: Ревность это была или что-то другое, не знаю, но понять совершенный поступок Николай Вадимович так и не смог.

Вадим: Между прочим, об этом случае я знал, мама мне все рассказала. Но сделала она все это исключительно из ревности и любви, а вы не поняли порыв настоящей русской женщины и заставили ее уехать, объявив, тяжело больной, и даже развод сумели оформить без ее согласия и присутствия.

Николай: Ну, к этому Николай Вадимович не имел никакого отношения, его отослали в командировку, а вернувшись, он нашел пустую квартиру и прощальное послание от сбежавшей супруги.

Вадим: То послание ее заставило написать ваше начальство, пригрозив лишить вас работы, а следовательно, пропала бы так блистательно начавшаяся карьера дипломата и агента спецслужбы внешней разведки. Любящая женщина не могла себе этого позволить.

Николай: А Николай Вадимович всю жизнь не мог ей простить не столько глупого поступка с сорочками, сколько её отъезда и того последнего письма.

Вадим: Представляю, что они навыдумывали в этом злосчастном послании.

Николай: А он тоже ее очень любил и тоже остался одиноким на всю жизнь.

Вадим: Простите, Николай Вадимович – теперь я окончательно убедился, что вы мой отец. Немного, правда, странный.

Николай: Что поделаешь, возраст!

Вадим: Никто, кроме близких людей, не мог знать подробностей, о которых мы рассказали друг другу. И спасибо вам, что вы не написали об этом в своей книге и не оскорбили память близкого мне человека.

Николай: Не суди и ты своего отца. Когда-нибудь ты узнаешь о нем настоящую, а не книжную правду и простишь ему его прегрешения.

Вадим: Разумеется, прощу. Куда я денусь! У кого их нет – этих прегрешений

Николай: Сейчас я не могу всего рассказать тебе о Николае Вадимовиче. Время еще не наступило, да и пожить за него еще чуть-чуть хочется. Очень уж она прекрасна – эта жизнь, какой бы тяжелой ни была она у каждого.

Вадим: Я все понимаю и ничего больше не спрашиваю. Разрешите откланяться?

Николай: Мне сказали, что ты проездом. Зайдешь?

Вадим: Не знаю! Мой самолет из Чкаловского завтра, а сегодня...

Николай: Куча всяких дел, понимаю. Но ты так ничего не рассказал о себе. Николаю Вадимовичу, наверное, было бы интересно.

Вадим: Если коротко, то можно.

Николай: Пожалуйста! Мы все же с тобой почти родственники – ну, хотя бы по духу.

Вадим: Хорошо. Женат. С детьми пока не получилось, все как-то некогда, работа такая, сейчас везу команду в одну из горячих точек и, если повезет, то на обратном пути я постараюсь заглянуть к вам.

Николай: Вот оно что! Так ты все-таки, оказывается, на войну!

Вадим: На войну, не на войну – я человек военный. Прикажут – пойдем и на войну.

Николай: Прежде всего, долг – это хорошо.

Вадим: Весь в родителя.

Николай: Ты хотел сказать в Николая Вадимовича?

Вадим: Вы же сами сказали, что мы почти родственники.

Николай: Послушай, родственник, а один час времени для выполнения моего небольшого поручения у тебя найдется?

Вадим: Если не больше часа, разумеется, найдется.

Николай: Это по дороге. Трамваем три остановки.

(Николай подходит к столу и достает из ящика коробку и тот лист бумаги, на котором ранее писал адрес.)

Вот адрес. Читай! Проверим твою память потомственного разведчика. Запомнил?

Вадим: Запомнил.

Николай: Теперь эта бумажка тебе не нужна.

(Николай откладывает лист бумаги в сторону и, провожая Вадима до дверей, напутствует.)

Передашь эту коробку, скажешь от школьного друга дедушки их внука, который их тоже любит и помнит.

Вадим: Ясно, будет исполнено!

Николай: Они Николая Вадимовича, то есть меня, не только по рассказам и школьным фотографиям знают. Я частенько бывал у них, пока жив был мой старый школьный товарищ.

Вадим: Понятно!

Николай: Ну, а самое главное – ни одного слова о том, где я обитаю в настоящее время. Это тоже понятно?

Вадим: Понятно, но не совсем.

Николай: Как тебе объяснить? Понимаешь, узнают, где я, начнут приходить, жалеть, заботиться. А я не хочу. У меня все есть, и мне ничего не надо. Зачем чужим людям создавать лишние трудности.

Вадим: Вот теперь понятно!

Николай: А так: передал внуку друга на день рождения подарок – им будет приятно, это как бы от самого их деда. Может быть, когда-никогда, лишний раз на могилку сходят, и то ладно. Согласен?

Вадим: Согласен!

Николай: Сделаешь?

Вадим: Я же обещал.

Николай: Только как договорились – конспирация!

Вадим: Будет исполнено.

Николай: Ну, бывай! С Богом! Возвращайся живой, и с Победой. Желаю! Будь осторожен! Если сможешь черкнуть пару слов, всегда буду рад ответить.

Вадим: Спасибо Вам! До Встречи!

(Жмут друг другу руки, и Вадим, отдав честь, уходит.

Включается динамик селекторного устройства.)

Голос: Начинаем концерт. Просим в столовую на ужин и концерт не опаздывать (Звучит песня).

Вперед! Вперед! Сквозь пулеметный шквал,

Сквозь ураган и ад атаки,

Тем повезло, кто за собой взорвал

Мосты всех страхов в этой драке.

Тем повезло, кто добежать сумел,

Не повернув под пули спину,

Не повезло, кто жить не захотел,

А сам не наступил на мину.

Нам побеждать уже не привыкать,

Но только, может быть, обидно,

Что, победив, останешься лежать,

С холма, где Родины не видно.

Но долг зовет, зовет идти вперед

Под пулеметный шквал атаки,

Никто из нас назад не повернет,

Не струсит в этой страшной драке.

Занавес