O'Генри. Рассказы (стр. 6 )

Содержателю бара делать было нечего, и он из любопытства удовлетворил просьбу посетителя.

Кроткого вида человек зашел за стойку и подошел к одной из полок.

- Не будете ли вы любезны снять на минутку эту бутылку с вином и стаканы?

Владелец сделал это и обнаружил расщепленную часть задней доски и в ней маленькую дырку, довольно глубоко идущую внутрь.

- Спасибо, больше ничего, - сказал кроткий человек, выходя из-за стойки.

Он в раздумьи прислонился к ней и сказал:

- Я прострелил эту дырку в полке девять лет тому назад. Я пришел сюда со страшной жаждой и без единого цента в кармане. Хозяин отказал мне в выпивке, и я начал палить. Эта пуля пробила ему ухо и пять бутылок шампанского прежде, чем попасть в полку. Я так громко гаркнул после этого, что двое людей сломали себе руки, пытаясь выбраться за дверь, а хозяин так дрожал, когда смешивал для меня виски и соду, что можно было подумать, будто он наливает лекарство, которое надо взбалтывать перед употреблением.

- Да? - сказал владелец.

- Да, сэр, мне сегодня что-то не по себе, а такое самочувствие всегда делает меня резким и вспыльчивым. Немного джина и английской горькой хорошо помогают в этих случаях. раз шесть, помнится, я выстрелил в тот день, про который я вам рассказываю. Виски без всяких примесей вполне годится, если нет джина.

- Если бы у меня была липкая бумага для мух, - сказал хозяин бара нежным голосом, - я бы посадил вас на нее и повесил в заднем окне. Но она у меня вся вышла и, следовательно, я вынужден принять более крутые меры. Я завяжу узел на конце этого полотенца, потом сосчитаю до десяти и только после этого выйду из-за стойки. Таким образом у вас будет достаточно времени, чтобы произвести пальбу, да смотрите, не забудьте гаркнуть так, как вы гаркнули тогда!

- Обождите минутку, - сказал кроткого вида человек. - Я припоминаю, что доктор запретил мне употреблять горячительные напитки в течение шести недель. Но все одно вы были на волосок от смерти. Я, пожалуй, дойду до ближайшего аптекарского магазина и упаду в припадке на тротуар. Это даст, по крайней мере, немного эссенции и ароматической настойки.

ХВАТИТ НА ГОД

Он был одним из богатейших граждан города, но не любил бахвалиться своим богатством. Маленькая, худенькая, плохо одетая девочка стояла, глядя в окно гастрономического магазина, где было выставлено столько вкусных вещей.

- Как тебя зовут, крошка? - спросил он.

- Сюзи Тоипкинз, сэр, - отвечала она, глядя на него большими преследующими голубыми глазами.

В ее невинном, умоляющем голоске было что-то, пробудившее в сердце старого миллионера странное чувство. Впрочем, это мог быть результат несварения желудка.

- У тебя есть отец? - спросил он.

- Ах, нет, сэр, только я одна поддерживаю свою маму.

- Разве твоя мать так бедна?

- О, да, сэр.

- Как зовут твою мать?

- Сюзанной, сэр. Как и меня.

- Скажи мне, дитя, - сказал богач, хватая ее руку в страшном волнении, - у твоей матери бородавка на носу и от нее вечно пахнет луком?

- Да, сэр.

Миллионер на мгновение закрыл лицо руками и затем сказал дрожащим голосом:

- Дитя мое, твоя мать и я некогда знали друг друга. У тебя ее голос, ее волосы и ее глаза. Если бы не недоразумение, то может быть... Впрочем, это все уже прошло и никогда уже не вернется!

Человек расстегнул пальто и вынул из кармана пиджака сверток.

- Возьми это, - сказал он. - У меня их больше, чем нужно. Тебе и твоей матери этого хватит на год.

Маленькая девочка схватила сверток и радостно побежала домой.

- Посмотри, мама! - вскричала она. - Мне дал это один джентльмен. Он сказал, что этого хватит нам на целый год.

Бледная женщина вскрыла сверток дрожащими руками.

То был прелестный новый отрывной календарь.

ЛЕГКАЯ СМЕСЬ

Некий хаустонский житель, любитель рысистого спорта, женился несколько месяцев тому назад. Он является также гордым собственником прелестной кобылы-двухлетки, которая прошла 5 с половиной стадий в 1.09 минут и от которой он ждет еще большей резвости в следующем сезоне. Он назвал кобылу по имени своей жены, и обе они дороги его сердцу. Представитель "Техасской Почты", завернувший к нему вчера, нашел его очень разговорчивым.

- Да, - сказал он, - я счастливейший человек в Техасе. Бесси и я живем теперь одной семьей и устраиваемся довольно недурно. Эта моя кобылка еще покажет чудеса! Бесси так же интересуется ею, как и я. Вы знаете, я назвал ее по жене. Она чистокровная. Говорю вам, глаза радуются, когда видишь, как Бесси трусит ко мне навстречу...

- Вы имеете в виду кобылу?

- нет, жену. Она собирается держать пари на двенадцать дюжин лайковых перчаток за Бесси следующий раз. У меня только одно возражение против нее. Она держит голову набок, и заплетает ноги на ходу, и вечно рвет чулки.

- Ваша ж... жена?

- Нет, что с вами такое? Кобыла. Мне очень приятно, когда мои друзья справляются о Бесси. Она становится всеобщей любимицей. Мне такого труда стоило добыть ее. Я готов окружить ее царственным уходом...

- Вашу кобылу?

- Нет, жену. Мы с Бесси отправились на днях объездить кобылу. Бесси - очарование. У нее одно плечо выше чуть-чуть другого и небольшое затвердение в одной из ног, но зато как развита грудь! А что вы скажете о ее крупе?

- Я... я... я, право, не имел чести встречаться с вашей супругой, но я не сомневаюсь...

- О чем вы толкуете? Я имею в виду кобылу. Бега состоятся как раз в годовщину нашей свадьбы. Это будет настоящее празднество! Вы знаете, мы ровно год, как женаты. Я считаю, что Бесси скоро покажет себя! Мы ждем одного новенького, которым мы все заранее очень интересуемся. Вы, право же, должны заглянуть к нам и присутствовать при этом событии!

- Я... я... право, это будет неделикатно... вы должны извинить меня! Я ни при чем таком ни разу не присутствовал. Я... я...

- О, бега, это - такое невинное зрелище! Прекрасный вид спорта! Ну, пока всего. Мне нужно выйти и проветрить Бесси немного.

ВЕРНЫЙ СПОСОБ

Редактор сидел в своем роскошно меблированном святилище, склонившись над грудой рукописей и опираясь на руку высоким челом. До сдачи полос в машину оставалось не более часа, а надо еще было написать передовую по вопросу о революции в Венесуэле.

Бледный одухотворенный юноша приблизился, держа в руке свернутую в трубку рукопись, перевязанную розовой ленточкой.

- Вот небольшая вещица, - сказал юноша, - которую я набросал в минуты досуга.

Редактор развернул рукопись и взглянул на бесконечные строчки стихов. Затем он вынул из кармана бумажку в двадцать долларов и протянул ее поэту. Послышался глухой стук падения и в ответ на звонок редактора вбежали курьеры и вынесли из кабинета безжизненное тело поэта.

- Третий за сегодня, - пробормотал великий публицист, кладя обратно в карман кредитный билет. - Действует лучше пули и дубины, и судья всегда выносит приговор: смерть от разрыва сердца.

О'ГЕНРИ

С КУРЬЕРОМ

В этот сезон и час в парке было почти безлюдно, и вполне вероятно, что молодая леди, которая расположилась неподалеку от аллеи, лишь подчинилась внезапному порыву присесть на мгновенье и полюбоваться прелестью нарождающейся весны.

Она сидела неподвижно, о чем-то глубоко задумавшись. Некоторая меланхолия, тронувшая ее лицо, появилась, должно быть, совсем недавно, ибо еще не испортила тонкие и юные очертания щек и не стерла округлую, хотя и решительную складку губ.

На дорожке, близ которой сидела девушка, появился, широко шагая, молодой человек. За ним по пятам тащился мальчишка с чемоданом. При виде молодой леди мужчина сперва покраснел, а затем побледнел. Приближаясь, он вглядывался в выражение ее лица с нескрываемой надеждой и тревогой. Он прошел лишь в нескольких ярдах от нее, но не обнаружил никаких признаков того, что она догадывается о его присутствии и существовании.

Ярдов через пятдесят он внезапно остановился и сел на скамейку. Мальчишка поставил его чемодан и уставился на молодого человека любопытными, хитрыми глазами. Молодой человек вытащил носовой платок и вытер лоб. У него был хороший носовой платок, хороший лоб, да и вообще он выглядел хорошо. Он сказал мальчишке:

- Я хотел бы, чтобы ты передал кое-что вон той леди на скамейке. Скажи ей, что я иду на вокзал, откуда отправлюсь в Сан-Франциско, где меня ждет экспедиция на Аляску. Еду охотится на лосей. Скажи, что раз она приказала мне никогда не говорить с ней и даже не писать ей, я пользуюсь таким вот средством для того, чтобы воззвать к ее рассудку и сердцу во имя всего, что было между нами. Скажи, что осуждать и отвергать дружбу человека, который ничем не заслужил подобного обращения, без того, чтобы по крайней мере выслушать его или объясниться самой, противоречит всему ее естеству, насколько я ее знаю. Поэтому я в определенной мере нарушаю ее предписание в надежде, что это послужит торжеству справедливости. Иди и передай ей все это.

Молодой человек сунул мальчишке полдоллара. Тот взглянул на него блестящими, лукавыми глазами, светящимися на чумазой, но смышленой мордашке, и вприпрыжку убежал. Он приблизился к леди на скамейке с некоторым смущением, однако ни секунды не сомневаясь в собственных силах.

Посланец дотронулся до козырька своего старого клетчатого велосипедного кепи, напяленного на самую макушку. Девушка посмотрела на него холодно, без враждебности, но и без интереса.

- Леди, - сказал он, - вон тот жентмен, что сидит на той вон скамейке, посылает вам через меня песню и танец. Ежели вы не знаете того парня и он просто хочет за вами поволочиться, скажите слово, и я сей момент кликну фараона. Да ежели вы его знаете и все без дураков, так я вам кое-что выложу из его баек.

Девушка слегка оживилась.

- Песню и танец! - сказала она приятным голосом, облекавшими слова в прозрачную упаковку непробиваемой иронии. - Новая идея, я думаю, в стиле трубадуров. Я была знакома с джентльменом, который тебя послал, так что, я думаю, вряд ли потребуется звать полицию. Можешь начинать свою песню и танец, однако не пой очень громко. Еще слишком рано для водевиля на открытой площадке, и мы можем привлечь к себе внимание.

- Вот ужас-то, - сказал мальчуган, поежившись, - значит, так, леди. Держитесь крепче, а то сдует. Он велел сказать, что уложил свои манатки - воротнички там и манжеты - в тот вон чемодан и навострился удирать во Фриско. Потом поедет в Клондайк охотится на лососей. Он сказал, что вы ему велели не слать больше никогда розовых записок и не околачиваться у калитки, а он хотел бы вправить вам мозги. Он сказал, что вы его считаете конченым человеком и не даете ему оправдаться. Говорит, что вы его оставили с носом и не изволили сказать, почему.

Слегка пробудившийся интерес в глазах молодой леди не уменьшался. Возможно, он был вызван необычностью и смелостью идеи охоты на лососей, превозмогшими ее очевидное предубеждение против любых форм общения с молодым человеком. Она некоторое время тщательно изучала статую, стоявшую в печальном одиночестве среди запущеных деревьев, а затем сказала посыльному:

- Скажи этому джентльмену, что мне нет нужды повторять ему список моих идеалов. Он знает: какими они были, такими они и остаются. Поскольку они имеют касательство к делу, напомню, что абсолютная лояльность и правдивость имеют решающее значение. Скажи ему, никто не знает моего сердца лучше, чем я сама. Мне известны и его слабости, и его порывы. Именно поэтому я не желаю слушать его излияния, какой бы характер они не носили. Однако, коль скоро он упорно стремится еще раз услышать то, что ему прекрасно известно, можешь изложить ему суть дела.

Скажи ему, что в тот вечер я вошла в оранжерею с задней калитки, чтобы срезать розу для моей мамочки. Скажи, что под розовым олеандром я увидела его и мисс Эшбертон. Картина была само великолепие, а позы и взаиморасположение тел были столь красноречивы и очевидны, что объяснений не требовалось. Я покинула оранжерею, а заодно розу и мой идеал. Можешь передать эту песню и танец своему импресарио.

- Я тут одно слово не усек, леди. Взимо... Взамимо... Мне и не выговорить. Что это значит, а?

- Взаиморасположение, или можешь назвать это близостью, или, если хочешь, положением, слишком откровенным для человека, претендующего на звание идеала.

Гравий захрустел под ногами мальчишки. Он остановился у другой скамейки. Глаза молодого человека уже жадно допрашивали его. Мальчишка весь светился беспристрастным рвением переводчика.

- Леди сказала, что девушки страсть как покладисты, когда парни начинают плести небылицы, чтоб замирится, и потому не будет слушать ваши басни. Она говорит, что застукала вас в обнимку с приличным куском ситца в теплице. Она подошла, чтоб глянуть на ваши позы, а вы так крепко сжали другую девушку, что у той дух вон. Говорит, это было так мило, ну полный блеск, что ее чуть не скрючило. Говорит, вы бы поспешили, чтоб перекусить перед отъездом.

Молодой человек тихонько присвистнул, и его глаза сверкнули внезапной догадкой. Он сунул руку в карман пальто и достал пачку писем. Выбрав одно из них, он протянул его мальчишке, сопроводив серебрянным долларом из портмоне.

- Передай это письмо леди, - сказал он, - и попроси его прочесть. Скажи, что оно, возможно, разъяснит ей ситуацию. Скажи, что если она добавит капельку доверия в свою концепцию идеалов, можно будет избежать серьезных недоразумений. Скажи, что лояльность, которой она так дорожит, никогда не была поколеблена. Передай, что я жду ответа.

Посланник стоял перед леди.

- Жентмен говорит, на него понапрасну катят баллон. Он говорит, что он не какой-нибуть там повеса; а вы лучше-ка прочтите письмо. Бьюсь об заклад, он честный малый, вот как.

Молодая леди не без сомнения достала письмо и прочитала его:

"Дорогой доктор Арнольд!

Хочу выразить Вам свою искреннюю признательность за любезную помощь, которую Вы оказали моей дочери в прошлую пятницу, когда она вследствие сердечного приступа лишилась чувств в оранжерее на приеме у миссис Уолдрон. Если бы Вас не оказалось рядом, чтобы подхватить ее, когда она падала, и уделить ей должное внимание, мы могли бы ее лишиться. Я был бы счастлив, если бы Вы зашли к нам и взяли на себя ее лечение.

С глубочайшим почтением,

Роберт Эшбертон".

Молодая леди сложила письмо, сунула его в конверт и протянула мальчишке.

- Жентмен ждет ответа, - сказал посыльный. - Чего сказать-то?

Девушка вдруг взглянула на него счастливыми, смеющимися, блестящими от слез глазами.

- Передай парню, сидящему вон на той скамейке, - сказала она, радостно и звонко рассмеявшись, - что его девушка ждет его!

О'ГЕНРИ

ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТ

(из сборника "Горящий светильник" 1907 г.)

В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера улицы перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самое себя раза два. Некоему художнику удалось открыть весьма ценное свойство этой улицы. Предположим, сборщик из магазина со счетом за краски, бумагу и холст повстречает там самого себя, идущего восвояси, не получив ни единого цента по счету!

И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич-Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель ХVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы. Затем они перевезли туда с Шестой авеню несколько оловянных кружек и одну-две жаровни и основали "колонию".

Студия Сью и Джонси помещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Джонси - уменьшительное от Джоанны. Одна приехала из штата Мэйн, другая из Калифорнии. Они познакомились за табльдотом одного ресторанчика на Вольмой улице и нашли, что их взгляды на искусство, цикорный салат и модные рукава вполне совпадают. В результате и возникла общая студия.

Это было в мае. В ноябре неприветливый чужак, которого доктора именуют Пневмонией, незримо разгуливал по колонии, касаясь то одного, то другого своими ледяными пальцами. По Восточной стороне этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мохом переулков, он плелся нога за нагу.

Господина Пневмонию никак нельзя было назвать галантным старым джентльменом. Миниатюрная девушка, малокровная от калифорнийских зефиров, едва ли могла считаться достойным противником для дюжего старого тупицы с красными кулачищами и одышкой. Однако он свалил ее с ног, и Джонси лежала неподвижно на крашеной железной кровати, глядя сквозь мелкий переплет голландского окна на глухую стену соседнего кирпичного дома.

Однажды утром озабоченный доктор одним движением косматых седых бровей вызвал Сью в коридор.

- У нее один шанс... ну, скажем, против десяти, - сказал он, стряхивая ртуть в термометре. - И то, если она сама захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваша маленькая барышня решила, что ей уже не поправиться. О чем она думает?

- Ей... ей хотелось написать красками Неаполитанский залив.

- Красками? Чепуха! Нет ли у нее на душе чего-нибудь такого, о чем действительно стоило бы думать, например, мужчины?

- Мужчины? - переспросила Сью, и ее голос зазвучал резко, как губная гармоника. - Неужели мужчина стоит... Да нет, доктор, ничего подобного нет.

- Ну, тогда она просто ослабла, - решил доктор. - Я сделаю все, что буду в силах сделать как представитель науки. Но когда мой поциент начинает считать кареты в своей похоронной процессии, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств. Если вы сумеете добиться, чтобы она хоть раз спросила, какого фасона рукава будут носить этой зимой, я вам ручаюсь, что у нее будет один шанс из пяти, вместо одного из десяти.

После того как доктор ушел, Сью выбежала в мастерскую и плакала в японскую бумажную салфеточку до тех пор, пока та не размокла окончательно. Потом она храбро вошла в комнату Джонси с чертежной доской, насвистывая рэгтайм.

Джонси лежала, повернувшись лицом к окну, едва заметная под одеялами. Сью перестала насвистывать, думая, что Джонси уснула.

Она пристроила доску и начала рисунок тушью к журнальному рассказу. Для молодых художников путь в Искусство бывает вымощен иллюстрациями к журнальным рассказам, которыми молодые авторы мостят себе путь в Литературу.

Набрасывая для рассказа фигуру ковбоя из Айдахо в элегантных бриджах и с моноклем в глазу, Сью услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Она торопливо подошла к кровати. Глаза Джонси были широко открыты. Она смотрела в окно и считала - считала в обратном порядке.

- Двенадцать, - произнесла она, и немного погодя: - одиннадцать, - а потом: - "десять" и "девять", а потом: - "восемь" и "семь" - почти одновременно.

Сью посмотрела в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи.

- Что там такое, милая? - спросила Сью.

- Шесть, - едва слышно ответила Джонси. - Теперь они облетают гораздо быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять.

- Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди.

- ЛистьевЮ На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе?

- Первый раз слышу такую глупость! - с великолепным презрением отпарировала Сью. - Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься? А ты еще так любила этот плющ, гадкая девочка! Не будь глупышкой. Да ведь еще сегодня доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь... позволь, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного. А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома. Попробуй съесть немножко бульона и дай твоей Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла сбыть его редактору и купить вина для своей больной девочки и свиных котлет для себя.

- Вина тебе покупать больше не надо, - отвечала Джонси, пристально глядя в окно. - Вот и еще один полетел. Нет, бульона я не хочу. Значит, остается всего четыре. Я хочу видеть, как упадет последний лист. Тогда умру и я.

- Джонси, милая, - сказала Сью, наклоняясь над ней, - обещаешь ты мне не открывать глаз и не глядеть в окно, пока я не кончу работать? Я должна сдать иллюстрацию завтра. Мне нужен свет, а то я спустила бы штору.

- Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? - холодно спросила Джонси.

- Мне бы хотелось посидеть с тобой, - сказала Сью. - А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядела на эти дурацкие листья.

- Скажи мне, когда кончишь, - закрывая глаза, произнесла Джонси, бледная и неподвижная, как поверженная статуя, - потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист. Я устала ждать. Я устала думать. Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, - лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев.

- Постарайся уснуть, - сказала Сью. - Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника. Я самое большее на минутку. Смотри же, не шевелись, пока я не приду.

Старик Берман был художник, который жил в нижнем этаже под их студией. Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома. В искусстве Берман был неудачником. Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его. Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба. Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману. Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре. А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц.

Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа. В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра. Сью рассказала старику про фантазию Джонси и про свои опасения насчет того, как бы она, легкая и хрупкая, как лист, не улетела от них, когда ослабнет ее непрочная связь с миром. Старик Берман, чьи красные глада очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями.

- Что! - кричал он. - Возможна ли такая глупость - умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. Нет, не желаю позировать для вашего идиота-отшельника. Как вы позволяете ей забивать голову такой чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси!

- Она очень больна и слаба, - сказала Сью, - и от лихорадки ей приходят в голову разные болезненные фантазии. Очень хорошо, мистер Берман, - если вы не хотите мне позировать, то и не надо. А я все-таки думаю, что вы противный старик... противный старый болтунишка.

- Вот настоящая женщина! - закричал Берман. - Кто сказал, что я не хочу позировать? Идем. Я иду с вами. Полчаса я говорю, что хочу позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такой хорошей девушке, как мисс Джонси. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да!

Джонси дремала, когда они поднялись наверх. Сью спустила штору до самого подоконника и сделала Берману знак пройти в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упорный дождь пополам со снегом. Берман в старой синей рубашке уселся в позе золотоискателя-отшельника на перевернутый чайник вместо скалы.

На другое утро Сью, проснувшись после короткого сна, увидела, что Джонси не сводит тусклых, широко раскрытых глаз со спущенной зеленой шторы.

- Подними ее, я хочу посмотреть, - шепотом скомандовала Джонси.

Сью устало повиновалась.

И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща - последний! Все еще темнозеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной тления и распада, он храбро держался на ветке в двадцати футах над землей.

- Это последний, - сказала Джонси. - Я думала, что он непременно упадет ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я.

- Да бог с тобой! - сказала Сью, склоняясь усталой головой к подушке.

- Подумай хоть обо мне, если не хочешь думать о себе! Что будет со мной? Но Джонси не отвечала. Душа, готовясь отправиться в таинственный,

далекий путь, становится чуждой всему на свете. Болезненная фантазия

завладевала Джонси все сильнее, по мере того как одна за другой рвались

все нити, связывавшие ее с жизнью и людьми.

День прошел, и даже в сумерки они видели, что одинокий лист плюща держится на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся северный ветер, и дождь беспрерывно стучал в окна, скатываясь с низкой голландской кровли.

Как только рассвело, беспощадная Джонси велела снова поднять штору.

Лист плюща все еще оставался на месте.

Джонси долго лежала, глядя на него. Потом позвала Сью, которая разогревала для нее куриный бульон на газовой горелке.

- Я была скверной девчонкой, Сьюди, - сказала Джонси. - Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, какая я была гадкая. Грешно желать себе смерти. Теперь ты можешь дать мне немного бульона, а потом молока с портвейном... Хотя нет: принеси мне сначала зеркальце, а потом обложи меня подушками, и я буду сидеть и смотреть, как ты стряпаешь.

Часом позже она сказала:

- Сьюди, надеюсь когда-нибудь написать красками Неаполитанский залив. Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в

прихожую.

- Шансы равные, - сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью. - При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Берман. Кажется, он художник. Тоже воспаление легких. Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая. Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет покойнее.

На другой день доктор сказал Сью:

- Она вне опасности. Вы победили. Теперь питание и уход - и больше ничего не нужно.

В тот же вечер Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, с удовольствием довязывая яркосиний, совершенно бесполезный шарф, и обняла ее одной рукой - вместе с подушкой.

- Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, - начала она. - Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана - он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист.

О'ГЕНРИ

ОБРАЩЕНИЕ ДЖИММИ ВАЛЕНТАЙНА

(Из сборника "Дороги судьбы" 1909 г.)

Надзиратель вошел в сапожную мастерскую, где Джимми Валентайн усердно тачал заготовки, и повел его в тюремную канцелярию. Там смотритель тюрьмы вручил Джимми помилование, подписанное губернатором в это утро. Джимми взял его с утомленным видом. Он отбыл почти десять месяцев из четырехлетнего срока, хотя рассчитывал просидеть не больше трех месяцев. Когда у арестованного столько друзей на воле, сколько у Джимми Валентайна, едва ли стоит даже брить ему голову.

- Ну, Валентайн, - сказал смотритель, - завтра утром вы выходите на свободу. Возьмите себя в руки, будьте человеком. В душе вы парень неплохой. Бросьте взламывать сейфы, живите честно.

- Это вы мне? - удивленно спросил Джимми. - Да я в жизни не взломал ни одного сейфа.

- Ну да, - улыбнулся смотритель, - разумеется. Посмотрим все-таки. Как же это вышло, что вас посадили за кражу в Спрингфилде? Может, вы не захотели доказывать свое алиби из боязни скомпрометировать какую-нибудь даму из высшего общества? А может, присяжные подвели вас по злобе? Ведь с вами, невинными жертвами, иначе не бывает.

- Я? - спросил Джимми в добродетельном недоумении. - Да что вы! Я и в Спрингфилде никогда не бывал!

- Отведите его обратно, Кронин, - улыбнулся смотритель, - и оденьте как полагается. Завтра в семь утра вы его выпустите и приведете сюда. А вы лучше обдумайте мой совет, Валентайн.

На следующее утро, в четверть восьмого, Джимми стоял в тюремной канцелярии. На нем был готовый костюм отвратительного покроя и желтые скрипучие сапоги, какими государство снабжает всех своих подневольных гостей, расставаясь с ними.

Письмоводитель вручил ему железнодорожный билет и бумажку в пять долларов, которые, как полагал закон, должны были вернуть Джимми права гражданства и благосостояние. Смотритель пожал ему руку и угостил его сигарой. Валентайн, N 9762, был занесен в книгу под рубрикой "Помилован губернатором", и на солнечный свет вышел мистер Джеймс Валентайн.

Не обращая внимания на пение птиц, волнующуюся листву деревьев и запах цветов, Джимми направился прямо в ресторан. Здесь он вкусил первых радостей свободы в виде жаренного цыпленка и бутылки белого вина. За ними последовала сигара сортом выше той, которую он получил от смотрителя. Оттуда он, не торопясь, проследовал на станцию железной дороги. Бросив четверть доллара слепому, сидевшему у дверей вокзала, он сел на поезд. Через три часа Джимми высадился в маленьком городке, недалеко от границы штата. Войдя в кафе некоего Майка Долана, он пожал руку хозяину, в одиночестве дежурившему за стойкой.

- Извини, что мы не могли сделать этого раньше, Джимми, сынок, сказал Долан. - Но из Спрингфилда поступил протест, и губернатор было заартачился. Как ты себя чувствуешь?

- Отлично, - сказал Джимми. - Мой ключ у тебя?

Он взял ключ и, поднявшись наверх, отпер дверь комнаты в глубине дома. Все было так, как он оставил уходя. На полу еще валялась запонка от воротничка Бена Прайса, сорванная с рубашки знаменитого сыщика в ту минуту, когда полиция набросилась на Джимми и арестовала его.

Оттащив от стены складную кровать, Джимми сдвинул в сторону одну филенку и достал запыленный чемоданчик. Он открыл его и любовно окинул взглядом лучший набор отмычек в Восточных штатах. Это был полный набор, сделанный из стали особого закала: последнего образца сверла, резцы, перки, отмычки, клещи, буравчики и еще две-три новинки, изобретенные самим Джимми, которыми он очень гордился. Больше девятисот долларов стоило ему изготовить этот набор в... словом, там, где фабрикуются такие вещи для людей его профессии.