Осетинская русскоязычная литература: генезис и становление (стр. 3 )

С первыми образцами ОРЯЛ в принципе завершается период просветительского движения в Осетии как процесса культурных отношений субъектно-объектного плана и открывается этап во многом автономного характера – само-просвещения, этап культурного само-познания и само-идентификации: отныне и осетинская интеллигенция говорит языком просвещения.

Первые литературные «реплики» Осетии относятся к дореформенному периоду, исчерпывающему фазу «детонации» и «вдоха» () осетинской культуры; социально-политические события – реформа, завершение Кавказской войны и осетинская миграция в Турцию привели к «взрыву», к «цепной литературной реакции», – к явлениям, связанным и тематически, и проблемно; литературное движение в широком смысле переходит в собственно литературный процесс, который и рассматривается в пятой главе – «Дифференциация этнографии. Становление жанров прозы. Мемуары Муссы Кундухова».

Издержки эпохальных сдвигов и политических потрясений компенсируются духовными приобретениями и литературным успехом.

ОРЯЛ первого пореформенного этапа характеризуется преобладающим этнографическим направлением и содержанием; к наиболее значительным и характерным – в рамках этого направления – относятся три раздела.

1. Процесс русскоязычных записей мифов, сказаний и сказок (братья Шанаевы, В. Цораев, А. Кайтмазов и др.), который достиг своей активной методической фазы в 80-е годы, благодаря школе и его «Осетинским этюдам»; что из первых записей Нартовских сказаний преимущественно сохранились переводные, русскоязычные, показывает сравнительную репрезентативную (от фр. ценность последних.

2. Собственно этнографический раздел ОРЯЛ (во многом связанный со школой ), который обнаруживает в зачатке объективное научное знание (С. Жускаев, Ф. Натиев, К. Токаев, анонимный автор статьи «Осетины» и др.), расцвета тенденция получила в творчестве первого осетинского ученого и философа А. Гассиева.

3. Этнокритический раздел – литература, направленная против реакционных обычаев и суеверий (И. Тхостов, Б. Гатиев, анонимный автор очерка «Из писем осетина»). Это наиболее важное направление с точки зрения генезиса и развития ОРЯЛ: соответствующие тексты тяготеет к публицистичности и художественности и влекут за собой критику капитализма и практической деятельности администрации края, подготавливая почву реалистической художественной прозы, в частности, художественно-этнографического очерка и рассказа, которые найдут воплощение у И. Канукова. Усложнение жанровой типологии выражается и в акцентировании исторических (в смысле историзма) элементов и притязаний и соответствующих творческих установок: возникают псевдо-эпистолярный («Из писем осетина»), историко-этнографический (М. Баев) и псевдо-исторический (Г. Цаголов) очерковые жанровые прецеденты.

Высшим достижением ОРЯЛ в последнем из указанных направлений (в широком смысле «историческое» направление) являются историко-биографические «Мемуары» генерала М. Кундухова.

1. Произведение Кундухова на всех своих уровнях – историческом, публицистическом и биографическом – обусловлено как личными этическими и психологическими мотивами, так общей военно-политической и социальной обстановкой на Северном Кавказе и культурной ситуацией в Осетии.

2. «Мемуары» являются органической частью литературного движения в Осетии и в жанровом (хотя это менее очевидно), и в идейно-тематическом отношении, и представляют собой яркое выражение горского характера, свойственных ему сомнений в отношении русского просвещения и цивилизации и того исторического «раскола», который пережил осетинский народ в соответствующую эпоху.

3. Образ повествователя методологически соотносится с известными типами культурно-пограничного горского сознания, в частности, с «комплексом Аммалат-бека».

4. Произведение Кундухова содержит яркие элементы художественной изобразительности и типизации.

5. На «Мемуарах» определенным образом отразился противоречивый характер практической деятельности Кундухова, совмещавшей в себе реакционные (инициация осетинского исхода в Турцию) и просветительские тенденции.

Развитие периодической прессы создает условия, когда литераторы читают друг друга, – что позволяет формироваться имманентной литературной инерции на главных уровнях литературной поэтики, от жанра до стиля; что один из участников этого процесса может уже быть полно, всесторонне ассоциирован с литературной эпохой, это закономерно: рано или поздно процесс выявляет Личность; на авансцену культурной истории выходит уже собственно писатель – . Его литературное наследие и художественные завоевания, которых добилась в его лице ОРЯЛ, специально осмысливаются в главе шестой – «Творчество Инала Канукова. Развитие художественных форм прозы и социально-критических тенденций».

В качестве надежных биографических оснований исследования, позволяющих избежать прежних стереотипов в освещении творчества писателя и эволюции его общественно-этических воззрений, необходимо иметь в виду: 1) принадлежность Канукова (по рождению) к высшему сословию; 2) участие Канукова в одном из самых значительных событий национальной истории – переселении осетин в Турцию; 3) многолетнюю разлуку писателя с Осетией.

Творчество Канукова периодизируется в соответствии с его жизненной стезей и жанровой и идейно-тематической эволюцией; здесь налицо два больших этапа: 1) кавказский (70-е годы) и 2) дальневосточный (80-90-е годы).

Кавказский период правомерно характеризовать в следующих положениях.

1. Раннее творчество Канукова имеет ярко выраженный художественно-этнографический и просветительский характер.

2. Кануков начинает как писатель-этнограф в общем аполитичного характера, но идет от простого этнографического описания – к художественному воспроизведению и постановке социально-этической и экономической проблемы.

3. С жанровой точки зрения тексты Канукова следует классифицировать именно на основании критерия самостоятельности (самодостаточности, специальности) эстетического, художественного аспекта: 1) художественно-этнографические («В осетинском ауле», «Заметки горца», «Горцы-переселенцы»); 2) этнографические («Положение женщины у северных осетин», «Кровный стол», «Характерные обычаи у осетин, кабардинцев и чеченцев», «Танцы и мода у кавказских горцев», «К вопросу об уничтожении вредных обычаев у кавказских горцев»); 3) художественные («Из осетинской жизни», «Две смерти», «Воровство-месть»).

4. Кануков склонен идеализировать и упрощать сложные социально-экономические и культурные процессы: в построениях автора есть элементы некой социальной пропаганды, что еще раз подчеркивает просветительский характер его ранних произведений.

5. В смысле противодействия тенденциям «варваризации» и романтизации (у Канукова понятия синонимичны) образа горца кануковская этнография и публицистика первого периода представляют собой яркое и темпераментное явление; но здесь налицо некое этическое противоречие: футуристически решительно призывая сбросить «Казбичей» и «Аммалат-беков» с «корабля современности», Кануков в то же время отдает им честь, трактуя память героической, романтической, до-просветительской эпохи как непременное условие «новой жизни», к которой призывает своих земляков-соплеменников.

6. С точки зрения творческой психологии Кануков – писатель дворянский, с точки зрения проблематики – уже разночинский; он очевидно ностальгирует по «старой доброй», невинной (до-просветительской) Осетии, – но отнюдь не по прежним временам феодальной гегемонии.

7. Канукову в известном смысле характерны синтаксические, семантические и интонационные шероховатости; но они являются выражением отчасти субстрата, отчасти ученичества, и свойственны в той или иной мере всем первым представителям ОРЯЛ.

8. Очевидны реалистические наклонности Канукова, но они сказываются пока только в описательной методичности, а не в методологии; и чаще сказываются в творческих намерениях, чем в объективных результатах; его «кавказский» реализм еще не стал свойством его мировоззрения, настроения, творческого тонуса.

9. В первых своих художественных произведениях Кануков еще не создает типов и характеров, – но только «функции»; их художественность касается только формы: содержание остается прежним и также сводится к борьбе с адатами и критике пережитков патриархально-родового строя и соответствующих социально-экономических «неурядиц»; они служат своего рода иллюстрациями его этнографических очерков.

10. Действительный вклад кавказских сочинений Канукова в историю ОРЯЛ связан с первыми, еще нерешительными элементами сатиры и сценами урбанизирующейся пореформенной Осетии.

«Культурное возрождение» или «взрыв» имеет следствием и первых просвещенных «путешественников», первых «делегатов» родины далеко за ее границами (вот почему и жанр путешествия имманентен Просвещению); не только литература выходит за свои границы (языка, культуры и народа), но и сам народ ; уже через Канукова (первого осетинского литература, совершившего «кругосветное путешествие») осетинская культура абсорбировала культуру народов многонациональной России, весь внешний мир.

Дальневосточный период (80-90-е гг.) творчества Канукова правомерно отличать от кавказского 1) развитием в нем собственно социально-критического направления (вплоть до канонов «натуральной» школы) и 2) увеличением удельного объема художественных очерков, фельетонов и рассказов.

Весь цикл произведений этого рода, первое из которых относится к 1883, а последнее к 1897 году, имеет и свою внутреннюю типологию; условно мы бы разделили его на шесть отделов: 1) сатирические очерки и фельетоны, 2) «драматические» очерки, 3) «природоохранные» очерки, 4) путевые (этнографические) очерки, 5) рассказы об аборигенах, 6) рассказы о писательстве.

При более детальном рассмотрении внутренняя жанровая типология произведений Канукова представляется особенно пестрой, что отражается в обилии и разнообразии используемых им подзаголовков («Из прошлого», «Набросок с натуры», «Бытовая картинка», «Уличные картинки» и т. п.), которые, вероятно, возникают постфактум и призваны «объяснить» некоторые композиционные и стилистические «особенности»; во всяком случае, они говорят о напряженном поиске стиля, ритма, дыхания, формата, угла зрения, в конечном счете, писательского «я» – о работе по самоидентификации.

1. Реализму Канукова на этом этапе присущ откровенно направленческий, журнальный, прогрессистский акцент.

2. Здесь у Канукова находят свое воплощение принципиальные традиции русской сатиры и критического реализма, в том числе и в части образной типологии – «бедных», «униженных и оскорбленных», «маленьких», «изгоев», «лишних».

3. Урбанизм и социологизм в творчестве Канукова несколько опережает соответствующие тенденции в Осетии и ОЛ в виду его дальневосточного (владивостокского) опыта.

4. Атеизм и материализм Канукова сполна выражены в его литературно-критических позициях по вопросам исторического значения литературы и прессы, миссии и звания писателя и журналиста, психологии творчества, литературного процесса и т. д.

5. Но если в литературно-критической части своего творчества Кануков почти по-базаровски материалистичен, то, когда от него потребовался последовательный материализм в решении социальных и нравственных вопросов самой жизни, а не литературы (статья «Антимилитаризм» и др.), «Кирсанов» берет в нем верх: мы имеем в его лице то либерала, то моралиста-непротивленца, то утописта.

Поэтическое творчество Канукова продолжает традиции русской классической поэзии XIX века, которая всегда была в оппозиции к господствующим нормам общественной практики.

1. С точки зрения синхронии гражданская лирика Канукова сродни по темпераменту декабристской революционно-романтической поэзии, по социологическому аппарату – поэзии критического реализма и натуральной школы, по своей саморефлексии – неореализму 80-90-х годов, в котором временами чувствуется дыхание символизма.

2. С диахронической точки зрения поэзия Канукова – это движение от деклараций воинствующего гражданства и просвещения – к усталости, разочарованию и смирению; от романтики подвига, самоотвержения и гордыни – к лиризму одиночества и забвения, от критики внешней (капиталистической, буржуазной, милитаристической) действительности – к «сокровенному» себе самому.

3. Этическая противоречивость поэзии Канукова сводится к оппозиции гражданства и собственно поэзии («борьбы» и «песни») поэтического утилитаризма и чистого искусства, идеологии и эстетики.

4. К слабым сторонам стиха Канукова относятся элементы нарочитой стилизации и поэтические штампы, которые только вызывают много ассоциаций, но не создают оригинальной и органичной поэтической среды. Кануков утилитарен; его поэзия не вполне самостоятельна, во многом не свободна от требований журнализма («комплекс идейности»).

5. Кавказская тема в лирике Канукова замечательна тем, что только в его поэзии зафиксировано возвращение писателя на родину – возвращение физическое, этическое и творческое, и, таким образом, на всех уровнях замыкающее кругосветное путешествие первого профессионального осетинского писателя; Кануков начинает с Осетии (первые очерки 70-х годов), – и Осетией заканчивает.

Позднейший упадок в мировоззрении и творческом «темпераменте» Канукова следует рассматривать как симптом просветительского движения в Осетии в конце XIX века. Конечное одиночество Канукова – это одиночество осетинского просветителя дворянской формации и эпохи; разочарование Канукова – это, в широком смысле, разочарование малого, вчера только ангажированного европейским просвещением, народа в высоких идеях прогресса, свободы, равенства и братства.

С литературно-практической точки зрения роль Канукова заключается в том, что он вышел за пределы этнографии и создал широкий спектр собственно художественных жанровых прецедентов (за исключением собственно драматических и лиро-эпических), что он – первый писатель Осетии в строгом смысле слова, – и, таким образом, основоположник ОРЯЛ.

С лингвистической зрения период до Канукова (включительно) – это период «чистого» русскоязычия (моноязычия) ЛО, поскольку не было еще литературы на осетинском языке. С появлением «Осетинской лиры» Коста ЛО стала билингвальной, и дальнейший рост ее русскоязычной ветви должен учитывать развитие осетинской литературы на родном языке.

Рассмотрение первых письменных опытов осетинской словесности в седьмой главе – «Начало билингвизма осетинской литературы. «Ирон фандыр» Коста Хетагурова. Первые идейно-эстетические и филологические дискуссии в ОРЯЛ» - необходимо для выяснения того, как идентифицировало себя осетинское литературное сознание, из ряда каких прецедентов или альтернатив выделилась и возвысилась именно «Осетинская лира» Коста, а также в целях установления генеалогических и функциональных соотношений ОРЯЛ и ОЛ в рамках билингвизма осетинской культуры.

1. Сравнительная младописьменность ОЛ (помимо остальных характеристик) выражает определенные генеалогические различия между ОРЯЛ и ОЛ: в частности, ОРЯЛ становится одним из факторов генезиса ОЛ.

2. С другой стороны, зарождение ОЛ есть важнейший показатель становления ОРЯЛ, ибо, с логической точки зрения, понятие ОРЯЛ наполняется реальным содержанием только по возникновении осетиноязычной осетинской литературы.

3. Различия культурно-исторических функций ОРЯЛ и ОЛ заключается в том, что первая возникает как орудие внешнего диалога, вторая как язык внутреннего – для Осетии – обмена.

4. Идеологическое отставание ОЛ от ОРЯЛ «компенсируется» степенью ее художественного качества как органичного (не-«субстратного») произведения национального духа: творчество на родном языке носит менее умственный и более свободный от известных комплексов характер: в виду родного языка менее актуален русский литературный образец.

Рассмотрение первых опытов ОЛ приводит к следующим заключениям.

1. Идеологическое и эстетическое отношение поэмы А. Кубалова «Афхардты Хасана» к поэме И. Ялгузидзе-Габараева «Алгузиани» определяет вектор развития ОЛ в эпическом жанре от классицизма к романтизму. Социально-реалистические трактовки поэмы, отчасти обусловленные семантикой собственного имени главного героя и княжеским «достоинством» его врага, малоубедительны; в то же время очевиден реализм поэмы в части ее «исторической» мысли: смерть Хасаны Оскорбленного, не захотевшего стать Тазитом, символизирует конец «ветхозаветной» Осетии. Типологически актуальны образы Госамы (матери героя), содержащей реминисценции с пушкинским Гасубом (требование крови, жажда мести), и слепого сказителя (повествователя) Курм Бибо, через который (образ) осуществляется непосредственная связь с народно-поэтической стихией (первый надолго, а второй навсегда укоренятся в ОЛ и ОРЯЛ).

4. Творчество Б. Гурджибекова создало первый дигоро-язычный литературный прецедент; отныне ОЛ специфична не только литературным (осетино-русским), но и диалектно-литературный билингвизмом. Несмотря на наречное (диалектальное) различие, творчество Гурджибекова идейно-тематически и технически продолжает линию К. Хетагурова.

6. Пьесы М. Тхостова, М. Гарданова и Г. Сиукаева исчерпывают первые опыты (также во многом этнографические) осетинской драматургии и любительского театра 1890-х годов.

7. Ранние пьесы Е. Бритаева – основоположение осетинской драматургии; комедия «Побывавший в России» ценна как сатира на издержки осетинского просвещения и прогресса, драма «Лучше смерть, чем позор» – как разоблачение абречества и связанных с ним романтических стереотипов.

8. В творчестве С. Гадиева ОЛ совершила своеобразную эстетическую «реверсию» в смысле очевидной архаичности его поэтической техники (силлабика) и изобразительности, ярко выраженной стихийной народности; поэтика Гадиева – промежуточное и переходное между фольклорной традицией и профессиональной литературой явление. В то же время архаичность художественной формы у Сека совмещается с современностью идейного содержания, тоже по-своему развивающего «Осетинскую лиру». Гадиев – «условно первый поэт» и «безусловно первый прозаик» ОЛ.

Архитектоника, идейные концепты, образы и язык «Осетинской лиры» К. Хетагурова положили основу ОЛ, – и не только в части собственно лирики.

1. Уже символ «осетинской лиры» оказался предпочтительней национальному эстетическому чувству в сравнении с прецедентами и альтернативами.

2. Если отношение «Алгузиани» – «Афхардты Хасана» выражает движение от классицизма к романтизму, то отношение эпики Кубалова к лирике Хетагурова синонимично отношению романтизма к реализму; что подтверждается опытом сопоставления образов 1) народного певца (сказителя) у Кубалова и Хетагурова («либерализация» отношения к народной поэтической традиции, новое качество слепоты и расширение тематического и стилистического «репертуара» Кубады в сравнении с Курм Бибо), 2) Кубады и Хасаны (от оскорбления, мести и убийства – к обиде, унижению и бегству: Кубады – уже «Тазит»), 3) Госамы и Матери Сирот (смещение акцентов в сторону «социальности»).

3. Категории «одиночества» и «сиротства» – важнейшие концепты (архетипы) «Осетинской лиры» и впредь ОЛ и ОРЯЛ.

4. Социально-критическая проблематика сборника Коста «разрешается» гипотетическим образом народного вождя и заступника, находящего разные лирические воплощения («пастух», «пастырь», «учитель», «просветитель»).

5. Коста дал первые урбанистические элементы в ОЛ, которые выступают своеобразной оправой национального соответственно отношению внешнего и внутреннего.

6. В целом лирический герой Коста характеризуется явными и скрытыми симптомами Тазитова комплекса; это позволяет квалифицировать значение «Ирон фандыра» как осетинского поэтического «Нового Завета».

Мера «младописьменности» пропорциональна скорости литературного развития: ОЛ возникла на рубеже XIX и XX веков на фоне вполне функциональной и развитой ОРЯЛ, и еще скорей, чем ОРЯЛ, дала разветвленную систему жанров, стилей и методов (даже два варианта литературного языка). Но именно «Ирон фандыр» утвержден основанием ОЛ: осетинским сознанием рубежа веков принята за образец поэзия гражданского пафоса, национального и общественного содержания и классической силлабо-тонической европейской формы.

Первые явления ОЛ послужили непосредственной провокацией первых идейно-эстетических и филологических дискуссий, которые хоть велись на русском языке, но решали вопросы осетинской письменности, просвещения и только зародившейся литературы; таким образом, в дискуссиях методологически и «композиционно» соединяются ОЛ и ОРЯЛ.

Дискуссионная проблематика включает три основных пункта.

1. Дискуссии о письменности (графике и печати) в части оспаривания адекватности кириллицы осетинскому языку («», «Ласин», «Микола») и предложений альтернативных (грузинской и латинской) график уже не имели практического значения, равно как и защита Шегреновой кириллицы Г. Цаголовым, Г. Баевым и «Саукудзом»: конфликт между К. Хетагуровым и Г. Баевым по поводу орфографических издержек первого издания «Осетинской лиры» показывает, что спорить уже давно было пора не о письменности, а о правописании.

2. В дискуссиях по вопросам литературного труда и теории осетинского стихосложения, впервые поднятых К. Хетагуровым конфликте с Г. Баевым и в рамках критики баевского издания «Галабу» (куда вошли стихотворения Г. Баева, А. Кубалова, Г. Цаголова, А. Кайтмазова) Хетагуров декларирует общественные цели поэзии и поэтического творчества, реалистические принципы искусства, защищает метрику осетинского (своего) стиха; в последнем отношении Коста был и осетинским Ломоносовым: он показал, что осетинской речи адекватна силлабо-тоническая форма европейского стихотворного образца.

3. В дискуссиях по вопросам осетинского просвещения важное место занимают полемика Коста с Г. Цаголовым касательно деятельности религиозных просветителей Осетии (Коста не склонен был оценивать ее слишком высоко) и современной (рубежа XIX и XX веков) осетинской разночинской интеллигенции, которую Коста защищает, в частности, от упреков в космополитизме и аполитичности, а также критика Хетагуровым социально-экономического анализа Цаголова.

Последняя критика соотносима с отзывом И. Канукова на социологическое исследование А. Ардасенова «Переходное состояние горцев Северного Кавказа» и с лирическим откликом С. Гадиева на деятельность М. Кундухова.

В то же время в части противостояния «алдарской» партии (в решении сословного вопроса в Осетии) выявляется безусловное «союзничество» Хетагурова и Цаголова.

В целом указанные дискуссии стали знаменательным явлением в истории осетинской культуры.

1. Историко-литературное значение данных дискуссий в том, что они выразили первый коллективный опыт самоидентификации национальной интеллигенции и подвели промежуточные итоги национального просвещения.

2. Проблематика этих дискуссий может рассматриваться в связи с идеологической борьбой дворянско-клерикальной (и военной) интеллигенции с разночинской, и с противостоянием этой последней с элементами формирующейся революционно-пролетарской тенденции.

3. Именно зарождение ОЛ вызвало к жизни первые опыты жанра литературной критики в ОРЯЛ; генеалогически они восходят к литературно-критическим сочинениям И. Тхостова и И. Канукова, но предметно и тематически – нет (Тхостов и Кануков исследовали явления исключительно русской литературы).

4. В русскоязычных дискуссиях, благодаря которым окончательно утверждается и интенсифицируется процессуальный характер литературного движения в Осетии, была подведена черта под альтернативными «проектами» осетинской филологической культуры; Коста победил не только практически, но и теоретически.

Итак, зарождение ОЛ означает, что отныне не только осетинская интеллигенция говорит языком просвещения, но и само просвещение говорит на осетинском языке.

О значительных успехах осетинского просвещения свидетельствует и тот факт, что уже в начале XX века в литературе подвизались женщины – традиционно наименее защищенная в правовом отношении часть горского общества. Сочинения первых осетинских писательниц – драматургов Розы Кочисовой () и Елены Коцоевой () были опубликованы соответственно в 1907 и 1908 годах.

Практическим и одним из решающих факторов рассматриваемого процесса становится межлитературное общение, прежде всего отношения с русской литературой; непосредственно это выразилось в установившейся традиции переводной профессиональной литературы: в начале XX века мы имеем уже образцы переводов как с грузинского (И. Ялгузидзе-Габараев) и русского (, и др.) языков на осетинский, так и с осетинского () на русский.

Среди литературных феноменов этого периода следует выделить и такое явление, как автопереводы осетинских писателей на русский язык; некоторые свои произведения переводили на русский язык А. Коцоев, Е. Бритаев и др.

Автоперевод – явление литературного билингвизма, который становится важнейшим общим критерием литературы Осетии: на двух языках пишут Кубалов, Бритаев, Коцоев, Малиев, Гулуев и другие. И хронологически, и по существу первое место в плеяде осетинских писателей-билингвов занимает Коста Хетагуров.

Восьмая глава – «Русскоязычное литературное наследие Коста Хетагурова. Становление лирики, лироэпоса и драматургии» – имеет своим предметом творчество Коста как один из главных пунктов развития ОРЯЛ в XIX веке. Анализу на этом этапе предпослан ряд методологических замечаний.

1. Коста – первый осетинский писатель-билингв (именно поэтому его русскоязычное творчество не могло быть рассмотрено без общей фиксации осетиноязычной литературной конъюнктуры); если Кануков олицетворяет эпоху «стихийного» транслингвизма ОЛ, то наследие Хетагурова – наиболее яркое воплощение ее билингвизма. Билингвизм Коста безусловно сказывается на качестве его транслингвизма (русскоязычного творчества).

2. Необходимость новых, современных трактовок творческого наследия Коста обусловлена принципиальными переменами в общественно-политической и культурной ситуации.

3. Образ Коста в осетинском общественном сознании подвергся «естественной» моральной коррозии, внешним признаком которой оказывается известный «хрестоматийный глянец»; «культ личности» Коста очевидно вредит осетинской литературоведческой науке.

4. В советском литературоведении редкие критические дискуссии вокруг Хетагурова сводились к борьбе за его политический (а не литературно-художественный) статус, или же попросту к уточнениям и оговоркам, относящимся к его общественным «позициям».

5. Формальные стороны творчества К. Хетагурова сегодня требуют исследования, а проблемы его содержания – по меньшей мере пересмотра.

6. К общим наиболее проблемным пунктам изучения творчества Коста мы относим объективную (формально-эстетическую) ценность его русскоязычного творчества, меру его (и его творчества) «революционности», динамику отношения «личного» и «общественного» и известный «миф» о хетагуровском романе.

7. Следует различать значение Коста в истории, с одной стороны, ОЛ, с другой – ОРЯЛ. В первом контексте он основоположник, во втором – продолжатель, – хронологически, исторически, но не процессуально, ибо Коста не знал своих предшественников и не имел русскоязычных учителей из соплеменников.

Рассмотрение поэтического наследия Коста приводит к следующим выводам.

1. Русскоязычная поэзия Коста имеет чисто лирическую основу и экзистенциальные психологические источники.

2. Развитие любовной темы соответствует некой эпической «романной» фабуле – отношениям лирического героя Коста с Женщиной вообще; «эротизм» лирики Коста – явление «возрожденческого» стиля и мироощущения.

3. Безысходность данной коллизии (конечное личное одиночество) ведет в лирике к смерти героя для личного и к категории смерти как таковой в поэтике Коста, но, тем самым, и к воскресению для 1) общественного, гражданского, исторического, 2) космополитического, вечного.

4. Программные вопросам хетагуровской этики решаются главным образом на уровне романтико-просветительской структуры «поэт (пророк) – поэзия – толпа».

5. К особенностям лексики и символики относятся, как и у Канукова, аллюзии сентиментализма, «натуральной школы» и критического реализма.