Экономическая история (стр. 4 )

В целом ситуация в экономике и в обществе про­должала оставаться еще очень неустойчивой. Против­ники Эрхарда ждали лишь повода, чтобы выступить единым фронтом против его «рыночных эксперимен­тов». Очень скоро они его получили. Сам Эрхард скажет впоследствии, что второе полугодие 1948 г. стало одним из самых драматических периодов в эко­номической истории послевоенной Германии.

Осенью 1948 г. цены снова поползли вверх. К концу года рост составил 15% по сравнению с июлем месяцем. Причины замаячившей опасности нового инфляционного витка были достаточно оче­видны. Возникла та самая ситуация, о которой пред­упреждал Эрхард, настаивая на значительно боль­шем, чем планировали американцы, «урезании» де­нежной массы: покупательный спрос и реальное предложение оказались несбалансированными. Теку­щие заработки, деньги, выданные на каждого челове­ка при начале реформы, сбережения, которые были переведены из старых рейхсмарок в новые (послед­ние две суммы вместе составили около 3,5 млрд марок) – все это немедленно хлынуло на потреби­тельский рынок. Даже абсолютно сенсационный рост производства во втором полугодии 1948 г. – с сере­дины до конца года он составил почти 50% – ока­зался не в состоянии удовлетворить возникший ажиотажный спрос.

Психология, как справедливо указывал Эрхард, играет в экономике не меньшую роль, чем точный математический расчет. А поскольку психология – наука менее точная, чем математика, то погрешнос­тей почти никогда избежать не удается.

Один из ближайших помощников и единомыш­ленников Эрхарда в период его работы директором Управления экономики, уже упоминавшийся выше Л. Микш признавал, что и он сам, и Эрхард интуи­тивно чувствовали: запущенная в оборот новая де­нежная масса даже после всех «обрезаний» все равно велика. При определении ее объема эксперты имели весьма смутное представление о реальных возмож­ностях ее товарного обеспечения, но еще меньше они могли предугадать, как поведет себя покупатель. Ре­альность же выглядела так: за три с половиной меся­ца – с 30 июня по 15 октября 1948 г. – денежное обращение возросло на 156% (с 2,174 до 5,560 млрд марок). К 31декабря 1948 г. количество денежных знаков, бывших в обращении, составило 6,641 млрд марок. Понятно, что столь резкий рост количества денег в обращении повлиял и на поведение покупате­лей, и на динамику цен.

12 ноября 1948 г. по стране прокатилась мощная демонстрация протеста против политики эрхардовского кабинета, ситуация становилась драматичес­кой, но Эрхард был уверен: если тенденция к росту производства сохранится, то конкуренция очень бы­стро заставит производителей и торговцев отказаться от вздувания цен. В условиях, когда многие удари­лись в панику, Эрхард с невозмутимостью оставался при своем мнении, считая, что будущее покажет – именно он и был прав. Маятник цен, качнувшись высоко вверх, скоро придет под влиянием конкурен­ции в нормальное состояние.

Как показало дальнейшее развитие событий, про­гноз Эрхарда оказался верным. В конце декабря 1948 г. рост цен заметно замедлился. В феврале – марте 1949 г. цены практически стабилизировались, а в апреле – мае даже начали понемногу снижаться. Все с удивлением обнаружили, что Эрхард вдруг оказался прав.

Эрхард действительно оказался прав, но вовсе не «вдруг». Ажиотажный спрос должен был пойти на убыль, но Эрхард не ждал, пока это произойдет само собой. Как только в конце лета – начале осени 1948 г. начался рост цен, по инициативе Эрхарда не­замедлительно были предприняты меры, чтобы не дать разгуляться инфляции:

– специальным законом о блокировании вкладов было заморожено 70% средств на счетах населения;

– для того чтобы оказать давление на производи­телей и торговцев, а покупателям дать правильные ориентиры, регулярно публиковались каталоги так называемых «уместных цен», учитывающих реаль­ные издержки производства и «разумную прибыль»;

– была принята государственная программа «Каждому человеку» для обеспечения населения по сниженным ценам довольно узкой номенклатуры самых необходимых потребительских товаров;

– Центральный банк повысил требования к обя­зательным резервам коммерческих банков (с 10 % до 15%), чтобы сдержать их кредитную экспансию. Когда же это не помогло, ЦБ перешел 16 ноября 1948 г. к политике кредитного контингентирования, означавшей, по существу, запрет на выдачу всех кре­дитов, который был снят 22 марта 1949 г. только для текущих ссуд;

– для быстрого наполнения внутреннего рынка недостающими товарами и создания конкурентной среды были сделаны первые шаги в сторону либера­лизации внешней торговли.

Только вся совокупность этих и других мер по­зволила предотвратить раскручивание инфляционной спирали.

Международные котировки убедительнее всяких комментариев показывали динамику стабилизации новой немецкой марки и рост доверия к ней. В конце 1948 г. на валютной бирже в Цюрихе за одну марку давали 0,2 швейцарского франка, в конце февраля 1949 г. – уже 0,5, в конце 1949 г. – 0,75, а в конце 1964 г. – 1,08 швейцарского франка.

Относительная стабилизация экономической си­туации в западных зонах весной – летом 1949 г. про­должалась, однако, недолго. Во второй половине 1949 г. на передний план вышла проблема растущей безработицы – из плена возвращались солдаты, в стране было много беженцев, продолжался приток переселенцев из бывших немецких земель на Восто­ке. Если цены к этому времени вернулись к уровню июня 1948 г., то принявшая массовый характер без­работица грозила привести к серьезным социально-политическим конфликтам. В течение только 1949 г. число безработных увеличилось с 800 тыс. до 1,5 млн, а в начале 1950 г. подскочило до 2 млн че­ловек, что составило 13,5% от общего числа трудо­способного населения. Причины столь стремительно­го роста заключались не столько в сокращении рабо­чих мест, сколько в лавинообразном притоке допол­нительных рабочих рук за счет переселенцев с Вос­тока и возвращения беженцев. Отвечать за все это пришлось, естественно, Эрхарду.

Политическая оппозиция с удвоенной энергией принялась поносить министра экономики и его поли­тику. В ход пошли обвинения в «некомпетентности», «бездеятельности», абсурдном стремлении «передо­верить все рынку».

Социал-демократов поддерживали английские ок­купационные власти. К ним вскоре присоединились американцы, обеспокоенные возможностью серьезной политической дестабилизации в стране, которой от­водилась все более значимая роль в стратегии «сдер­живания» и «отбрасывания» коммунизма. В резуль­тате к середине декабря 1949 г. сложился единый и многоголосый хор критиков эрхардовской политики. Представители союзных властей буквально бомбар­дировали канцлера К. Аденауэра бесчисленными ме­морандумами, в которых пытались доказать преиму­щество полной занятости перед сохранением с таким трудом достигнутой стабильности марки.

Политика обеспечения полной занятости в том виде, как ее понимали тогда германские социал-демо­краты, британские лейбористы и американские сто­ронники «нового курса», включала в себя весь тра­диционный набор кейнсианской рецептуры: льготные кредиты промышленности, искусственное стимулиро­вание спроса, оплачиваемые из бюджета широкомас­штабные государственные программы создания новых рабочих мест и, конечно, существенное уреза­ние всех рыночных свобод.

Эрхарду был чужд идеологический догматизм. В свое время он сам же критиковал германское прави­тельство канцлера Брюнинга времен Веймарской рес­публики именно за то, что оно не попыталось при­бегнуть к стимулированию спроса в качестве одного из средств выхода из кризиса – продолжение деф­ляционной политики он считал грубейшей ошибкой. Но никакого противоречия между «тогдашним» и «сегодняшним» Эрхардом не было.

Эрхард всегда с опаской и настороженностью от­носился к кейнсианской теории. В частности, он четко оговаривал условия, при которых политика стимулирования спроса могла помочь справиться с кризисом. Она могла быть действенной после доста­точно продолжительного периода жесткой дефляци­онной политики, направленной на «сжатие» денеж­ной массы, если эта политика привела к параличу производства и всплеску массовой безработицы, грозящей вызвать политический взрыв. При этом Эрхард постоянно подчеркивал, что «кейнсианское ле­карство» надо принимать в строго отмеренных дозах и не слишком долго. Природа инфляции, которая в подобных ситуациях неизбежно вновь поднимает го­лову, настолько сложна, а причины, ее подстегиваю­щие, настолько разнородны, что пытаться управлять ею – дело крайне рискованное.

Ни одного из перечисленных Эрхардом условий для борьбы с безработицей «по Кейнсу», как этого требовали германские социал-демократы и британ­ские лейбористы, в Германии тогда не было. Денеж­ная реформа, хотя и носила жесткий характер, но общий объем денежной массы отнюдь не был «пере­жат». Первые месяцы после реформы выявили ско­рее противоположную опасность: покупательная спо­собность и потребительский спрос опережали предло­жение. Ни о каком параличе промышленности речи тоже не было. Не хватало сырья, но производство росло. Промышленность демонстрировала готовность и тягу к капиталовложениям. Никакой бездеятель­ности денег и тенденции к изъятию капиталовложе­ний, типичных при кризисе дефляционной политики, не было и в помине.

Главное же заключалось в том, что всплеск безра­ботицы был порожден, главным образом, совершен­но специфическими причинами. Переселение немцев с «восточных территорий», отошедших после войны к Польше и Чехословакии, носило такие масштабы, что население ФРГ росло буквально как на дрож­жах. К 1950 г. численность населения на территории Западной Германии возросла по сравнению с довоен­ным периодом на 12 млн человек. Только было на­чавшая набирать обороты промышленность была не в состоянии моментально поглотить эту многомиллион­ную массу новых рабочих рук.

В этой ситуации, по мнению Эрхарда, нужны были не пожарные меры типа широкомасштабного предоставления дешевых кредитов и рожденных в спешке государственных программ искусственного создания рабочих мест, а серьезная работа по моби­лизации и эффективному использованию инвестици­онных ресурсов. Вставать же на путь инфляционной накачки экономики Эрхард считал гибельным для судьбы реформ и будущего страны. «Социалисты пытаются втянуть нас в авантюристические кредит­ные проекты в духе политики полной занятости, – отвечал Эрхард на аргументы своих оппонентов. ...При этом они ссылаются на превратно понятые теории Кейнса, которые предусматривают предостав­ление дополнительных кредитов для устранения со­циальных сбоев в совершенно иных условиях по сравнению с ситуацией в Германии. Мне думается, что Кейнс перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что его эпигоны собираются сделать из него фокус­ника, якобы способного за одну ночь с помощью одной кредитной политики исцелить все болячки пятнадцати трагических лет»[16].

Потеряв однажды терпение от многочисленных упреков в том, что он якобы руководствуется «книж­ными теориями» и не понимает политической опас­ности происходящего, Эрхард в сердцах воскликнул: «Трудоустроить 1,2 млн безработных, всех до пос­леднего человека, за две недели – пара пустяков, если бы нашелся преступно безответственный поли­тик, готовый вновь обрушить на наш народ инфля­цию, которая после призрачного расцвета всегда ведет к экономической и социальной дезинтеграции. Мы имеем право применять только органичные сред­ства образования капитала...»[17].

Значит ли это, что Эрхард действительно сидел сложа руки в ожидании, пока безработица рассосется сама собой, как его в этом упрекали? Уповал ли он только на исцеляющую силу «невидимой руки» рынка? Ничуть не бывало! В тех случаях, когда си­туация того действительно требовала, Эрхард не без­действовал и готов был пойти на риск, вступая на ту очень узкую тропинку, которая ведет между дефля­цией и инфляцией.

В конце марта 1949 г. Банк немецких земель вре­менно отказался от жесткой кредитной политики. С 11 июня 1949 г. обязательный минимум банковских резервов был снижен с 15% до 12%, 27 мая 1949 г. последовало снижение ставки учетного процента на 0,5% и затем 14 июля того же года еще на 0,5%. В конце лета коммерческим банкам была предоставлена специальная дотация в размере 300 млн марок, кото­рую они обязаны были использовать для предостав­ления долгосрочных кредитов промышленным пред­приятиям. 1 сентября было повторно проведено сни­жение обязательного минимума банковских резервов, а также снижение ставок по срочным и бессрочным вкладам. Зимой, когда безработица приняла особен­но угрожающие размеры, были выделены специаль­ные дотации для создания дополнительных рабочих мест в жилищном строительстве. В апреле 1950 г. федеральное правительство приняло решение о сни­жении налогового бремени и возвратной выплате уже уплаченных по прежним налоговым ставкам сумм.

Все эти тщательно дозированные меры вскоре на­чали давать первые результаты. Выступая в середине сентября 1950 г. на коллегии своего министерства, Эрхард констатировал: среднемесячный прирост про­изводства составляет около 3 – 4%, экспорт к лету 1950 г. увеличился вдвое, показатели безработицы заметно пошли вниз. Это было именно то «органи­ческое развитие» на базе последовательной и взве­шенной политики, не создававшей угрозу инфляции, которого добивался Эрхард. Но жизнь вновь спутала все карты.

Разразившийся в конце июня 1950 г. междуна­родный политический кризис в связи с событиями в Корее породил такую комбинацию неблагоприятных обстоятельств, что под вопрос была поставлена не только политическая судьба самого Эрхарда, но и проводившийся им курс рыночных преобразований.

На этот раз Эрхарду пришлось отстаивать свою линию от попыток американской военной админи­страции навязать Германии систему «кризисного уп­равления» экономикой, предусматривавшую резкое ограничение всех рыночных свобод. Впоследствии Эрхард назвал период 1950–1952 гг. временем «ге­нерального наступления на германскую систему ры­ночного хозяйства». В своем выступлении во время парламентских дебатов 4 марта 1951 г. он вынужден был признать, что некоторые экономические свободы ограничены и заменены методами планового регули­рования.

Оппозиция торжествовала, но Эрхард предуп­редил своих оппонентов в бундестаге, чтобы они не рассчитывали на его уход и не спешили празд­новать победу. Уже 14 марта 1951 г. он предлагает правительству свою программу преодоления послед­ствий «корейского кризиса» для германской эконо­мики.

В конечном итоге после изнурительной полити­ческой борьбы Эрхард выходит победителем и на этот раз. Рыночным реформам был нанесен опреде­ленный урон, но значительно меньший, чем того можно было ожидать с учетом всех упомянутых выше обстоятельств.

Уже к исходу 1952 г. удалось свести внешнеторговый баланс с активом в 705,9 млн марок и погасить основные долги. Меры по стимулированию экспорта, предпринятые Эрхардом параллельно с вынужденным введением ограни­чений на импорт, начали давать свои плоды. В первой по­ловине 1952 г. рост цен, вызванный «корейским кризи­сом», прекратился. Спал и ажиотажный спрос. Продол­жался устойчивый рост промышленного производства. На­биравшая обороты промышленность требовала новых рабо­чих рук: число занятых в 1952 г. увеличилось до 15 млн человек по сравнению с 13,83 млн в 1950 г. Индекс стои­мости жизни вырос в 1951 г. по сравнению с предыдущим годом на 7,7%, в 1952 г. – только на 1,8%, а в 1953 г. уже упал ровно на те же 1,8 %.

Особенно заметны были улучшения в решении острей­шей жилищной проблемы. Количество вновь отстроенных квартир поднялось с 219 тыс. в 1949 г. до 441 тыс. в 1951 г. С 1953 г. вводилось более полумиллиона квартир в год. При этом доля финансирования жилищного стро­ительства со стороны государства, земель, коммун состав­ляла 30%, а 40–50% давал рынок капиталов.

В сентябре 1953 г. прошли вторые в истории Фе­деративной Республики выборы в бундестаг. Эконо­мические проблемы снова были в центре предвыбор­ных схваток. Эрхард много ездил по стране, высту­пал на митингах, по радио, встречался с людьми. После явного поворота к лучшему в экономической жизни страны, ощутимого и для многих миллионов простых немцев, популярность Эрхарда резко воз­росла. Сколько раз он уже оказывался в одиночестве со своими прогнозами, своим упрямством, со своей непоколебимой верой в свободную экономику, когда все вокруг твердили, что снова пора распределять и планировать. Но удивительная вещь – ведь этот Эрхард каждый раз оказывается прав! Именно после «корейского кризиса» в Германии все чаще начинают говорить об «экономическом чуде».

На выборах в 1953 г. ХДС/ХСС одержали убедитель­ную победу. Социал-демократы проиграли выборы и вы­нуждены были довольствоваться 151 местом из 487 в бун­дестаге. Спор о том, что предпочитает немецкий народ – план или рынок – исчерпал себя. Накануне выборов 88% опрошенных утверждали, что их жизнь после 1948 г. (т. е. через 5 лет после начала реформ) изменилась к лучшему. Правда, 48% вообще не имели представления о том, что такое «социальная рыночная экономика». Но кто такой Эрхард, знали все.

Не будет преувеличением сказать, что на выборах 1953 г. ХДС своей победой во многом был обязан Эрхарду, его политической последовательности, вы­держке, непоколебимой уверенности в преимущест­вах свободы, инициативы, творчества над чиновни­чьим произволом и бюрократическим скудоумием.

3.1.3. Борьба за антикартелъный закон

Важнейшим условием успешной трансформации экономической системы Германии в направлении со­циального рыночного хозяйства Эрхард считал ста­новление конкурентной среды и конкурентного пове­дения хозяйствующих субъектов. Ни частная собст­венность, ни либерализация цен сами по себе еще не являются достаточной гарантией эффективного и ди­намичного функционирования рыночных механиз­мов. Только в условиях конкуренции и свободного доступа на рынок цены могут выполнять свою ин­формационную и регулирующую функции. Только конкуренция направляет деятельность частных про­изводителей в благоприятное для всего общества русло. Ведь в ней побеждает тот, кто лучше удовле­творяет интересы потребителей. Таким образом про­является, как считал Эрхард, изначально внутренне присущая рыночной экономике социальная функция, когда потребитель, его интересы занимают централь­ное место в хозяйственной деятельности.

Однако Эрхард, как и представители Фрайбург­ской школы, вовсе не считал, что спонтанное разви­тие конкуренции всегда ведет к желаемым результа­там. Из прошлого опыта было хорошо известно, что не упорядоченная и не ограниченная определенными правилами свободная конкуренция часто порождает у одних хозяйствующих субъектов искушение огра­ничить свободу других и, следовательно, ограничить конкуренцию. Типичный пример – вырастание кар­телей из свободной конкуренции и на основе ее принципов.

Эта проблема имела для будущего хозяйственной реформы в Германии отнюдь не абстрактный харак­тер. До конца Второй мировой войны Германия счи­талась классической страной картелей. Первые кар­тели возникли здесь в конце прошлого столетия после экономического кризиса 1873 г. и в дальней­шем их число росло, как на дрожжах. Если в 1911 г. их насчитывалось около 600, то в 1925 г. уже 3000. не без основания считал, что «в смысле организованности капитализма» Германия стоит «выше Америки». Что касается степени «картелизации» промышленности и финансовой сферы, этот вывод был тогда абсолютно справедлив. И не слу­чайно.

Если в Соединенных Штатах первый серьезный анти­трестовский закон (Sherman Act) появился в 1890 г., то в Германии первая робкая попытка в этом направлении была предпринята лишь в 1923 г. Но принятый тогда закон не запрещал картельных соглашений как таковых. Он лишь в весьма расплывчатых формулировках предусматривал «контроль за злоупотреблениями» в случаях, если кар­тельные соглашения сводили на нет конкуренцию на рынке. Как отмечают сами германские специалисты, этот закон оказался изначально крайне неэффективным инстру­ментом в борьбе с картелями.

С приходом к власти национал-социалистов не только были сняты всякие ограничения на пути образования кар­телей, но и сознательно открыт «зеленый свет» дальнейше­му росту их числа. Закон о «принудительной картелизации» от 01.01.01 г. был принят в полном соответст­вии с логикой нацистского руководства, рассматривавшего картели в качестве подходящего инструмента для управле­ния экономикой со стороны государства.

К моменту окончания войны в Германии не суще­ствовало не только действующих антикартельных за­конов, но и по существу не было сколь-нибудь се­рьезной правовой базы в этой области. Между тем, к 1939 г. в Германии действовало не менее 2 500 кар­тельных соглашений (из них около 1 900 в промыш­ленности). Во второй половине 40-х годов союзни­кам удалось осуществить принудительное разукруп­нение и децентрализацию ряда ведущих германских концернов в химической, сталелитейной, угледобы­вающей промышленности, а также в банковском сек­торе. Эти меры были предусмотрены в решениях По­тсдамской конференции, где державы-победительни­цы сформулировали свое намерение не допускать впредь «чрезмерной концентрации экономической власти» в руках картелей, синдикатов, трестов и других монополистических объединений, поскольку именно они заложили основы военного могущества гитлеровской Германии.

Однако к моменту создания ФРГ в 1949 г. работа по декартелизации в западных зонах была еще дале­ко не закончена. Предвидя, что введение радикаль­ного антикартельного законодательства потребует значительного времени и вызовет неоднозначную ре­акцию в германских промышленных кругах, англо­американские оккупационные власти специальным декретом от 01.01.01 г. поручили германским органам власти завершить решение этой задачи под контролем союзнической администрации.

В июле 1949 г. специальная группа экспертов Уп­равления экономики «Бизонии» возглавляемая Эрхардом подготовила первый и крайне жесткий вари­ант «Закона против ограничения конкуренции». Вся концепция этого проекта была построена на принци­пе безусловного и полного запрета любых картель­ных соглашений. Как и следовало ожидать, реакция в промышленных и политических кругах была бур­ной и противоречивой. В адрес Эрхарда немедленно посыпались обвинения чуть ли не в коллаборацио­низме, попытках удушить по указке оккупационных властей германскую крупную промышленность.

На деле спор шел, разумеется, не о правомернос­ти существования крупных производственных еди­ниц и диверсифицированных корпораций, без кото­рых немыслимо современное производство. Дело в том, что на определенном этапе количество перерас­тает в качество. Тогда возникает угроза монополиза­ции рынков сбыта, стремление обеспечить себе при­вилегированное положение и максимальные прибыли за счет конкурентов и потребителей. Политика «самогигантизации» ведет к обособлению «экономи­ческих империй», создает возможности для манипу­лирования трансфертными ценами внутри концерна, что в свою очередь является причиной искажения ре­альной себестоимости продукции. В ряде случаев эти «экономические империи» превращаются в своего рода государство в государстве. Они плохо поддают­ся контролю со стороны общества, а зачастую сами в состоянии навязывать ему свои правила игры.

Наконец, добровольный характер соглашений даже между сохраняющими самостоятельность пред­приятиями об ограничении конкуренции, как это имеет место в случае с картелями, не может служить основанием для ущемления прав третьих сторон – как потенциальных конкурентов, так и потребителей.

Постепенно выкристаллизовались две основные позиции. Последовательные сторонники закона на­стаивали на сохранении основного принципа изна­чального проекта, предусматривавшего запрет карте­лей. При этом они проявляли готовность к компро­миссным решениям путем включения в текст закона некоторых исключений. Противники закона пыта­лись добиться не запрета картелей как таковых, а лишь введения ограничений на их деятельность, ко­торые исключали бы возможность «злоупотребле­ний» со стороны картелей своей властью.

Для Эрхарда вторая позиция была абсолютно не­приемлема. О каком пресечении злоупотреблений может идти речь, если само существование картелей по сути своей уже является злоупотреблением? «Ко­рень зла, – подчеркивал он, – в том, что учрежде­ние картелей ограничивает или блокирует конкурен­цию, что регулирование цен выводит из строя эконо­мическую функцию цены и народное хозяйство ли­шается незаменимого средства управления»[18].

Жесткий «антикартельный закон» Эрхард не раз называл «сердцевиной» своей концепции «социаль­ного рыночного хозяйства». Честная и свободная конкуренция не только является главной гарантией эффективности экономической системы, но и выпол­няет важную социальную функцию защиты прав и интересов потребителя, поскольку дает ему возмож­ность выбрать нужный товар требуемого качества и по наиболее низкой цене.

Однако экономическая конкуренция есть лишь одно из проявлений более широкого понятия «свобо­да». Она дает возможность выявить, кто лучший в решении той или иной задачи; какие методы и при­емы являются наиболее оптимальными и эффектив­ными для решения этой задачи; она, наконец, застав­ляет каждого мобилизовать свои силы, способности и творческую энергию, чтобы быть в числе первых.

Посягательство на принцип состязательности есть посягательство на свободу. В политике это ведет к тоталитаризму. В экономике к подрыву самого принципа свободы предпринимательства и реанима­ции командно-распре-делительной системы. Причем Эрхард постоянно повторяет, что для него абсолютно все равно, кто пытается ликвидировать свободное це­нообразование и установить контроль над ценами, – государство или картели.

Несмотря на все усилия Эрхарда, дело так и не двигалось с мертвой точки. Более того – обычно со­хранявшие на публике видимость единства руководи­тели ХДС один за другим начали публично критико­вать Эрхарда за упрямство и нежелание найти общий язык с промышленниками.

Чтобы усилить давление на бундестаг и заставить депутатов действовать решительнее, Эрхард прибега­ет к одному из своих излюбленных приемов. Вместо кулуарных обсуждений и торга за закрытыми дверя­ми он в июле 1952 г. публикует открытое письмо своему главному оппоненту – президенту Федераль­ного союза германской промышленности Ф. Бергу, в котором формулирует 10 тезисов в защиту «антикар­тельного закона».

В присущей ему яркой публицистической манере Эрхард акцентирует внимание на основных пунктах своей позиции: свободный рынок не может существо­вать без свободной конкуренции, свободного ценообразования; картельные соглашения ограничивают конкуренцию, а зачастую вообще сводят ее на нет; все доводы относительно благотворного влияния кар­телей на экономическую стабильность неубедитель­ны, картели – безусловное зло, они только ослож­няют лечение экономических недугов; предпринима­тельская деятельность изначально связана с риском, состязательностью; предприниматель, ставящий под вопрос необходимость свободной конкуренции, в ко­нечном счете ставит под сомнение сам принцип сво­боды предпринимательства и право частной собствен­ности на средства производства; подмена принципа запрета картелей на контроль за «злоупотребления­ми» в их деятельности – логическая бессмыслица, попытка легализовать картели; такая позиция неиз­бежно ведет к появлению элементов «принудитель­ной» экономики.

В заключение Эрхард призывает Берга и других руководителей Союза германской промышленности проявить политическую ответственность и подняться выше эгоистических интересов отдельных отраслей промышленности и крупных концернов.

Однако прошло еще пять лет, и только 4 июля 1957 г. бундестаг после многочисленных проволочек одобрил «Закон против ограничения конкуренции». Что же получилось в итоге?

Первая и ключевая статья закона, которую неиз­менно отстаивал Эрхард и которую всячески стреми­лись изъять его противники, сохранилась в первона­чальной редакции. Согласно этой статье, признава­лись недействительными любые соглашения между предприятиями или объединениями предприятий, если они «путем ограничения конкуренции способны влиять на производство или рыночный оборот това­ров или промышленных изделий».

Под картелями при этом понималась любая дого­воренность между юридически независимыми пред­приятиями, которые во имя достижения общей цели сами (и в большинстве случаев – добровольно) соглашались ограничить свою экономическую самосто­ятельность, чтобы тем или иным способом добиться односторонних преимуществ для себя путем ограни­чения конкурентных возможностей для других. К наиболее распространенным типам картельных согла­шений относятся, например, договоренности об уста­новлении единых продажных цен, об установлении для каждой договаривающейся стороны твердых квот объема производимой продукции с целью искус­ственного снижения предложения на рынке, о рас­пределении между участниками соглашения региональ­ных рынков сбыта и т. д. Такого рода «горизонталь­ные» картели (т. е. договоренности между производи­телями) ст. 1 признавала безусловно недействительны­ми с самого начала, т. е. ставила под запрет.

В то же время из под действия Закона выводи­лись некоторые типы картельных соглашений: о верхних пределах предоставляемых скидок со сред­ней цены, об унификации условий поставки и расче­тов, о совместных усилиях по рационализации про­изводства, о стимулировании экспорта, о совместных мерах по преодолению структурных кризисов и неко­торые другие. В Законе были предусмотрены также изъятия по отраслевому принципу. Так, достаточно широкие возможности для заключения картельных соглашений предусматривались в морском, речном, воздушном транспорте, в сельском хозяйстве, в стро­ительстве, в страховом деле, в энергетике.

Наряду с запретом «горизонтальных» картелей закон признавал недействительными «вертикальные» картели, т. е. договоренности между производителем и продавцом, ограничивающие конкурентные воз­можности других производителей и других продав­цов. Так, например, запрещались договоренности, обязывающие продавца не закупать товары у других производителей, не продавать товары каким – то оп­ределенным покупателям, продавать товары только по ценам, указанным производителями, и т. д.

Наконец, еще один раздел закона был направлен против появления «господствующих на рынке пред­приятий». В Германии обычно под этим понимается контроль со стороны одного предприятия за 1/3 рынка соответствующего товара, или контроль со сто­роны трех или менее предприятий над долей рынка, равной доле 50 и более выступающих на том же рынке предприятий, или контроль пяти и менее предприятий за 2/3 и более рынка соответствующего товара.

Конечно, закон напоминал чем-то «кусок сыра со множеством дырок». Но если учесть всю довоенную историю германского законодательства о картелях, то закон 1957 г. представлял собой радикальный прорыв вперед.