Контрольная работа №4 (стр. 3 )

Одной из наиболее смелых и оригинальных концепций Гегеля, по мнению исследователя гегелевского наследия , является концепция государства как зрелого осуществления нравственности, как высоконравственной субстанция.

Гегелем постулировалось существование объективного духа в облике разума, обретающего себя в человеческой родовой жизни, т. е. в качестве сверхиндивидуальной целостности, возвышающейся над отдельными людьми и проявляющейся через их различные связи и отношения. Гегель стремился отобразить и описать те формы развития, в которых, по его мнению, в действительной человеческой жизни и истории реализует себя свобода этого духа. Низшей из этих форм, по Гегелю, является абстрактное право, за ним следует совокупность моральных установлений, имеющая дело уже не с чисто внешними, а внутренними формами объективного духа и, наконец, нравственность, в которой сущность объективного духа находит свое завершение за счет совпадения его внешней и внутренней форм. В сфере нравственности Гегель усматривает прохождение объективным духом новой своеобразной триады процесса «объективирования самого себя» - семьи, гражданского общества и государства. Идеалом последнего для него являлось античное государство греков, воплотившее в себе родовой разум человечества и все высшие интересы индивидуума. Истинное осуществление идеи государства реализуемо, по Гегелю, лишь в историческом развитии человечества.

Первое условие существования государства – наличие множества индивидуумов (но не простое множество, каковым может быть простая толпа, а объединенное множество (социум), ведущее самостоятельное существование и способное образовать единую субстанцию народного духа, жизненным содержанием которой является нравственность, а единственно возможной формой – государство).

Вторым непременным условием и будет выступать наличие народного духа. Народный дух – это всеобщая воля, где каждая часть особенна, но государство создает возможность для жизни всех частей, причем государство – это не надстройка над индивидуумами, а форма нравственности, которая живет в них, и этим оно осуществляет конкретную свободу. Дух есть абсолютная субстанция, которая в совершенной свободе и самостоятельности противоположения, различных самосознаний пребывает их единством.

В зависимости от духа народа, различно понимание многих важных понятий. Гегель пишет: - «Восток знал и знает только, что один свободен, греческий и римский мир знает, что некоторые свободны, германский мир знает, что все свободны». Трансцендентальные предпосылки одной культуры на некотором этапе ее истории не всегда являются трансцендентальными предпосылками других культур на иных стадиях их истории.

Гегель утверждает, что трансцендентальные предпосылки создаются историей и, следовательно, являются культурно относительными. То есть существуют трансцендентальные предпосылки, которые не являются универсальными для всех людей. В одних культурах люди обладают ими, а в других – нет. История превращается в фундаментальное эпистемологическое понятие. Она становится интерсубъективным процессом саморазвития, с которым внутренне взаимосвязаны люди. Ограниченная индивидуальность придает государству черты исключительности по отношению к другому государству. Каждое правительство исходит из своей собственной задачи, и его особое благо есть единственно верный принцип международного поведения, а так называемое международное право остается в сфере абстрактного долженствования.

Собственно человечность возникает не столько в отдельном индивиде, сколько между ними, в их общении, а уж затем становится достоянием индивида. Индивиды (как и отдельные общности) смотрятся друг в друга, как в зеркало. И высшее (скажем, подлинно человеческое или Божественное) недоступно для постижения никаким иным путем кроме как через Другого. Иначе говоря, горизонтальное множественное измерение бытия открывает нам вертикальное измерение, открывает нам в конечном счете норму, которая вообще-то не выводится из горизонтального измерения бытия, а только обнаруживается в общении, в коммуникации.

Гегель, таким образом, предложил основную теорию эволюции мира. Это субъективная теория, согласно которой изменение происходит на уровне сознания. Однако подобная перемена, как правило, происходит независимо от действующих лиц. Они оказываются не более чем беззащитными существами, подвластными неизбежной эволюции сознания.

Рассмотрим представления Гегеля о том, что сознание человечества прошло ряд этапов, соответствовавших конкретным формам социальной организации, таким как родоплеменная, рабовладельческая, теократическая и, наконец, демократически-эгалитарная. Гегель первым из философов стал говорить на языке современной социальной науки, для него человек - продукт конкретной исторической и социальной среды, а не совокупность тех или иных «естественных» атрибутов, как это было для теоретиков «естественного права».

Гегелевская идея заключается в том, чтобы «овладеть естественной средой и преобразовать ее с помощью науки и техники». Гегель полагал, что в «...некий абсолютный момент история достигает кульминации - в тот именно момент, когда побеждает окончательная, разумная форма общества и государства». Гегеля, провозгласил в 1806 г., что история подходит к концу, уже тогда он видел в поражении, нанесенном Наполеоном Прусской монархии, победу идеалов Французской революций и надвигающуюся универсализацию государства, воплотившего принципы свободы и равенства.

Как отмечает Френсис Фукуяма «..в нашем столетии две мировые войны и сопутствовавшие им революции и перевороты помогли пространственному распространению демократических принципов, в результате провинция была поднята до уровня форпостов цивилизации, а соответствующие общества Европы и Северной Америки выдвинулись в авангард цивилизации, чтобы осуществить принципы либерализма».

Появляющееся в конце истории государство либерально - поскольку признает и защищает, через систему законов, неотъемлемое право человека на свободу; и оно демократично - поскольку существует с согласия подданных.

Маркс занимал совершенно отличную от Гегеля позицию, доказывая, что проблемы современной жизни можно свести к реальным, материальным причинам (например, структурам капиталистического строя) и что решение этих проблем, следовательно, можно найти, только низвергнув эти структуры с помощью коллективной деятельности большого количества людей. Гегель «поставил мир с ног на голову» (т. е. сфокусировался на сознании, а не на реальном материальном мире), Маркс, со своей стороны, построил свою диалектику на материальной основе.

Рассмотрим марксистские представления о социальной реальности, очень детально разработанные и по понятным причинам влиятельные особенно в нашей стране. Эту разновидность деятельностной модели социальной реальности можно называть и материалистической моделью, если иметь ввиду, что марксистская социальная философия именует обычно себя историческим (социальным) материализмом.

В процессе производства средств жизни, в процессе создания и использования производительных сил люди вступают в производственные отношения. Эти отношения объективны, то есть не зависят от воли и сознания участвующих в них людей. Вот это и есть «социальная материя», социальная реальность, которая хотя и не вещественна, но материальна в том смысле, что объективна. Это и есть общественное бытие, определяющее общественное сознание.

На базе этих объективных производственных отношений конституируются социальные классы, а также другие объективные социальные общности. Осознавая свое положение в процессе производства, общности создают объединения, в которых уже сознательно проводится линия особых интересов этой общности. В частности так и формируются классовые интересы.

Объединения вступают друг с другом в борьбу, отстаивая интересы своих общностей. Так возникает политическая жизнь общества, в которой важную роль играет государство, отстаивающее интересы господствующего класса. Особое значение имеет политическая форма классовой борьбы, выражающая основные противоречия в обществе - между эксплуататорами и эксплуатируемыми. Естественно, что политическая борьба не может эффективно осуществляться, если у партий нет своей идеологии. Идеология, с одной стороны, предстает как отражение интересов классов, а с другой стороны - как способ активной организации деятельности политических сил и представленных ими классов.

В своем развитом виде материалистическая модель представляет социальную реальность как целостную систему с саморегулированием (или самоорганизующуюся систему), в которой материальная и социальная жизнь предстают как объект регулирования, а политическая и духовная жизнь (прежде всего - идеология) в качестве регулятора. Эта целостная система, если ее взять на некотором историческом этапе развития, предстает как общественно-экономическая формация. Закономерная смена общественно-экономических формаций и представляет собой содержание всемирной истории. В марксистской модели в основе общественно-экономической формации лежит способ производства, единство производительных сил и производственных отношений.

4.2  Основные идеи работы Х. Ортеги-и-Гассета «Гассета Восстание масс. Каково современное состояние социума/западной цивилизации

Ортега был одним из первых европейских философов, заговоривших о начавшемся на рубеже XIX-XX века и в последующие десятилетия кризисе европейской культуры как историческом кризисе. В основе этого кризиса он усматривал два момента. Во-первых, кризис европейской культуры связывается Ортегой с изменением верований европейского человека. Его культура строилась на вере в разум, создавший математику и основу современной европейской культуры физику, которую нельзя не признать «интеллектуальным чудом своего рода».

Ортега отмечает «великое смятение умов», которое, с его точки зрения, во многом объясняется тем, что после нескольких веков пристального внимания к разуму и его идеям человек перестал понимать, в чём состоит их истинное назначение и что ему с ним делать. Смысл существующей культуры для него исчезает. Дело во многом объясняется тем, что для огромного большинства людей значение разума и создаваемых с его помощью наук оказалась, связана преимущественно с той пользой, которую от них получали. Но, как пишет Ортега, к концу XX века в европейском человеке «уже погас тот первый восторг, который заставляет истолковывать практическую пользу как некий критерий истинного знания». Европейский человек жизненная позиция, определяемая навязчивым желанием покорить природу, приспособить её к своим нуждам, спорна, что это всего лишь «субъективное предпочтение» европейской культуры, которое не лучше и не хуже любого другого, представленного иной культурой.

Ортега утверждал, что культура и цивилизация внутренне противоположны демократии. Современный век уникален в своём отвержении понятия элитарного общества. Вместо послушного получения ценностей, моделей, целей от аристократии, «массовый человек» в настоящее время позволяет навязывать себе конформизм, терпимость, невоспитанность как ведущие социальные принципы.

Особенности европейской демократии нового времени Ортега видит в том, что она не соотносит политический режим с исторически сложившейся социальной реальностью, а «стремиться приспособить эту последнюю к идеальной схеме», заставить социальный организм принять форму, соответствующую предлагаемой идее и системе понятий, изображённой и утвержденной разумом.

Особое место в анализе культуры занимает работа «Восстание масс», в которой он попытался показать, что потребительское отношение к миру, выводимое им, в конечном счёте, опять же из установок рационалистической философии, пройдя затем через практическую философию в мире позитивизма и опираясь на материальное благополучие, созданное к началу ХХ века развитием, с одной стороны, либерализма, с другой – техники, породило новый тип человека - «человека-массу».

В этой книге Ортега поддерживает идею о том, что нормальное состояние общества предполагает деление на «избранное меньшинство» и «массу». Это деление не на классы, а типы людей, поскольку представители «массы» встречаются как среди интеллигенции, так и среди аристократии, а наиболее типичного носителя массового сознания он видит в предприятиях «лабораторной науки». Масса – это средний человек. Таким образом, чисто количественное определение – «многие» – переходит в качественное. Это совместное качество, ничейное и отчуждаемое, это человек в той мере, в какой он не отличается от остальных и повторяет общий тип. К «избранному меньшинству» Ортега причисляет тех, кто «чувствует внутреннюю потребность приспосабливать свою жизнь к более высоким этическим ценностям», нормам культуры, добровольно служа им, тех, чья жизнь определяется дисциплиной духа, стремлением к самосовершенствованию, кто чужд самоуверенности.

Ортега делает вывод, что, «если «масса» будет хозяйничать в мире и право решать останется за ней, то наши правовые и технические достижения исчезнут с той же легкостью, с какой не раз исчезали секреты мастерства» и наш континент одичает. Но реалии наших дней подтверждают, что широкие массы выходят на историческое поприще.

Ортега обращает наше внимание на то, что «славу и ответственность за выход широких масс несёт XIX век. В условиях либеральной демократии и технического прогресса утроились людские ресурсы. Таким образом, мы должны считать, что массовый человек – это творец свободы и материального мира. Контраст будет еще отчетливее, если от материального перейти к аспекту гражданскому и моральному. С середины прошлого века средний человек не видит перед собой никаких социальных барьеров. С рождения он и в общественной жизни не встречает рогаток и ограничений. Никто не принуждает его сужать свою жизнь. Не существует ни сословий, ни каст. Ни у кого нет гражданских привилегий. Средний человек усваивает как истину, что все люди узаконено равны». Три начала сделали возможным этот новый мир: либеральная демократия, экспериментальная наука и промышленность. Сегодня жизнь среднего человека много легче, изобильнее и безопаснее жизни могущественнейшего властителя иных времен.

Ортега говорит, что «тот мир, что окружает нового человека с колыбели, не только не понуждает его к самообузданию, не только не ставит перед ним никаких запретов и ограничений, но, напротив, непрестанно бередит его аппетиты, которые в принципе могут расти бесконечно».

И он определяет, что есть две черты сегодняшнего массового человека:- беспрепятственный рост жизненных запросов и, следовательно, безудержная экспансия собственной натуры и, второе, врожденная неблагодарность ко всему, что сумело облегчить ему жизнь. А избалованные массы весьма малокультурны. Он раскрывает состояние духа, в котором пребывает масса: больше всего её заботит собственное благополучие и меньше всего - истоки этого благополучия.

Ортега предупреждает, что «когда для заурядного человека мир и жизнь распахнулись настежь, душа его для них закрылась наглухо, и я утверждаю, что эта закупорка заурядных душ и породила то возмущение масс, которое становится для человечества серьезной проблемой». Массовый человек ощущает себя совершенным. Ортега воспринимает этого человека как «нового варвара», поскольку, потеряв интерес к принципам прошлой культуры, он не нуждается ни в каких иных. Он не признаёт для себя никаких ограничений, а единственный авторитет для него есть его собственный.

Итак, Ортега делает вывод: - «..новая социальная реальность такова: европейская история впервые оказалась отданной на откуп заурядности, которая прежде подвластная, решила властвовать. Решение выйти на авансцену возникло само собой, как только созрел новый человеческий тип – «воплощенная посредственность».

Наконец Ортега дает еще одну характеристику «Привычка ощущать превосходство постоянно бередит желание господствовать. И массовый человек держится так, словно в мире существует только он и ему подобные, а отсюда и его третья черта - вмешиваться во все, навязывая свою убогость бесцеремонно, безоглядно, безотлагательно и безоговорочно, то есть в духе «прямого действия».

Ортега раскрывает основную угрозу европейской цивилизации. «Как и все прочие угрозы, она рождена самой цивилизацией и, больше того, составляет ее славу. Это наше современное Государство. В наши дни государство стало чудовищной машиной немыслимых возможностей, которая действует фантастически точно и оперативно».

Появляются такие негативы, как полностью огосударствленная жизнь, экспансия власти, поглощение государством всякой социальной самостоятельности - словом, удушение творческих начал истории. «Массовый человек уверен, что он-то и есть государство, а кончится это плачевно. Государство удушит окончательно всякую социальную самодеятельность. Общество вынудят жить для государства, человека - для государственной машины».

Ортега предупреждает: «Диктат государства - это апогей насилия и «прямого действия», возведённых в норму. Масса действует самовольно, сама по себе, через безликий механизм государства».

Он как в воду глядел, говоря: - «Европейские народы стоят на пороге тяжких внутренних испытаний и самых жгучих общественных проблем - экономических, правовых и социальных. Кто поручится, что диктат массы не принудит государство упразднить личность и тем окончательно погасить надежду на будущее? Зримым воплощением такой опасности является одна из самых тревожных аномалий последних тридцати лет - повсеместное и неуклонное усиление полиции». История доказала это пророчество.

Развенчивая европейское общество, он выносит свой приговор: - «Не следует идеализировать нынешний кризис социальных отношений, изображая его как борьбу двух цивилизаций, обречённой и нарождающейся. Новорождённая массовая цивилизация не несёт никакой культуры. Человек массы просто обходится без морали, ибо всякая мораль в основе своей – чувство подчинённости чему-то, сознание служения и долга. Современная культура направлена отрицание традиций накопленных за тысячи лет».

4.3  Концепция дисциплинарного общества М. Фуко

Как пишет Жиль Делез: - «Фуко помещает происхождение дисциплинарных обществ в восемнадцатое и девятнадцатое столетия. Они достигли своего расцвета в двадцатом. Они приступили к организации гигантских «пространств заключения». Индивидуум отныне лишь непрерывно переходил от одного пространства заключения к другому, каждое из которых имело свой собственный закон: вначале закон семьи, потом школы («ты больше не у себя дома, в семье»), потом фабрика, время от времени госпиталь, возможно, тюрьма, преимущественная и самая законченная форма заключения».

Фуко предлагает нам свою перспективу видения современного общества: отношения власти в нем вездесущи и продуктивны. Обе эти характеристики тесно связаны. Власть продуктивна в той мере, в какой она не сводима к одной определенной властной инстанции, но пронизывает все дискурсы и виды деятельности в обществе, накладывая на них свою неизгладимую печать, развивая под определенным углом и тем самым обусловливая производимые ими продукты. Власть побуждает и при этом детерминирует то, что появляется как результат ее побуждения.

Тезис Фуко состоит в том, что в конце XVII в. в Европе начинает формироваться власть нового типа, принципиально отличающаяся от предшествующего, феодального типа. Ее принято изображать как власть права, закона, равенства всех перед законом и т. п. Фуко же видит ее сущность в другом, интерпретируя рождающуюся систему власти как «дисциплинарную власть».

Власть в эту эпоху от ярких символических проявлений и подтверждений своего могущества переходит к постепенной, методичной и систематичной, мелочной и кропотливой работе над телами своих подчиненных. Их требуется превратить в «послушные тела». Власть сознательно и расчетливо начинает производить нужные ей объекты - послушные тела. Послушные, как бывает послушна хорошая машина.

Процесс этот происходил постепенно, стихийно и сразу в самых разнообразных областях человеческой деятельности: - в армии, школе, больнице, мануфактуре, системах профессионального обучения. В результате в обществе складывается особый тип власти, который Фуко и обозначает как дисциплинарную власть.

Применение техник дисциплинарной власти обычно начинается с перемещения индивидов в пространстве. Такая власть требует замкнутых пространств, в которых действуют свои законы и правила: это - места «дисциплинарной монотонности». Примерами могут служить работные дома для бродяг и нищих. Другим примером являются колледжи: в области образования постепенно утверждается монастырская модель. Интернат рассматривается как наиболее совершенная форма образования и воспитания.

Фуко замечает, что «Дисциплинарный аппарат тяготеет к разложению групп и масс на элементарные составляющие - индивидов - и к предоставлению каждому индивиду строго определенного места. Он не терпит диффузной циркуляции индивидов, опасных и бесполезных скоплений. Каждый индивид должен быть всегда на своем мегае, каждого в любой момент можно найти, проконтролировать - и более полно использовать. «Дисциплинарная власть организует аналитическое пространство. И в этом она продолжает старую религиозную и архитектурную традицию монастырских келий. Даже если выделение ячеек остается чисто идеальным, дисциплинарное пространство остается по сути своей разделенным на кельи. Вынужденное одиночество тела и души свидетельствует об известном аскетизме».

Все перемещения должны быть функционально оправданы. Такой принцип становится и основным архитектурным принципом организации пространства. Последнее подчинено вообще трем главным целям: необходимости осуществлять постоянный надзор, препятствовать взрывоопасным объединениям индивидов в группки и, наконец, создавать полезное пространство. Это были не три разные, но триединая цель, ибо рациональное использование было неотделимо от постоянного надзора.

В дисциплинарном пространстве каждому индивиду приписано определенное место. Но это не просто место, а одновременно и ранг, место в той классификации, которую устанавливает данная дисциплина. Так, преступников распределяют в зависимости от характера преступления, больных - от характера заболевания, учеников в классе - в зависимости от поведения и успеваемости. «Дисциплина - это искусство ранжирования и техника организации распределений. Она индивидуализирует тела, приписывая им определенные места, посредством которых они распределяются и включаются в системы отношений».

Согласно концепции Фуко дисциплина, организуя «ячейки», «места» и «последовательности», тем самым формирует сложное дисциплинарное пространство, одновременно архитектурное, функциональное и иерархическое. Дисциплинарная власть контролирует не только пространственное размещение, но и время индивидов.

Таким образом, для управления массами, функционирующими как единая машина, дисциплинарная власть изобретает особые тактики. Тактика - основа дисциплинарной практики.

Организация массы людей в единый механизм требует продуманной схемы руководства, например, разработанной системы сигналов и команд.

Формируется особая архитектура, направленная на создание условий для непрерывного иерархического надзора за помещенными в дисциплинарное пространство телами.

Дисциплинарная власть начинает выступать как многосторонняя, автоматическая и анонимная. «Власть в системах иерархизированного надзора не выделяется как определенная вещь, не передается как определенное свойство; она функционирует как механизм». Это - власть, неизменно бодрствующая, контролирующая и вездесущая. Такое функционирование не смог бы обеспечить ни один конкретный облеченный властью человек.

Помимо иерархизированного надзора, Фуко выделяет и такое средство «муштры», как нормализующая санкция. Суть ее заключается в том, что караются не только нарушения законов, но и отклонения от нормы. Наказанию подлежит вся безграничная область отклонений от заданной нормы или несоответствия данному уровню.

Однако наказание является только одной стороной системы контроля, включающей также и поощрение. Любые действия объектов дисциплинарной власти подлежат оценке то как «плохие», то как «хорошие», то как наказуемые, то как заслуживающие поощрения. Дисциплинарная власть, таким образом, делает норму принципом принуждения.

Школа становится в XVIII в. чем-то вроде машины для непрерывной экзаменовки. Если в средневековом институте ученичества корпорация контролировала только конечный результат, то школа Нового времени состоит из непрерывных экзаменов. Они встраиваются в процесс обучения и начинают составлять его органическую часть.

Позднее Фуко вводит более объемлющее понятие власти, характерной формой проявления которой оказывается дисциплинарная власть. Он отмечает, что в течение долгих предшествующих веков отличительной чертой суверена было обладание правом на жизнь и смерть его подданных. Но в эпоху модерна Запад пережил глубокую трансформацию механизмов власти. Отбирание у подданных того, что им принадлежит, перестало быть главной формой ее осуществления. Зато появилось большое количество других форм: побуждение, поддержка, контроль, надзор, управление и организация. Право отобрать у подданного жизнь сменилось разнообразными техниками управления его жизнью и жизнью социального тела вообще.

В качестве примера Фуко ссылается на отношение к смертной казни. В течение долгого времени она была, наряду с войной, одной из основных форм реализации права суверена: она составляла ответ на покушение на его личность, закон или волю. Постепенно, по мере того, как войны становились все более массовыми и кровавыми, на эшафотах лишалось жизни все меньше и меньше людей. Одна и та же причина обусловливала и первое и второе: «С тех пор как власть, взяла на себя функцию управления жизнью, внутренняя логика ее существования, а вовсе не появление гуманных чувств, все более затрудняла применение смертной казни».

Власть над жизнью начала развиваться с конца XVII в. в двух основных формах, образующих как бы два полюса, между которыми располагается целая сеть промежуточных форм. Первый полюс - это власть над телом как машиной: его дрессировка, использование его сил и способностей, увеличение его полезности и управляемости, включение в системы контроля. Для этого развивается целая совокупность различных дисциплинарных институтов - школы, колледжи, казармы, мастерские.

Второй полюс образуют формы, складывающиеся позднее, к середине XVIII в. Это власть над телом как экземпляром биологического вида и связанными с ним биологическими процессами: рождением и смертью, показателями здоровья, продолжительности жизни и пр. В этой сфере власть осуществляется в виде регулирующего контроля: биополитика популяции.

Право суверена лишить жизни своего подданного заменяется «администрацией тела и расчетливым управлением жизнью». Власть над живым требует укрепления тел и увеличения популяции одновременно с увеличением их полезности и управляемости. Для этого необходима выработка новых методов и приемов, пригодных для управления силами, способностями и склонностями. Роль таких механизмов и форм играли самые различные общественные институты, будь то семья, армия, школа, полиция или клиника. Изменение/характера власти проявлялось также и в увеличении значения норм за счет законов. Власть, взявшая под свой контроль процессы жизни, нуждается в механизмах непрерывного воздействия, чтобы регулировать и корректировать данные процессы. Для этого уже не подходят прежние институты законов и наказаний (вплоть до смертной казни) за их нарушение. Власть над живым управляет, распределяя живое в пространстве ценности и полезности. Для нее важно не столько отделить законопослушных подданных от враждебных суверену, сколько распределить их относительно нормы.

Фуко недаром называет формирующийся тип власти «властью-знанием»: она неразрывно связана со знанием. В самом деле, она утверждает общеобязательность нормы. Норма определяется, исходя из ориентации на извлечение максимальной пользы.

Размышляя над тем, насколько оправдано использование концепции Фуко при исследовании социальных факторов развития науки, необходимо также учесть и то, что власть, с его точки зрения, - это не только государство. Фуко стремится рассматривать ее как систему отношений, пронизывающих все социальное поле. Всюду присутствуют многочисленные узлы отношений власти и подчинения, обладающие общими типологическими чертами. Повсеместно в них завязываются сложные игры подчинения и сопротивления. Учет данного аспекта отношений власти позволяет поставить вопрос о том, не возникают ли в эту эпоху в самой науке структуры, обладающие «семейным сходством» с дисциплинарной властью и не являются ли такие структуры столь же продуктивными.

Он выделяет три инструмента дисциплинарной власти.

Первый - иерархическое наблюдение, или способность чиновников наблюдать все, что ими контролируется, одним пристальным взглядом.

Второй инструмент - способность выносить нормализующие приговоры и наказывать тех, кто нарушает нормы. Так, человека могут негативно оценить и наказать в категориях времени (за опоздание), деятельности (за невнимательность) и поведения (за невежливость).

Третий инструмент - использование исследования для наблюдения за людьми и вынесения относительно их нормализующих приговоров. Этот инструмент дисциплинарной власти включает в себя два остальных.

Фуко говорит не только об отрицательной стороне возникновения дисциплинарного общества; по его мнению, это имеет также и положительные последствия. Например, он считает, что дисциплина позитивно функционирует на военных и промышленных заводах. Тем не менее, Фуко выражает неподдельный страх по поводу распространения дисциплины в обществе, особенно из-за ее вхождения в сеть государственной полиции, для которой все общество становится полем восприятия и объектом наказания.

Фуко не считает, что дисциплина единообразно охватывает все общество. Он полагает, что она «протискивается» сквозь общество и по мере своего продвижения воздействует на определенные его части. В конечном счете, под дисциплинарным влиянием оказывается большинство важнейших институтов.

Власть в концепции Фуко перестает быть «собственностью» того или иного класса, которую можно «захватить» или «передать». Она не локализуется в одной только надстройке, в государственном аппарате, но распространяется по всему «социальному полю», пронизывает все общество, охватывая как угнетаемых, так и угнетающих. Власть осуществляет репрессивную и идеологическую функции, но не исчерпывается ими, а составляет нечто большее: «власть производит, она производит реальность». До того, как что-то подавлять, она сначала это производит. Чтобы бороться с преступностью, полиция сначала ее создает.

Переставая быть институционально локализованной, власть становится анонимной, неопределенной и неуловимой: «Власть повсюду, но не потому, что она охватывает все, а потому, что проистекает отовсюду». Она рассеивается на бесчисленное множество «очагов» и «колесиков», система которых образует «диаграмму механизма власти», напоминающую некую весьма тонкую и гибкую сетку. Власть представляет собой некую «абстрактную машину», похожую на вечный двигатель, работа которого не нуждается в помощи со стороны человека. Будучи механизмом или машиной, власть относится к компетенции не столько политологии, сколько физики и механики, становясь предметом особой дисциплины - «микрофизики власти».

Наиболее глубокую связь власть имеет со знанием. Развивая известную идею Ницше о неотделимости «воли к власти» от «воли к знанию», Фуко усиливает ее и доводит до крайности, рассматривает в духе своеобразного «панкратизма» (всевластия). Никакое знание, отмечает он, не формализуется без системы коммуникаций, которая сама по себе уже есть форма власти. Никакая власть не осуществляется без добывания, присвоения, распределения и сокрытия знания. «Нет отношения власти без коррелятивного образования поля знания, как нет знания, которое в то же время не предполагает и не образует отношения власти». Нет науки, с одной стороны, и государства-с другой, но есть фундаментальные формы «знания-власти», которые, меняясь, проходят через всю историю европейской цивилизации. Отношения между знанием и властью выражает формула: «Власть устанавливает знание, которое, в свою очередь, выступает гарантом власти». Определяющим фактором в истории отношений между знанием и властью является власть: «Другая власть - другое знание».

В свете своей «микрофизики власти» Фуко весьма критически воспринимает западную цивилизацию, называя ее «инквизиторской», а общество - «дисциплинарным»: «Мы принадлежим к инквизиторской цивилизации, которая в течение веков... практикует получение, передачу и накопление знания». Близость знания и власти проявляется в сходстве научного наблюдения и политического надзора. Отсюда основные функции власти - надзирать, наблюдать, контролировать и т. д., которые находят наиболее полное воплощение в институте тюрьмы. Однако тюрьма выступает всего лишь «чистой формой» «карцерной системы», которая простирается гораздо дальше и охватывает все общество.

Адекватную модель дисциплинарного общества Фуко усматривает в паноптикуме И. Бентама, устроенном таким образом, что в центре его находится круглая смотровая башня, вокруг нее расположено здание в форме кольца, в камерах которого за стеклянными стенами находятся безумный, больной, солдат, осужденный, рабочий и школьник, за поведением которых наблюдает расположенный в башне и невидимый для них надзиратель. Принцип паноптикума лежит в основе организации всех социальных институтов, и тюрьма является одним из его проявлений. Поэтому нет ничего «удивительного в том, что тюрьма похожа на завод, казарму, больницу, школу, а все они - на тюрьму».

Стоит упомянуть еще один аспект «Дисциплины и наказания». Фуко интересует, как знание порождает методы осуществления власти. Он обнаруживает отчетливую связь между знанием, технологией и властью. В системе «знание-власть» нет места для человека и гуманизма, - делает вывод Фуко.

4.4  Основные положения анархистского идеала общественного устройства (факультатив)

Анархистская доктрина Бакунина окончательно оформилась как антитеза марксизму. Бакунин отвергал необходимость политической власти, централизации и подчинения авторитету, протестовал против любой формы использования государственной власти революционерами. Отрицая доктрину Маркса о диктатуре пролетариата и организующей роли пролетарской партии, Бакунин противопоставил ей идею стихийного бунта, носителем которого он считал русское крестьянство.

Как считал Бакунин, суть анархии выражена в словах: «предоставьте вещи их естественному течению». Отсюда одна из центральных идей анархизма - идея свободы личности как ее естественного состояния, которое не должно нарушаться никакими государственными институтами. «Оставьте людей совершенно свободными, - говорил Ш. Фурье, - не уродуйте их... не бойтесь даже их страстей: в обществе свободном они будут совершенно безопасны».

Исходя из того, что личность должна быть свободной и ей нельзя ничего навязывать, Бакунин в то же время указывают на «всецело социальный» характер свободы, ибо она может быть осуществлена «только через общество» и «при самом строгом равенстве и солидарности каждого со всеми». Общество должно предоставить условия для полноценного развития каждого человека, что и определяет реальные возможности его социальной свободы. Но есть и другие проявления свободы человека, а именно «бунт против всякой власти - божеской и человеческой, - если эта власть порабощает личность».

Человек, по словам Бакунина, вступает в противоречие с общественными институтами, ограничивающими его свободу. Тем более он борется с государством как аппаратом чиновников, перерастающим в их бюрократическую корпорацию, подавляющую народ н существующую за счет его порабощения.

Государство, по Бакунину, - это всегда власть меньшинства, противопоставленная народу сила. Оно остается «законным насильником воли людей, постоянным отрицанием их свободы». В конечном счете, оно явно или неявно закрепляет «привилегии какого-нибудь меньшинства и реальное порабощение огромного большинства». Массы людей не понимают этого из-за своего невежества. Их же действительные интересы заключаются в устранении государства, которое их порабощает. На это и должен быть направлен их «справедливый бунт свободы».

Бакунин считает, что «Почитание человечества должно заменить культ божества. Человеческий разум признается единственным критерием истины, человеческая совесть - основой справедливости, индивидуальная и коллективная свобода - источником и единственной основой порядка в человечестве».

Для этого он предлагает: - «Безусловное исключение принципа авторитета и государственной необходимости. Свобода должна являться единственным устрояющим началом всей социальной организации, как политической, так и экономической. Общественный порядок должен быть совокупным результатом развития всех местных, коллективных и индивидуальных свобод. Следовательно, вся политическая и экономическая организация в целом не должна, как в наши дни, исходить сверху вниз, от центра к периферии по принципу единства, а снизу вверх, от периферии к центру, по принципу свободного объединения и федерации». По моему мнению (Р. А.), это самое слабое звено в теории анархизма, как договориться и как соблюдать договоренности без аппарата контроля за договоренностями?

Вот как видится Бакунину политическая организация. «Абсолютная свобода каждого индивида, признание политических прав лишь за теми, кто живет собственным трудом, при условии, что они уважают свободу других. Всеобщее право голоса, безграничная свобода печати, пропаганды, слова и собраний (как для частных, так и для общественных собраний). Абсолютная свобода союзов, причем, однако, юридическое признание дается лишь тем из них, которые по своим целям и внутренней организации не стоят в противоречии с основными началами общества. Абсолютная автономия общин с правом самоуправления и даже издания собственных законов, поскольку таковые соответствуют принципам, лежащим в основе строя провинции, раз данная община желает входить в состав федерации и пользоваться гарантией, предоставляемой провинцией. Каждая нация, провинция и община будет обладать безусловным правом располагать сама собою, вступать в союз с другими, порывать прежние и настоящие союзы и вступать в новые».

Вот так предлагает Бакунин организовать социальную организацию. «Политическое равенство немыслимо без равенства экономического. Экономическое равенство и социальная справедливость немыслимы до тех пор, пока в обществе не установлено полного равенства исходной точки для каждого человеческого существа, вступающего в жизнь, равенства, заключающего в себе равенство средств для содержания, воспитания и обучения, а позднее и для применения тех разнообразных способностей и сил, какие природа вложила в каждого отдельного индивида. Равенство мужчины и женщины во всех политических и социальных правах. Одним словом, это - возвращение свободы всем - лицам, коллективам, ассоциациям, общинам, провинциям, областям, нациям и взаимная гарантия этой свободы по­средством федерации».

Кропоткин пошел дальше коллективизма Бакунина и разработал идеологию анархо-коммунизма. Новый общественный строй мыслился им как вольный союз самоуправляющихся общин, где господствует обязательный для всех труд и полное обобществление не только средств производства, но и предметов потребления. Предусматривалась ликвидация «аристократии умственного труда» как одной из форм неравенства и упразднение «университетов и академий..., если ими не пользуется каждый без исключения член общества».

Этот свободный «анархический коммунизм» в отличие от государственного авторитарного коммунизма мыслился Кропоткиным как общество равных между собой людей, целиком основанное на самоуправлении. Оно должно состоять из множества союзов, организованных для всякого рода производства: земледельческого, промышленного, умственного, художественного и т. п. Таков социалистический анархизм на практике. Речь шла о создании самоуправляющегося федерального союза свободных ассоциаций людей, отношения между которыми строились бы на принципах солидарности, справедливости и безначалия и регулировались бы в основном моральными нормами.

Проблемам нравственного регулирования отношений между людьми П. Кропоткин придавал большое значение. Он считал, что нравственные чувства глубоко коренятся в биологической природе людей. В процессе общественной жизнедеятельности эти их чувства получают дальнейшее развитие и обогащение, приобретают социальный смысл и значение. Таковы изначальные нравственные чувства взаимной поддержки и солидарности, лежащие в основе морали.

Принципами Кропоткина является: - «Равенство во всем - синоним справедливости. Это и есть анархия». «Становясь анархистами, мы объявляем войну не только отвлеченной троице: закону, религии и власти. Мы вступаем в борьбу со всем этим грязным потоком обмана, хитрости, эксплуатации, развращения, порока - со всеми видами неравенства, которые влиты в наши сердца управителями, религией и законом. Мы объявляем войну их способу действовать, их форме мышления».

Таковы теоретические и практические установки анархизма, изложенные его российскими вождями. Они опровергают те стереотипы в предоставлении об этом течении русской и мировой общественной мысли, которые навязывались нам до недавнего времени официальной литературой. Последняя преподносила анархизм как явление теоретически и практически сугубо негативное, оправдывающее под флагом анархистского понимания свободы всякие беспорядки и потому в основе своей разрушительное.

Внимательное знакомство с этим течением и его объективный анализ приводят к несколько иным выводам. Хотя одна из Центральных идей «полнейшей свободы личности» - в значительной степени умозрительная и наивна, как и идея уничтожения всякого государства, ибо не дано убедительного ответа на вопрос, как это реально можно сделать (все ограничивается умозрительными построениями на этот счет), тем не менее многие положения анархизма не лишены достоинств. Это идеи справедливости, равенства и свободы личности, самоуправления, а также идея федерального характера взаимоотношений Разных социальных союзов и организаций. Не случайно анархизм имел и имеет в настоящее время немало сторонников и последователей.