Лингвистический феномен кажимости (на материале современного английского языка) (стр. 2 )

1.  It sounded like he was crying, only he wasn’t, he was talking to himself (Saroyan);

2.  The city, beautiful and mysterious, seemed sinister in the dim light (Holt);

3.  Though scrupulously clean, the room appeared dusty (Murdoch);

4.  They talked steadily for two hours that seemed like two minutes (Sheldon);

5.  Halley looked as if he was about to intervene but did not (Mitra).

В приведенных диагностирующих контекстах одна пропозиция представляет фрагмент модели мира как он есть, а вторая пропозиция представляет мир, каким он кажется (каким он представляется наблюдателю). В связи с этим уместно задаться вопросом, с помощью каких языковых средств и в диапазоне каких языковых категорий язык отражает бинарность мировосприятия и миропонимания, то есть как в языке моделируется реальный мир не таким, «каким он есть», а таким, каким он «есть» для конкретного субъекта. Встают закономерные вопросы о том, как категоризуются результаты познавательной деятельности, которая осуществляется в условиях «лимита» восприятия, различных сбоев в восприятии, в зависимости от прошлого опыта, запаса знаний, от факторов, которые могут, в терминах , «апперципировать восприятие».

Методологической предпосылкой исследования лингвистических аспектов кажимости является логико-философское понимание кажимости, ее понятийный субстрат. Вопрос о соответствии «между тем, что есть, и тем, как это выглядит», содержится в вопросе о форме мира (Мамардашвили 1997: 103). С началом познания, отчленения истинного от неистинного происходит раздвоение, расхождение между тем, за что вещи и люди выдают себя (чем они кажутся), и тем, что они на самом деле есть. Осмысление трудов таких мыслителей и философов, как Р. Декарт, И. Кант, Г. Гегель, Э. Гуссерль, Ф. Брэдли, М. Хайдеггер; Ж.-П. Сарт, М. Мерло-Понти, позволило прийти к выводу об определенной эволюции во взглядах на философскую категорию кажимости.

Софистика субъективного идеализма заключалась в снятии всякого бытия, в растворении его в кажимости. Согласно такому пониманию «мир есть видимость, а не реальность» (world contradicts itself; and is therefore appearance, and not reality) (Bradley 1969). Несоответствие кажимости предмета и его реального содержания идеалистическая теория познания использует для превращения бытия в «вид» вещей (Searle 1999: 16). Относительность, проблемность познания превращается в отрицание самой познаваемой действительности. При таком подходе происходит смешение кажимости как отсутствия качественной определенности, неадекватности, неточности познания и кажимости как отрицания самого существования бытия - сущего. Вопрос о том, что есть нечто, превращается в сомнение, существует ли это нечто вообще.

Полемизируя с пониманием кажимости как «чистой отрицательности», Э. Гуссерль называет «небытие» одной из модальностей бытия (одним из бытийных модусов). «Не-бытие, как и кажимость, предполагает бытие» (Гуссерль 1998: 134). Ж.-П. Сартр, обращаясь к идее феномена, констатирует преодоление дуализма бытия и кажимости, который «теперь теряет право гражданства в философии» (Сартр 2004: 20). В идее феномена Сартр следует феноменологии Э. Гуссерля и М. Хайдеггера. Следствием «теории феномена» является понимание видимости/ кажимости как сущности, которая «больше не противопоставляется бытию, но напротив, есть его мера, ибо бытие сущего и есть как раз то, чем оно показывается» (Сартр 2004: 20-21). Свои рассуждения о снятии дуализма видимости/кажимости и сущности Сартр завершает постановкой новой проблемы: «Если сущность явления есть кажимость, которая больше не противопоставляется какому-либо бытию, возникает законная проблема бытия этой кажимости» (Сартр 2004: 22).

В феноменологии восприятия значительное место уделяется проблеме кажимости, ее роли в восприятии объективного мира. Так, М. Мерло-Понти подчеркивает, что «кажимость вводит в заблуждение и является в буквальном смысле кажимостью, пока она не определена» (Мерло-Понти 1999: 386). Говоря о кажимости объекта, М. Мерло-Понти устанавливает зависимость между «кажимостями» и действительной точкой зрения воспринимающего субъекта. Проблематику «отрицательной онтологии», предметом которой является мнимое бытие, «квазибытие» - нечто реально несуществующее, но кажущееся существующим, вводит в анализ аксиосферы культуры (Каган 1999).

Основой нашего понимания кажимости является философская концепция (Рубинштейн 1998; 2003) об онтологизации бытия и способах его существования. Согласно этой концепции преодоление противоречия между относительностью познания и отрицанием самой познаваемой действительности осуществляется посредством разведения онтологического и гносеологического понимания кажимости/ видимости, сущности и явления. В познании бытия человеку открываются две взаимосвязанные стороны: 1) бытие как объективная реальность, как объект познания; 2) человек как субъект, познающий в принципе, все бытие. Онтологическое отношение человека с миром, их взаимодействие является исходным, так как основное свойство бытия, сущего в мире, в котором есть человек, заключается в том, чтобы являться человеку, выступать в чувственной данности. Гносеологическое (познавательное) отношение выступает как одно из отношений человека к бытию, к миру. В философских работах понятие кажимости/видимости имеет гносеологический статус в силу его связи с индивидуальным процессом познания: бытие, сущее является познающему индивиду на разных ступенях познания по-разному. Следовательно, для возникновения проблемы кажимости как гносеологической, то есть для того, чтобы нечто казалось таким или иным в процессе познания, оно должно существовать, быть действительным. Таким образом, в вопросе о кажимости речь должна идти не о существовании, а о сущности, о качественной определенности бытия.

Две взаимосвязанные стороны познавательного процесса - бытие как объективная реальность и человек, познающий в принципе все бытие, - осмысляются на языковом уровне как единство двух типов элементов в содержании предложения - объективных, отражающих действительность, и субъективных, отражающих отношение мыслящего субъекта к этой действительности. Естественно, возникают вопросы о том, как и в какой мере проявляется присутствие человека в языке, каковы языковые способы выражения субъективности, как субъективность влияет на усложнение смысловой структуры высказывания.

Субъективность высказывания, или, в терминах Дж. Лайонза, локутивная субъективность, означает выражение агентом локуции (говорящим или пишущим) своих чувств и мыслей к тому, что утверждается в акте высказывания (Lyons 1981: 237-238). Личностное отношение субъекта, который в речи выступает в качестве говорящего, наблюдателя, носителя ментальных состояний, может быть представлено в высказывании с разной степенью эксплицитности (Lyons 1981; 1995; Halliday 1985; Searle 1999). Экспликация субъекта и его познавательного отношения к миру характерна для категорий, которые «обслуживают» сферу выражения человеческого сознания. Это категории модуса (Арутюнова 1988), или метакатегории (Вежбицка 1978; Шмелева 1988), метаэпистемические категории (Богуславский 2004). Предикаты пропозициональной установки называют «указателями субъективности» (Бенвенист 1974), они функционируют как эпистемический «префикс» (Шатуновский 1996). Аксиологические предикаты вводят в высказывание «эксплицитную субъективность» (Вольф 2002). Субъективные оценки и любые квалификации, содержащие оценочный компонент, являются типичным примером «личностно-обусловленных» (Селиверстова 1979), «личных» пропозиций (Дмитровская 1987; Шатуновский 1996; Мельник 1997). Языковые явления, за которыми стоит субъект с его ментальными состояниями, представляют единую систему коммуникативно значимых средств, определяемых как «субъектно-ориентированные», или «субъектные» компоненты речи (Рябцева 2004).

Изучение субъектно-ориентированных категорий позволяет глубже понять устройство концептуальной системы человека – того аппарата, посредством которого человек видит и отражает в сознании мир, соединяет «гетерогенные сущности - мир и мышление о мире» (Арутюнова 1989: 12). Высказывания с языковыми единицами кажимости объективируют «человеческое присутствие» в языковом представлении внеязыковой действительности, они являются средством вербализации субъективного мировидения и миропонимания, их присутствие в высказывании маркирует, что «внешний», объективный мир представлен в субъективной форме, он имеет «онтологически субъективный модус существования» (Searle 1999: 44).

Лингвистический феномен кажимости является языковой формой проявления субъективности, одним из средств выражения активности человеческого я. С помощью этого феномена создается субъективная реальность, предполагающая наличие мнений, оценок, интерпретацию говорящим некоторого положения дел. Исследование лингвистического феномена кажимости входит в круг дальнейших исследований субъективных аспектов в языке, так как позволяет более определенно интерпретировать многие явления в языке, в частности отражение в языке субъективности восприятия, ошибочного восприятия, субъективной оценки воспринимаемого. Создаваемый языковыми средствами субъективный образ объективной реальности, реальность «умозрения» представляет собой особый внутренний модус человеческого бытия.

Естественный язык используется в применении к разным мирам, представляющим в семантическом пространстве языка ментальное пространство идеального и должного, мифического и эмпирического, реального, видимого и кажущегося. В диссертации обосновывается миропорождающий потенциал феномена кажимости. Суть миропорождения, в который когнитивно вовлечена кажимость, состоит в том, что языковые единицы кажимости представляют в языковой картине мира эпистемический, концептуальный мир субъекта восприятия, они вводят, по Гуссерлю, модусы сознания «как бы» (Гуссерль 1998). Понятие «возможных миров», пришедшее из логической и философской теории модальностей, явилось в 60-е годы прошлого столетия основой семантики возможных миров (Hintikka 1972; Kripke 1972). Возможные миры понимаются не онтологически, как нечто отличное от реального мира, а эпистемологически, как другой вариант видения реального мира. Миры создаются, как отмечает Н. Гудмен, «при помощи слов, цифр, картин, звуков и любых иных символов в какой угодно среде» (Гудмен 2001: 209). «Миропорождающим» потенциалом обладают многие языковые единицы, среди которых модальные операторы, переводящие высказывание в план других возможных положений дел, показатели контрфактичности; средства, используемые для идентификации и распознавания темпорально различных миров - грамматическое время, наречия времени, то есть шифтеры, а также глаголы пропозициональной установки (Stalnaker 1972; Jakobson 1990; Бабушкин 2001; Lee 2004). Вышеназванные типы языковых единиц задают мир, в рамках которого мыслится описываемая ситуация. Языковые средства выражения кажимости коррелируют с конструкторами ментальных пространств (mental space builders) (термин Ж. Фоконье), они становятся своеобразным сигналом границы миров, маркируя изменение модального плана высказывания. Так, предложения Речка движется и не движется; Река течет в гору не воспринимаются как языковые аномалии, так как они содержат имплицитную модальную рамку кажимости для передачи субъективности восприятия в необычных условиях. Модальная рамка кажимости может быть эксплицирована, как, например: Though scrupulously clean, the room appeared dusty (Murdoch) (Безукоризненно чистая комната казалась пыльной). Референту (комнате) в мире реальности (Speaker’s «real» world) предицируется признак clean, а в ментальном пространстве, создаваемом миропорождающим предикатом appear, реальному референту соответствует его ментальная репрезентация – dusty. Содержание анализируемых языковых выражений определяется в таких случаях не по отношению к действительному миру, а по отношению к некоторой концептуальной системе, в рамках которой мыслится описываемая ситуация. Результатом интерпретирующей деятельности познающего субъекта является иное эпистемическое видение референтной ситуации.

Возможные миры, ментальные пространства, ассумптивные универсумы (Растье 2001) имеют концептуальную природу, они являются лингвистическим инструментом представления и обработки человеческого знания, методологическим приемом исследования индивидуализации процессов концептуализации и категоризации, возможных различий между ментальной сущностью в «мире как он есть» и в «мире, каким он представляется» конкретному индивиду. Семантика возможных миров по-новому ставит проблему соотношения реального мира и концептуальных способов его описания. Круг языковых явлений, которые могут быть объяснены с помощью теорий миропорождения, включает проблемы референциально непрозрачных контекстов, однозначной референции, проблемы семантической обработки контрфактических и аномальных высказываний, условий интерпретируемости противоречивых с логической точки зрения высказываний.

Кажимость как лингвистический феномен исследуется в диссертации как иерархически организованная когнитивная структура, которая вербализуется совокупностью языковых единиц разных уровней. Основной характеристикой лингвистического феномена кажимости является ее двуплановость, совмещение реального и кажущегося. Когнитивный механизм, обеспечивающий двойное бытие смысла, состоит в том, чтобы представить утверждение не об объективно существующем мире, а о мире, каким он представлен в мысли.

Помимо двуплановости в когнитивной структуре кажимости выделяются следующие признаки: непосредственный опыт, наличие Наблюдателя, условия восприятия и объект восприятия. Когнитивный признак «непосредственный опыт» имеет онтологическую основу: чтобы казаться таким или иным, надо, прежде всего, являться, выступать в чувственной данности. Наличие Наблюдателя в когнитивной структуре предопределяет такой способ представления действительности, при котором все воспринимается, оценивается, осмысляется через призму сознания и восприятия Наблюдателя, который может иметь различный референциальный статус и разные способы представления в поверхностной структуре. Субъективность, неадекватность восприятия объясняется его каузированностью внешними условиями, которые концептуализируются как воздействующие, каузирующие факторы, обусловливающие субъективный характер воспринимаемого признака, его проявление в определенных условиях восприятия. Данные условия – внеязыковые, но они получают знаковую репрезентацию на языковом уровне и входят в когнитивную структуру феномена кажимости. Когнитивная структура кажимости представлена с акцентом на том, что воспринимает субъект, как он оценивает, интерпретирует объект, который оказывается в его перцептивном поле.

Установление языкового статуса феномена кажимости потребовало обращения к категориям, в которых фокусируются черты, специфические для языка и мышления как особых систем отражения и познания мира. Выделение в высказывании независимого фактуального содержания и противопоставленный ему уровень интерпретации, оценки, комментария соответствует двум типам категорий: онтологическим и гносеологическим. Онтологические категории суть отражение первого порядка, а гносеологические категории, будучи знаниями о знаниях, суть отражение второго порядка. В этих категориях человек осознает «вторичность своих мыслей по отношению к действительности» (Панфилов 1982: 164). Гносеологические категории ориентированы на формы знания и формы деятельности, то есть на формы отражения. Эти категории представляют знание о результатах отражения в сознании познаваемой реальности. К гносеологическим категориям относят такие категории как, «знание», «эмпирия», «умозрение», «знак», «значение», «интерпретация» (Потапова 1983). Данный тип категорий является онтологическим для человеческого сознания и гносеологическим по отношению к окружающему миру и миру языка (Болдырев 2005: 32-33). Такой категорией в языковом сознании является категория модуса.

Наше понимание модуса восходит к концепции модусно-диктумного членения предложения, представленной в терминологическом воплощении и осмыслении Ш. Балли. Выбор категории модуса для установления языкового статуса феномена кажимости имеет следующие основания: категория модуса эксплицирует личностное начало в значении предложения; модус наиболее эксплицитно выражает намерение говорящего представить положение дел не как существующее в реальности, а как результат ментальной операции, произведенной над пропозициональным содержанием. В формах модуса выражается оценка диктумного события под разными углами зрения: модальным, эмоциональным, истинностным, этическим, интеллектуальным. Это означает, что предложения с глаголами типа think, suppose, seem, appear в синтаксической вершине позволяют установить, как следует оценивать ситуацию, описываемую подчиненной пропозицией: как истинную или предполагаемую, воображаемую или реальную, как ее оценить с точки зрения субъекта модусной квалификации. Ментальная операция по обработке поступающей информации представляет специфическую пропозицию - модусную ситуацию, которая является рефлексией говорящего относительно содержания диктума. Диктумная и модусная ситуации располагаются на разном уровне языкового отражения: диктумная ситуация вербализуется на первичном уровне, а факт рефлексии по этому поводу задает другой уровень, противопоставленный первому, – уровень рефлексии. Порождаемый модусными единицами «субъектный» метауровень актуализирует субъекта речи и его интеллектуальную обработку, интерпретацию текущей ситуации. Исходя из анализа той роли, которую модус выполняет в семантической структуре высказывания, мы определяем модус как фрагмент высказывания, содержащий субъективно-модальную интерпретацию содержания высказывания, референтом которого является некоторое положение дел. Высказывания с модусом кажимости являются средством вербализации субъективного мировидения и миропонимания. В категориальном пространстве категория кажимости определяется нами как категория модуса (модусная категория), имеющая перцептивно-когнитивно-аффективную природу. Модус кажимости представляет собой совокупность следующих категориальных признаков: 1) апелляция к личному сенсорному свидетельству воспринимающего субъекта; 2) референция к лицу, воспринимающему и оценивающему ситуацию; 3) когнитивная выделенность объекта восприятия и его интерпретация; 4) семантическое противоречие между тем, какими вещи существуют сами по себе и какими они «являются» познающему субъекту в определенный момент восприятия.

Анализ эмпирического материала показывает, что модусу кажимости часто предшествует модус восприятия, который вводит «перцептивное событие» (Барабанщиков 2002), категоризуемое глаголами зрительной и слуховой перцепции - look (at), see, notice, hear, watch, stare, regard, inspect, contemplate, realize, notice, hear; глаголами, обозначающими тактильное восприятие - touch, brush, hug, kiss, shake, clutch, lay, shake (hands), а его последующая модальная оценка и интерпретация представлена в модусе кажимости. В таких случаях и акт чувственного восприятия, и акт осмысления этого события вербализованы отдельными синтаксическими структурами, ср.: When she glanced up again the men were mowing. They seemed to be mowing at the same even, methodical way, but Pedro was already ahead (Bates); Even from my office I could hear the sound of voices on the hill, but it didn’t sound to me like a normal funeral (Greene2); Jimmy looked down at his hands. They seemed to him like the hands of a murderer (MAR); I saw a great many novels in bright bindings, which looked suspiciously unread (Maugham4).

Во взаимодействии модусов восприятия и кажимости обнаруживается определенная упорядоченность, обусловленная закономерностями познавательной деятельности, – движением от видимого к невидимому, от восприятия очевидных, наблюдаемых признаков к менее очевидным, глубоко скрытым признакам. Предшествование модуса восприятия модусу кажимости наводит на мысль о том, что модус кажимости в языковой форме представляет ступень смыслового осложнения, на которой чувственное восприятие осложняется компонентом собственно мысли, знания, оценивания, субъективного отношения, приобретенного знания. Это значит, что модус кажимости актуализирует мыслительные процессы, связанные с обработкой данных непосредственного восприятия. Восприятие явлений действительности, сопровождающееся осмыслением, интерпретацией полученных перцептивных ощущений, свидетельствует о смысловом сопряжении перцептивных и эпистемических признаков в семантике модуса кажимости и подтверждает общие закономерности организации и функционирования когнитивной деятельности человека.

Модус кажимости репрезентирует своего рода «переходное звено» в когнитивной деятельности человека. «Переходный» характер модуса кажимости предсказывается из общекогнитивных соображений − он следует из того, что чувственный опыт человека, взаимодействующего с объективным миром, выступает в своем гносеологическом отношении к объективной реальности как ее образ, как знание о ней. В системе языковых категорий модус кажимости имеет эпистемный (метауровневый) характер, так как он является языковой формой категоризации различных видов чувственного и логического познания. Вербализованная в модусе кажимости субъективная интерпретация диктумного события может быть представлена в аспекте вероятностной оценки или в аспекте психической обработки информации о диктумном событии. Суждения, вводимые модусом кажимости, могут быть результатом любого вида когнитивной деятельности: чувственных впечатлений, наблюдений, сравнений и сопоставлений, умственных операций и т. п. Говорящий структурирует свой когнитивный опыт взаимодействия с миром, то есть подводит воспринимаемые ситуации под разные категории и формализует этот опыт в языковых структурах. В диссертации проведена категоризация различных модусных ситуаций в рамках общего модуса кажимости и выделены следующие типы модусных ситуаций, категоризуемых через модус кажимости: субъективное восприятие, нечеткое восприятие, иллюзорное восприятие, неуверенное мнение, «внутреннее» зрение, оценочное мнение, эвиденциальность.

Модус кажимости, таким образом, представляет два типа значений: 1) собственно модальные, то есть содержащие интерпретацию сообщения о диктуме с точки зрения достоверности диктумного события (кажется, что); 2) немодальные, то есть такие, которые передают способы оперирования информацией о диктумном событии, выражают реакцию субъекта на это событие или его оценку (кажется таким-то). В сфере действия модуса кажимости оказываются два типа пропозиций – верифицируемые и неверифицируемые. Содержание первых представляет вероятностное суждение на основе непосредственного восприятия действительности, и его истинность может быть подвергнута проверке. Содержание вторых отражает взгляды человека на мир, субъективную оценку и разного рода квалификации диктума. Установление объективного истинного значения неверифицируемых пропозиций в принципе невозможно.

Семантический диапазон когнитивных состояний, категоризуемых через модус кажимости, подтверждает сложную структуру познавательной деятельности человека. Описание и систематизация модусных ситуаций в рамках общего модуса кажимости позволяет, по нашему мнению, объяснить определенные закономерности когнитивной деятельности в области концептуализации и категоризации внешнего мира и внутреннего мира человека. Изменение когнитивного состояния субъекта сопровождается преобразованием синтаксической структуры всего высказывания, что подтверждает неразрывную связь и взаимообусловленность семантических и синтаксических характеристик конструкций с модусом кажимости. Многообразие типов подчиненных пропозиций, вводимых модусом кажимости, и многообразие синтаксических конструкций, вербализующих эти пропозиции, подтверждает положение теории семантического синтаксиса о том, что синтаксис в значительной степени зависит от семантики предиката, прагматики и коммуникативной функции (Ковалева 1982; 1987).

Анализ синтаксических структур, зависящих от модуса кажимости, наводит на мысль о том, что через систему вербоидов говорящий категоризует свои мысли, и смена форм инфинитива свидетельствует о взаимопроникновении семантических сфер восприятия, знания. Это позволяет увидеть определенную упорядоченность в структуризации модусной категории кажимости и определенное назначение, а тем самым когнитивную направленность грамматических форм, связанную с их включением в общую когнитивную картину языка. Вследствие того, что непосредственный чувственный опыт является когнитивным признаком модуса кажимости, диктумная пропозиция, обозначающая перцептивное событие, вербализована инфинитивом в длительной форме. Употребление длительной формы инфинитива для категоризации ситуаций нечеткого восприятия, неуверенного мнения, «воображаемого восприятия», наблюдаемого поведения сближает модус кажимости с модусом восприятия, подтверждая «перцептивный след» в семантике модуса кажимости. «Мысленное», воображаемое восприятие, как и онтологическое видение, представлено в языке как синхронизированное с ситуациями, входящими в круг восприятия. Это говорит о том, что глаголы seem, appear, так же как и перцептивные глаголы, способны предопределять отношение одновременности между событиями, обозначенными главным и зависимым глаголами. Собственно временная информация о воспринимаемом событии избыточна, поскольку дейктические признаки времени восприятия и воспринимаемого события по природе вещей совпадают и, следовательно, достаточно четко сигнализируются временем модусного глагола. Длительная форма инфинитива свидетельствует о профилировании перцептивной семы, а наличие модусного предиката со значением кажимости сигнализирует, что перцептивное событие получает модальную квалификацию, ср.: The bushes screened them. They turned to each other and seemed to be talking (Murdoch); The piece of timber swung in the current and I held it with one hand. I looked at the bank; it seemed to be going by very fast (Hemingway); The dream came every night. Sometimes it was just the eyes. They seemed to be trying to comfort her and give her hope (Susans); He hated going to nice restaurant by himself. It seemed so lonely somehow to be sitting there drinking half a bottle of wine with no one to talk to (Sheldon2).

Объекты восприятия (даже как в случае с модусом кажимости, нечеткого, неполного) – это процессы, а объекты мыслительной деятельности – это факты и суждения. Когнитивные состояния кажимости «смещаются» от непосредственно воспринимаемого в сторону интерпретации, сравнения, умозаключения, установления импликативных связей, и значения языковых форм фиксируют этот когнитивный опыт. Семантический переход исследуемых модусных единиц в ментальную сферу сопряжен с изменением типа диктумной пропозиции и, соответственно, синтаксическими формами диктума. Если длительные формы инфинитива сигнализируют отношение одновременности между восприятием и воспринимаемым событием, то перфектные формы инфинитива свидетельствуют о профилировании эпистемического значения – умозаключения как результата обработки перцептуальной информации. В высказываниях такого типа в коммуникативном фокусе находится не субъект сознания и его эпистемическое состояние, а когнитивная операция умозаключения, которая является результатом переработки данных непосредственного восприятия или косвенных данных.

Использование аспектуальных форм перфектного инфинитива, непрототипических для перцептивных предикатов, объясняет сдвиг модуса кажимости в сторону эпистемической семантики, ср.: The parlor seemed never to have been used, it was so terribly clean (Honeymoon); He seems to have lost that high seriousness which I admired so much (Maugham). Умозаключение также является результатом обработки сведений, полученных от других. Наличие основания для заключения, вводимое предлогом from, маркирует семантическое сближение глаголов со значением казаться с ментальными глаголами логического вывода: But from what I had heard it seemed he must be an odd sort of fellow (E. S.); From what he wrote, I had the impression he was employed by you (Dailey).

Перцептивные данные, релевантные для того или иного умозаключения, могут быть содержанием придаточного предложения, которое вводится союзами because, for, so, ср.: She seemed to be a curator for she wore on one of the lapels of her dark red, neat uniform dress an oval badge inscribed Foundation Yeuse (Rendel).

В целом, высказывания с модусом кажимости отражают информационные нюансы познавательной ситуации в диапазоне от знания до мнения, категоризуя эпистемические состояния разной информационной глубины.

Как было отмечено выше, модусные предикаты обозначают специфические ситуации, называющие вербальную и психическую деятельность человека, они объединяются по способности к передаче внутреннего мира говорящего и формированию модальной рамки высказывания. Повышение интереса к психологической достоверности персонажа, перенос акцента с внешних событий на его внутренний мир обусловили увеличение роли языковых средств, раскрывающих душевное состояние героя без существенного участия автора. Изображение «чужого сознания», не вставленного в оправу сознания автора, достигается через тип повествования, в котором повествователь вместо описания внешнего мира, представляет восприятие этого мира персонажем так, как оно происходит в его сознании. Такой способ представления внешнего мира через его внутреннее преломление в сознании персонажа определяется как изображенное (воспроизведенное) восприятие (represented perception) (Prince 1988). Эксплицитные формы модуса в повествовательном дискурсе служат формальным сигналом изображения действительности через призму восприятия персонажа. Переключение точки зрения автора во внутреннюю сферу персонажа позволяет проникнуть в содержание ментальной и перцептивной деятельности последнего. Взгляд на категорию модуса как на способ представления действительности через ментальную «призму» воспринимающего субъекта позволил выявить новые аспекты этой лингвистической категории, связанной с функционированием модусных предикатов в неканонической коммуникативной ситуации.