Философия истории немецкой исторической школы права (стр. 2 )

В данной работе я также обращался к переводам некоторых сочинений Пухты на русский язык[27], однако, в силу того, что они были осуществлены еще в XIX в. и не содержат вообще никакого комментария, их следует рассматривать, прежде всего, как любопытный факт рецепции взглядов Пухты, нежели принимать за полноценный источник. Особенно показателен в этом смысле текст, озаглавленный как «Курс римского гражданского права», представляющий собой компиляцию из «Лекций…» и «Пандект», необходимость и правомерность которой никак не обоснована, особенно если учесть, что русский издатель, как он сам сообщает на форзаце, решил дополнить местами гораздо более подробный текст «Лекций…» материалом конспективных «Пандект…».

Русский текст, носящий заглавие «История римского права» (перевод с пятого издания Рудорффа), вообще состоит в неясных отношениях с оригинальным творчеством Пухты, поскольку в нем излагаются узко-специальные историко-правовые сюжеты безо всяких обращений к философской проблематике (что для данного автора совершенно не характерно). Кроме того, изложение рецепции римского права жестко обрывается на сюжетах, связанных с глоссаторами, что для Пухты, настойчиво стремящегося проследить, каким образом римское право сохранилось до его дней как действующее, характерно еще менее.

Всё же, совсем исключить эти переводы из поля зрения тоже было бы неправильно, поскольку они предлагают определенный вариант интерпретации оригинала и уже по этой причине могут представлять некоторый интерес.

Сюжет, связанный с переводами текстов Пухты на русский язык, симптоматичен, поскольку он ставит очевидную проблему, к которой никто из известных мне исследователей творчества исторической школы права не обращался. Дело в том, что многие тексты того времени подвергались редактуре со стороны издателей, учеников или самих авторов[28], а это создает огромное поле для текстологических исследований. Не имея возможности работать с рукописями, которые очевидно могли бы послужить неоценимым материалом в подобной работе, я обращался к иным источникам, до некоторой степени способным прояснить ситуацию.

Помимо корпуса научных текстов Савиньи и Пухты, работа с которым уже ведется уже давно, я по мере необходимости обращался к их эпистолярному наследию, которое начали особенно активно осваивать в последние годы.[29]

В целом, переписка исторической школы права как между ее членами, так и со «сторонними» респондентами еще довольно слабо изучена. Скорее, речь следует вести о некоторых разведывательных штреках, пробитых в огромном горном массиве. Что касается писем Пухты к Савиньи, то они были выборочно изданы (всего 14 писем)[30] и частично переведены на русский язык[31]. Письма Савиньи к Пухте, насколько мне известно, до сих пор не издавались.

Что касается проблемы, возникшей в связи с трактатами, переписка способна, к примеру, прояснить, откуда берется характерная структура систематических изложений права. В письме от 01.01.01 г. Пухта высказывает свои комментарии на план «Системы современного римского права»[32], а в послании от 3 августа 1840 г. Пухта подробно излагает структуру своего «Курса институций»[33], при этом ни в том, ни в другом случае респонденты не разбирают содержание текстов. Отметим также, что оба раза Пухта выставляет свое мнение более значимым: в первом случае он подсказывает своему учителю, но сам у Савиньи совета не спрашивает.

Эта переписка важна не столько потому, что она раскрывает какие-то содержательные моменты историософских концепций Савиньи и Пухты, сколько вследствие большого количества авторских указаний на идейную или институциональную близость тем или иным авторам.

Учитывая публицистическую активность представителей исторической школы права, нельзя недооценивать тот материал, который предоставляют научные журналы того времени, главным образом, «Журнал исторического правоведения»[34], одним из основателей и редакторов которого был Савиньи. Его собственные тексты, опубликованные в данном издании, едва ли подвергались искажению, а та гипотетическая правка, которую вносил он и два других редактора ( и Иоганн ), проясняет в институциональной позиции исторической школы права больше, чем затемняет в собственных взглядах авторов публикаций.

К слову, жанр рецензии в то время имел несколько иное значение, чем сейчас. Рецензии появлялись в существенно большем количестве, иногда на несколько книг одной тематики сразу, и в них отчетливо были заметны партийные преференции рецензента. Такие тексты подчас вызывали больший интерес, нежели сами сочинения, поэтому реценции носили более публично-ориентированный характер.

Научная новизна исследования состоит в том, что диссертант предлагает новую интерпретацию историософского наследия Савиньи и Пухты, основанную на отказе от интерпретации их творчества как одной из форм спекулятивного системотворчества. Предлагаемая интерпретация опирается на гипотезу, согласно которой пример двух исследуемых авторов хорошо показывает, как философия истории может излагаться в несистемном ключе, не превращаясь при этом в теоретическую эклектику. Именно такой подход позволил автору показать, что Савиньи и Пухта, опираясь на фундаментальные теоретические положения, единые для исторической школы права, но не имеющие характера систематического целого, выработали существенно различные варианты понимания истории. В диссертации вводится в научный оборот целый ряд малоизвестных и ранее не переведенных на русский язык источников. Полученные результаты открывают новые горизонты в понимании проблем и задач дальнейшего исследования творчества не только исторической школы права, но и всей совокупности историософских концепций первой половины XIX в.

Практическая значимость диссертации

Положения и выводы диссертации могут быть использованы для дальнейших исследований по истории философии, философии истории, теории и методологии исторических исследований, истории политических и правовых учений, а также в учебном процессе, при разработке и чтении общих и специальных курсов.

Основные положения диссертации, выносимые на защиту:

1.  Смысл термина «историческая школа права» за прошедшие два столетия его употребления стал совершенно размытым, а устоявшиеся в специальной литературе подходы не выдерживают критики. В связи с этим необходимо задуматься об отказе от существующих генерализующих схем, с которыми до сих пор подходят к исследованию исторической школы, и перейти к анализу констелляций контекстов, образующихся вокруг тех или иных конкретных положений исследуемых авторов.

2.  Хотя значительное воздействие на философию истории Савиньи и Пухты оказали теоретические достижения немецких философов-идеалистов (прежде всего, философия истории Гегеля), историософские концепции Савиньи и Пухты не могут быть сведены в полной мере ни к одному из вариантов осмысления истории, предложенных в конце XVIII – середине XIX вв.

3.  Философия истории Пухты выглядит более разработанной; многие проблемы, которые у Савиньи не вызывали специального интереса, были поставлены и в определенной степени разрешены его учеником. Тенденция к согласованию взглядов исторической школы права с гегелевской философией истории также характерна для Пухты более, чем для Савиньи.

4.  Историософские концепции Савиньи и Пухты имеют много общих черт: оба автора уверены в телеологичности исторического процесса, которая диктует им логику рассмотрения истории как континуума, а не как набора «дискретных» событий, имеют сходные противоречивые представления о внутренней динамике истории, подчеркнуто избегают обсуждения некоторых традиционных историософских проблем, в частности, о будущем и конце истории. Тем не менее, это всё же две разные концепции: исторический горизонт Савиньи и Пухты не совпадает (для первого это современное право Германии, для второго – всеобщая история права), по-разному решается проблема включенности историка (с точки зрения Савиньи именно историк осмысляет и упорядочивает произошедшие события, тогда как Пухта считает, что историк лишь опознает имманентную логику исторического процесса).

5. Историческая школа права приняла некоторое участие в генезисе сразу нескольких позднейших подходов к истории: позитивистского источниковедения, цивилизационной теории и исторической герменевтики.

Структура работы соответствует цели и задачам исследования и следует логике их изложения. Диссертация состоит из введения, трех глав, заключения и библиографического списка использованной литературы. Первая глава подробно проясняет некоторые ключевые для данного исследования методологические презумпции, связанные с различением институциональной истории философии и истории идей, что, в свою очередь, позволяет более адекватно понять взаимоотношения юристов исторической школы с современными им философами. Вторая глава раскрывает представления Савиньи и Пухты об истории как континууме: традиционный историософский вопрос о начале истории применительно к исторической школе права трансформируется в терминологический анализ понятия «народный дух», который выступает источником исторических изменений. Вместе с тем, данное понятие указывает магистральные линии взаимосвязей исторической школы права с философскими концепциями XVIII и XIX вв., которые более детально обрисованы в следующем разделе, посвященном дискуссиям первой трети XIX столетия вокруг общего устройства всеобщей истории. В разделе о вовлеченности историка намечаются некоторые актуальные для сегодняшнего дня историософские линии, в формировании которых Савиньи и Пухта приняли непосредственное участие. Третья глава освещает несколько частных исторических сюжетов, связанных с внутренним членением исторического процесса, которые призваны конкретизировать изложенные во второй главе положения. Речь идет о вариантах исторической периодизации, предложенных Савиньи и Пухтой, и тесно связанных с ними проблемах исторической хронологии. Работу завершает раздел, посвященный проблеме конца истории. Таким образом, философия истории немецкой исторической школы права излагается в логике, характерной для всякой историософской системы.

Глава 1. Институциональный аспект исследования философии исторической школы права

Прежде, чем приступать к рассмотрению историософских концепций исследуемых авторов, необходимо определить, существовала ли вообще некая совокупность общих для этих мыслителей воззрений, которую можно назвать «философией исторической школы права» (философия истории, таким образом, была бы одним из ее аспектов), и если существовала, то каков ее статус.

Необходимость подобного определения обусловлена, в первую очередь, тем, что термин «историческая школа права» (die historische Rechtsschule), по большому счету, до сих пор еще не был критически осмыслен, несмотря на то, что он прочно утвердился как в исследовательской, так и в учебной литературе и, таким образом, должен был приобрести вполне конкретный смысл.

Для данного исследования проблематизация устоявшегося понятия играет особую методологическую роль: стоит ли изначально предполагать, что историософские концепции Пухты и Савиньи представляют собой варианты одной и той же концепции и, следуя такой исследовательской логике, всегда за возможными расхождениями видеть более существенное единство, или же речь идет о двух разных концепциях, имеющих лишь некоторые точки пересечения, а связь между Савиньи и Пухтой, таким образом, слабее проявлялась в содержательных моментах их учений по сравнению с общностью профессиональных интересов?

§ 1. Понятие «историческая школа права» в исследовательской литературе

Традиционно понятие «научная школа» используется в двух смыслах: c одной стороны, этим термином обозначают некую совокупность идей, разделяемых определенной группой лиц, а с другой, указывают на различные варианты институциональной связи (или связей) между этими лицами (взаимоотношения учителя и ученика, совместное преподавание, работа над журналом и т. д.). Конечно, это разделение в определенной мере условно, и зачастую, работая с конкретным материалом, невозможно отделить одно от другого. Тем не менее, для того, чтобы назвать некую совокупность мыслителей школой, необходимо обнаружить оба типа указанных связей, вопрос только в том, как расставлять акценты.

Большая часть авторов, давших определение немецкой исторической школе права, тяготела к содержательному аспекту исследуемого понятия, что вызвано, в первую очередь, ориентацией на раскрытие тех или иных взглядов мыслителей, а не особенностей их институциональных взаимоотношений, которым отводится роль, скорее, иллюстрирующая и поясняющая.

Шире всего к этому вопросу подошли Х. Канторович и Э. Трельч, которые оставили в стороне партийные симпатии и антипатии между философами, правоведами и историками Германии первой половины XIX в. и сосредоточились преимущественно на смысловом содержании многочисленных исторических учений этого периода.

Обстоятельная работа Х. Канторовича строилась на сопоставлении теоретических новшеств крупных авторов конца XVIII – начала XIX в. с концепцией исторической школы права, поэтому в конечном итоге автор ожидаемо пришел к признанию Савиньи и Пухты эклектиками, которые заимствовали идеи у разных, подчас не сводимых друг к другу авторов[35]. Вместе с тем, Х. Канторович назвал историческую школу права «романтической»[36], указав таким образом наиболее четкую линию заимствования, что не только несколько противоречит общей логике и итогу его исследования, но и явно требует экскурса в проблематику институциональных отношений между романтическим движением и исторической школой права, хотя обращение к этому вопросу (возможно, хорошо знакомое немецкому читателю начала прошлого века) определенно угадывается за смелым и практически вскользь брошенным эпитетом Х. Канторовича.

Э. Трельч пришел к сходному выводу: четко разделив две историософские линии – «гегелевскую» и «романтическую», он отнес немецких юристов исторической школы ко второй[37]. Вместе с тем, исследователь вообще не представляет данную научную школу как отдельный и самостоятельный феномен германской научной жизни; Шеллинг, Савиньи, Эйхгорн, Якоб Гримм, Бёк, Отфрид Мюллер стоят в одном ряду в качестве представителей «исторической школы», сконструированной Э. Трельчем безо всякого интереса к их реальным или мнимым институциональным связям. При этом, ряд современных Э. Трельчу исследователей, с которыми он полемизирует (Дильтей, Ротхакер, Г. фон Белов, Фюттер, Мейнеке и др.), ставили вопрос еще шире, включая в «историческую школу» едва ли не всех немецких авторов XIX века, кроме тех, кого признали гегельянцами и марксистами[38]. Нетрудно заметить, что такое расширение подхода, приводящее к утрате демаркаций не только между романтизмом, идеализмом и другими институционально неопределенными понятиями, но и между историей, философией, филологией и юриспруденцией, привело к тому, что термин «историческая школа права» вообще потерял всякий смысл.

Другим и, пожалуй, наиболее распространенным в специальной литературе подходом оказалось предварительное конструирование некой общей для исторической школы права системы взглядов, из перспективы которой каждого юриста той эпохи можно было проверить на принадлежность к данному направлению. Следует сразу оговориться, что такой подход, по сути, предполагает решение институциональной проблемы через ее включение в рациональную реконструкцию, которая как историко-философский жанр в принципе довольно далека от прояснения реальных исторических взаимосвязей между мыслителями; легитимность такого шага, особенно учитывая то, что подобное включение зачастую ничем не аргументировано, вызывает некоторые изначальные сомнения.

Конкретные воплощения вышеуказанного подхода вызывают еще большие возражения. Так, увидел концептуальное единство исторической школы в критике трех положений теории естественного права: «учения о производном установлении права», «предположения возможности найти систему норм, одинаково пригодных для всех времен и народов» и «стремления придавать субъективным правовым идеалам непосредственное юридическое значение»[39], сделав представителей исторической школы борцами против абстрактно-теоретических схем в юриспруденции. Если переформулировать эти тезисы в позитивном ключе, стержневыми и каноническими идеями исторической школы права по мнению оказываются учение о постепенном, органическом развитии права, утверждение уникальности и самобытности юридических норм каждого народа и признание за профессиональными юристами исключительной правотворческой прерогативы.

Любопытно, что в учениях тех юристов, которых чаще всего причисляют к исторической школе права – , и, с некоторыми оговорками, Г. Гуго – мы не можем обнаружить те самые канонические, стержневые идеи, о которых говорилось выше, по крайне мере, они не следуют им строго. Так, некоторые высказывания Гуго дают возможность усомниться в его концептуальной близости к вышеозначенным тезисам: в «Учебнике естественного права как философии позитивного права, в особенности, частного права» Гуго провозглашает высшей целью юридического познания чистое, вневременное и вненациональное право[40].

Представления Савиньи и Пухты также существенно отстоят от озвученных идей, которые им и по сей день нередко продолжают приписывать. Так, отрицая произвольное установление права, они не отвергали возможности вмешательства воли законодателя в процесс правообразования. В большей степени эта черта характерна для Пухты, который прямо называет эту волю одним из трех источников права, равнонеобходимых для нормального его развития[41]. Если же говорить об уникальности правовых обычаев каждого народа, то достаточно вспомнить, что Савиньи в своей знаменитой брошюре 1814 г. говорил о римском праве, как элементе, в равной степени усвоенном всеми народностями Германии и потому позволившем сохранить их единство, в противовес центробежной направленности местных правовых обычаев[42]. Пухта высказал эту мысль не менее четко: он не только указал на единое основание юридических норм европейских народов – Corpus juris civilis императора Юстиниана, но и неоднократно в различных работах прямо постулировал вненациональный характер римского права: «Хотя содержание науки вообще, а юриспруденции в особенности, имеет национальный характер, однако истинная наука, в сущности, не национальна: она распространяет свое национальное содержание за границы отдельного народа и известного пространства времени»[43]; он говорил о римском праве, как об «общем достоянии всего цивилизованного человечества», как о «воплощенном юридическом разуме, обязательном для каждого народа», как о «праве, освобожденном от границ национальности»[44]. Иными словами, вненациональный элемент права новых народов провозглашался Савиньи и Пухтой основным и наиболее значимым.

Впрочем, на некоторую близость исторической школы к теориям естественного права XVIII в. указал сам же , который, будучи апологетом этих теорий, подчеркивал моменты сближения с ней в работах Савиньи и Пухты, пытаясь продемонстрировать отсутствие цельности взглядов у основных оппонентов естественно-правовых воззрений[45]. Отечественный исследователь позволил себе странное допущение: подразумевая под «учением исторической школы» некий мыслительный конструкт, которому в большей или меньшей степени соответствовали те или иные авторы, он сделал несоответствие этого мыслительного конструкта и взглядов конкретных авторов инструментом критической проверки. почему-то забыл об условности собственного мнения о том, что представляет собой это «учение исторической школы». Интересно и то, что исследователь не предложил никакого четкого критерия принадлежности к этой школе, кроме вышеупомянутой критической ориентации по отношению к теориям естественного права, характерной отнюдь не только для этого направления юридической мысли; если поставить в один ряд всех критиков естественно-правовых идей XVIII столетия, Савиньи, признанный основателем исторической школы[46], потеряется в череде предшественников, у которых те или иные идеи только оформлялись, и последователей, чьи мысли уже несколько отличались от воззрений Савиньи.

Иные основания для постулирования концептуального единства исторической школы права предложил немецкий исследователь Б. Клеманн: «Историческая школа права, в целом, определяется через основной онтологический принцип, который представлял собой органицизм, связанный со специфическим учением о народном духе, через собственное понятие истории, которое освящало все происходящее и, по большому счету, было не философским, а историко-позитивистским, и через свое отношение к механически-детерминированному процессу эволюции, а также связанной с ним основной философской установкой эмпирического исторического агностицизма»[47]. К этим тезисам Б. Клеманн в другом месте добавил еще один: изучение истории права для юристов интересующей школы было, в первую очередь, самостоятельной целью, а не вспомогательным средством для решения проблем современной им юриспруденции. На этом основании автор отрицал принадлежность А. Ф.Ю. Тибо и П. И.А. Фейербаха к исторической школе права[48], но в очередной раз признал основоположником исторической школы права Г. Гуго, а лидером и самым ярким представителем – Савиньи[49].

Первый и третий маркирующие тезисы в приведенной цитате явно предполагают друг друга: в начале XIX в. именно органицизм был выдвинут в противовес механицизму эпохи Просвещения, причем это противопоставление характерно опять же не только для исторической школы права (достаточно вспомнить хотя бы натурфилософию Шеллинга, созданную задолго до появления программных текстов исторической школы права или, по крайней мере, независимо от них, если основоположником считать Гуго). Второй тезис также не содержит удовлетворительного критерия, поскольку, размежевывая историческую школу права и современные ей философские течения (что уже выглядит довольно резко, учитывая связи Савиньи с романтическим движением, пристальный интерес Пухты к Гегелю и Шеллингу и др.), автор тут же связывает ее с развитием истории как специальной дисциплины. Что касается последнего добавления, превращающего практикующих юристов, которыми были и Гуго, и Савиньи, и Пухта, в антикваров, то оно собственными сочинениями данных авторов не подтверждается. Так, программный текст Савиньи, который, кстати, сам Б. Клеманн считает одним из главных манифестов исторической школы права, посвящен именно актуальным проблемам юридического праксиса, в первую очередь, вопросу о кодификации германского законодательства.

Тот факт, что немецкий исследователь позволил себе одновременно и ничего не проясняющее расширение, и неоправданное сужение понятия «историческая школа права» точно так же, как и за столетие до него русский дореволюционный правовед, лишний раз демонстрирует устойчивость этих построений.

Тем не менее, и Б. Клеманн очень четко указали координатные оси, в которых следует рассматривать феномен исторической школы права: актуальные проблемы политической жизни Германии в период между наполеоновскими войнами и революцией 1848 г., взаимоотношения историко-позитивистких исследований и историософских концепций, возникших в этот период и связь исторической школы права с философией Просвещения, романтическим движением и гегельянством.

Что касается политического контекста, который необходимо иметь в виду при анализе сочинений Савиньи и Пухты, следует помнить, что историческая школа права последовательно отстаивала консервативную идеологию[50]. Более того, Э. Ротхакер указывал на прямую связь между завершением процесса формирования программы исторической школы и «наступлением консервативного затишья» в Германии[51].

Ситуация внутри Германского союза характеризовалась, в первую очередь, пестротой политических режимов: одна империя (Австрийская), пять королевств, три десятка герцогств и княжеств, в разной степени затронутых либеральными преобразованиями (в некоторых были приняты конституции; значение сословно-представительных учреждений в разных областях различалось), и четыре вольных города-республики (Франкфурт, Гамбург, Бремен и Любек)[52]. Тот вариант унификации внутриполитической жизни, который Германия видела до 1815 г., был связан с деятельностью Наполеона, т. е., в числе прочего, с введением Кодекса на территории Рейнского союза, но еще в ходе наполеоновских войн в Германии росли антифранцузские настроения и активно формировалось национальное самосознание[53]. В этой ситуации консерватизм исторической школы вполне отвечал настроениям политических элит участников конфедерации: с одной стороны, им требовалась стабилизация, с другой стороны, необходимо было постулировать германское единство, которое должно было быть обнаружено в языке, культуре и правовых обычаях. Эта несколько упрощенная характеристика поясняет, почему, собственно, последовательная защита подобных взглядов предопределила успешную политическую карьеру Савиньи и Пухты.

Другая важная тенденция, на которую неоднократно указывали предшествующие авторы, в том числе в связи с указанной политической ориентацией – тесные связи Савиньи и гейдельбергских романтиков, как личные (он был женат на Кунигунде Брентано, сестре Клеменса Брентано, активно общался как с последним, так и с Аахимом фон Арнимом[54], а также с Якобом Гриммом, знакомство которого с Арнимом и Брентано состоялось не без посредничества Савиньи), так и «идейные»: поиски немецкого «народного духа», интерес к национальной культурно-исторической традиции явным образом сближает гейдельбергский романтизм и историческую школу права, хотя эти направления обращаются к разному материалу.

Наконец, историческая школа права приняла непосредственное участие в формировании немецкой исторической традиции, связанной с научной и преподавательской деятельностью Л. фон Ранке, из семинаров которого вышло множество знаменитых историков XIX столетия (например, Г. Вайц, В. Гизебрехт, Г. фон Зибель и др.)

Кроме того, в специальных исследованиях неоднократно предлагали провести внутреннюю границу: так, Шлоссер[55], Ландсберг[56], Везенберг и Виакер[57] предложили выделять в исторической школе права два направления, «старое» и «молодое», согласно господствующей интенции сочинений: «старая» школа занята преимущественно антикварными исследованиями, «молодая» – систематикой права и юридической терминологией. Но достаточно взглянуть хотя бы на хронологию и общую тематику текстов Савиньи и Пухты, как эта классификация перестает быть релевантной: вопрос о соотношении системы юридических понятий и истории римского права был поставлен Пухтой еще в «Энциклопедии как введении к лекциям об институциях» 1825 г., а затем более подробно и основательно освещен во введении к «Учебнику к лекциям об институциях» 1829 г., тогда как многотомное «антикварное» исследование Савиньи «История римского права в Средние века» выходило в свет в период с 1815 по 1831 гг. Вышеприведенная классификация еще имела бы смысл, будь она привязана к конкретным персоналиям, периоды в творчестве которых она отражала бы, но предлагающие ее авторы как раз настаивали на обратном[58], тем самым окончательно обессмысливая свой подход.

, тоже заметивший недостатки этой концепции и критиковавший ее, предложил определять историческую школу права следующим образом: «Школа – это, прежде всего, сам Савиньи»[59], т. е. принадлежность к школе определяется одновременно и институциональной близостью к лидеру исторической школы, и созвучностью тем положениям, которые он высказывал. Правда, остается загадкой, как в этом случае расценивать те изменения, которые претерпевала позиция самого Савиньи, и ситуации, которые эти изменения порождают.

В последние годы в специальной литературе всё чаще предпочитают уходить от утверждений содержательного единства исторической школы права, сосредотачиваясь на прояснении институциональных связей между германскими юристами первой половины XIX в. Так, в одной из последних работ о Пухте, написанной К.-Э. Меке, тезис об идейной самостоятельности Пухты по отношению к другим мыслителям своего времени, в том числе Савиньи, является одним из центральных[60]. Упомянутый во введении ряд недавних публикаций переписки немецких юристов служит, по сути, той же цели: дискуссия о границах исторической школы права ведется теперь с позиций внешней истории юридической науки, а не ее содержательного развития.

Таким образом, нетрудно заметить характерную тенденцию: за период чуть более века подход к понятию эволюционировал от поисков идейной близости к исследованиям внешних связей, которые, по всей видимости, идейную близость и определяют.

Указанную тенденцию, с одной стороны, можно объяснить тем, что общие подходы к истории науки менялись аналогичным образом, а большая часть авторов явно двигалась в кильватере крупных концепций. Появление историзирующего и социологизирующего подхода в истории науки соответствующим образом сконфигурировало исследовательскую оптику авторов, занимавшихся исторической школой права.