Философия истории немецкой исторической школы права (стр. 1 )

Национальный исследовательский университет – Высшая школа экономики

Факультет философии

На правах рукописи

АСЛАМОВ НИКОЛАЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ

ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ НЕМЕЦКОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ ПРАВА

Специальность 09.00.03 – История философии

Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук

Научный руководитель:

кандидат философских наук,

доцент

Москва - 2012

Содержание

Введение. 3

Глава 1. Институциональный аспект исследования философии исторической школы права 28

§ 1. Понятие «историческая школа права» в исследовательской литературе. 28

§ 2. «Историческая школа права» глазами ее адептов и противников. 41

Глава 2. Представления Савиньи и Пухты о всеобщей истории права. 56

§ 1. Понятие «народный дух» в философии Ф. К. фон Савиньи и .. 60

§ 2. «Всемирная история права» против «универсальной». 75

§ 3. Проблема вовлеченности историка. 91

Глава 3. Периодизация и динамика исторического процесса. 100

§ 1. Органицистская аллегория и учение об источниках права. 101

§ 2. Понятие «Средние века» и трехчастная периодизация европейской истории 116

§ 3. Проблема конца истории. 131

Заключение. 144

Библиография. 149

Введение

Актуальность темы исследования

Ректор Берлинского университета Фридрих Карл фон Савиньи () и его ученик и преемник по берлинской кафедре () принадлежат к числу наиболее неоднозначно оцененных представителей науки Германии второй четверти XIX в. С одной стороны, воздействие, оказанное ими на разработку целого ряда областей гуманитарного знания, оказалось настолько существенным, что дискуссии о нем не утихают до сих пор, а особое научное направление, которое оформилось благодаря деятельности этих ученых – т. н. историческая школа права – стала не только одной из самых знаменитых институций германской науки того времени, но и в определенной степени эрзацем для других национальных «исторических школ». С другой стороны, далеко не все выводы и достижения Савиньи и Пухты получили дальнейшее развитие, а некоторые области их научного наследия по ряду причин и вовсе оказались вне поля зрения позднейших исследователей.

Традиционно учение исторической школы права рассматривалось в контексте развития трех наук: юриспруденции, поскольку речь идет именно о школе права, и юридические вопросы, безусловно, играли главенствующую роль в творчестве ее представителей; истории, коль скоро они предложили ряд методологических принципов исследования правовых памятников древности и попытались реализовать эти установки на практике; и философии, к инструментарию которой они постоянно обращались для аргументации собственных воззрений. Конечно, ничто не мешает считать представителей исторической школы права и юристами, и историками, и философами, но следует понимать, что их обращение к истории и философии служило задачам именно юриспруденции, что, впрочем, нисколько не умаляет важности исторического анализа и философских рассуждений.

При всем понимании невозможности четкой демаркации юридической, философской и исторической проблематики в творчестве Савиньи и Пухты, в данном исследовании меня будет интересовать, прежде всего, философия истории и методология исторического исследования указанных авторов. Следует сразу оговориться, что я не считаю необходимым проведение четких терминологических границ между понятием «философия истории», под которым будет пониматься раздел философии, связанный с интерпретацией исторического процесса и исторического познания в самом общем смысле, и термином «историософия», который то противопоставляется философии истории, то служит одним из ее вариантов; в данной работе оба понятия употребляются в качестве синонимов.

Поскольку данный ракурс исследования работ исторической школы права представляется мне достаточно новым, следует дать ему некоторое предварительное обоснование.

В специальной литературе, посвященной этому направлению или отдельным его представителям, давно сформировались два магистральных подхода. Первый из них характерен для историков философии, историков-теоретиков исторической науки, а также историографов, и заключается он, преимущественно, в том, чтобы наметить магистральный путь развития исторической мысли, в котором исторической школе права, в лучшем случаев, уделяется роль забавного примера. И Савиньи, и Пухту смело помещают в кильватер какого-либо крупного подхода своих современников, и на этом их изучение останавливается.

В настоящий момент историю как науку невозможно представить без рефлексии о самой себе: любое историческое исследование, даже по самым частным вопросам, так или иначе, содержит в себе историографические указания, призванные не только обозначить собственное место автора в ряду своих коллег и предшественников, но и в определенной мере обрисовать (или, скорее, сконструировать) процесс взаимовлияния крупных историко-теоретических концепций и исследований частных сюжетов. Тем не менее, во многих классических работах по теории истории именам Савиньи и Пухты зачастую не находится места. То, что ими мог быть выработан какой-то своеобразный вариант теоретического осмысления истории, не рассматривается даже на уровне гипотезы.

Другой подход характерен для историков юриспруденции, которые к творчеству исторической школы гораздо более внимательны, но при этом мало интересуются историософской проблематикой, сосредотачиваясь на специфических проблемах юридической науки. Философии истории в этом случае отводится роль, скорее, факультативная.

Не стоит отождествлять философию истории исторической школы права с историко-правовыми теориями, поскольку по отношению к первым вторые являются лишь спецификациями. В то же время, многие приемы исследований, к примеру, истории римского права можно рассматривать как реализацию на конкретном объекте более общей историко-методологической установки.

Наиболее очевидное соображение, легитимирующее анализ творчества Савиньи и Пухты в этом ключе, можно выразить следующим образом: ни одно специальное историческое исследование, а тем более целый ряд таких исследований, нельзя создать без опоры на какую-либо теоретическую историософскую концепцию. Безусловно, эта концепция может быть полностью или частично заимствованной, автор может никак не указывать на ее использование в тексте собственных сочинений, но, тем не менее, отрицать ее существование, основываясь на такого рода аргументах, было бы несправедливо.

В том случае, если данное соображение кажется недостаточно убедительным, можно привести и другие – в первую очередь, собственные указания Савиньи и Пухты на то, что их конкретные исследования опираются на более общие представления об историческом процессе и науке, его изучающей. Так, историю рецепции римского права Пухта в тексте, посвященном сугубо юридической проблематике, уподобляет процессу усвоения европейскими народами греческой культуры[1], а Савиньи в ряде мест своего масштабного, но всё же специального исследования по истории средневекового права позволяет себе рассуждения об истории и работе историка в самом общем смысле[2]. В свете подобных высказываний попытка выявления историософской концепции Савиньи и Пухты, которая очевидно за ними стоит, представляется мне вполне правомерной. Впрочем, это не снимает ключевой проблемы для легитимации данного исследования: можно ли говорить о сознательном выстраивании обоими авторами историософской концепции или же она имеет статус исследовательской реконструкции, которая с большим или меньшим успехом может применяться при анализе текстов Савиньи и Пухты?

Кроме того, в настоящее время продолжается процесс дифференциации научного знания, который хотя и не привел к окончательному замыканию историков на своих профессиональных специализациях, но всё же способствовал снижению интереса к общетеоретическим проблемам исторической науки, которые всё чаще предстают в виде самостоятельной области научных изысканий, нежели необходимым фундаментом для любого частного исследования. Изучение творчества Савиньи и Пухты в предложенном ракурсе способно дать ответ на вопросы о том, каким образом можно согласовать конкретно-исторические разработки, посвященные, в данном случае, римскому праву, и построение историко-теоретической концепции, имеющей отношение к любой из тех отдельных линий, которые исследователь прочерчивает на общей ткани исторического процесса.

В тоже время, работы Савиньи и Пухты интересны в контексте современной полемики о возможностях и границах междисциплинарного подхода в гуманитарных дисциплинах, к истории которого оба автора, несомненно, принадлежат и, более того, используют его еще до окончательного оформления позитивистской методологии, которой изобретение междисциплинарности зачастую приписывается. Одним из исходных пунктов доклада проф. М. Штолльайса, прочитанного им 14 сентября 2010 г. в стенах Германского Исторического Института в Москве и посвященного актуальным проблемам и перспективам исторических и историко-правовых исследований, было утверждение о разрыве между собственно историками и историками права с одной стороны и историками и юристами с другой. Обращение к творчеству Савиньи и Пухты, для которых указанных барьеров попросту не существовало, в перспективе может способствовать выработке еще одного варианта преодоления институциональных, профессиональных и методологических барьеров, существующих в современной гуманитаристике – через обращение к общей истории различных научных дисциплин.

Степень разработанности темы

Первые отечественные работы, в которых получило отражение творчество Савиньи и Пухты, появились еще в позапрошлом столетии[3]. Наиболее значительным из них, безусловно, является сочинение [4], которое выдержало несколько переизданий, в том числе относительно недавних, и по-прежнему представляет некоторый интерес своей попыткой осмыслить все аспекты творчества Савиньи и Пухты не фрагментарно, а как целостную систему, и вписать обоих авторов в контекст развития правовой мысли Германии первой половины XIX столетия через конструирование интересующей его институции. В то же время, данная работа отличается существенной односторонностью подхода: автор настойчиво пытается сблизить «учение исторической школы», которое излагается как общая основа взглядов порядка десяти различных авторов, с теорией естественного права, апологетом которой является сам . В то же время и в этой работе, и в других известных мне дореволюционных исследованиях творчество Савиньи и Пухты не проблематизируется в рамках историко-теоретического дискурса; их работы рассматривались либо в специально-юридическом, либо в философско-правовом контексте.

Среди публикаций советского периода примечателен курс лекций по историографии Средних веков[5], в котором уделено заметное место немецкой историографии конца XVIII – XIX вв. и в том числе представителям немецкой исторической школы права. Основной недостаток этих лекций состоит в том, что автор в большинстве случаев не смог удержаться на уровне анализа историософских концепций, к которому очевидно тяготел, и постоянно уходил в область политических пристрастий того или иного автора, которые рассматривались из перспективы вульгаризированного марксизма, либо разбирал частные сюжеты конкретно-исторических исследований, подменяя ими историко-теоретическую рефлексию. В то же время, зачастую тяготел к смелым обобщениям: в частности, размышления о достижениях исторической школы права наряду с беглым анализом историософской концепции Фихте помещены им в раздел, посвященный немецкой романтической историографии, без каких-либо серьезных легитимирующих разъяснений, которых подобные классификационные процедуры явно требовали. В своих оценках деятельности Савиньи (о Пухте в этих лекциях речи не идет) отечественный медиевист, в сущности, недалеко ушел от процитированных им выводов «Философского манифеста исторической школы права» К. Маркса[6], что позволяет подозревать изначальную запрограммированность повествования, в котором критический анализ был принесен в жертву пропедевтике.

В последнее время в России вновь появляется интерес к творчеству представителей исторической школы права. В частности, попыталась указать на идейную общность исторических школ права в разных странах и таким образом выстроить магистральный путь развития европейских правовых учений.[7] Правда, сосредоточившись на конструировании русской исторической школы права, отечественная исследовательница не подвергла проблематизации представление о германской исторической школе, работая с ним, как с устоявшимся топосом.

Другая отечественная исследовательница, , следуя новейшим тенденциям германских исследователей, о которых будет сказано ниже, обратилась к вопросам правовой систематики в творчестве Пухты[8]. Безусловно, подобный ракурс анализа не стимулирует обращение к историософским проблемам, которые в итоге были вытеснены на периферию.

В целом, хотя в России возникал интерес к исторической школе права, в нашей стране не сложилось устойчивой исследовательской традиции; о Савиньи и Пухте вспоминали, скорее, спорадически.

Совершенно иначе обстоит дело в европейской (прежде всего, германской) историографии. Литература, посвященная различным сторонам творчества Савиньи и Пухты, к настоящему моменту достигла совершенно необозримых объемов, что объясняется не только очевидной важностью для германской научной мысли вопроса о национальном самоопределении, который в значительной степени занимал и данных авторов, но и многоаспектностью их сочинений.

Если сосредоточиться на сравнительно новых исследованиях, посвященных немецкой исторической школе права, хорошо заметна некоторая смена привычного исследовательского ракурса: от общего анализа сочинений ключевых фигур[9] исследователи все больше уходят в области смежных сюжетов: в первую очередь, к проблеме генезиса учения исторической школы права[10] и поискам взаимодействий с другими национальными школами[11]. Иными словами, к пониманию творчества исторической школы права предпочитают идти посредством сравнительно-исторических процедур, оставляя несколько в стороне текстологический анализ.

Среди важнейших публикаций о Савиньи следует отметить работу С. Медера, посвященную методологии данного автора[12]. Хотя исследователь уделяет существенно меньше внимания его историческому методу, многие выводы, сделанные автором относительно юридической герменевтики Савиньи, легко экстраполируются и на историческую методологию.

Что касается исследований, посвященных Пухте, то здесь помимо новейших вариантов обоснования и конструирования концепта «Begriffsjurisprudenz»[13] через призму пухтевской пандектистики стоит упомянуть основополагающую работу К.-Э. Меке, претендующую на полноту и всесторонность[14]. Тем не менее, и в ней историко-теоретическим взглядам ученика Савиньи уделено не столь много внимания: по большому счету, К.-Э. Меке сводит их к анализу его представлений о «всемирной истории права» (die Weltrechtsgeschichte), которую предлагает отличать от аналогичных концепций, выдвинутых его современниками.

Таким образом, предложенный в данной диссертации ракурс исследования, с одной стороны, нов, поскольку до сих пор нет ни одной специальной работы по историософской проблематике в творчестве немецкой исторической школы права, а с другой стороны, благодаря большому количеству объемных исследований, накоплен значительный исследовательский материал.

Гипотеза исследования такова: если историософские концепции Савиньи и Пухты отличаются от предложенных современниками, то необходимо скорректировать представление о формировании истории как науки, по крайней мере на германском материале.

Объектом исследования является обширный массив оригинальных текстов Савиньи и Пухты на немецком языке, среди которых как программные сочинения, так и небольшие статьи, рецензии и письма.

Предметом исследования стало отраженное в данных текстах преломление идей немецкой исторической школы права в их историософском аспекте.

Цель исследования - определение специфики историософской проблематики в работах и в сравнении с другими вариантами западноевропейской философии истории, прежде всего, современными исследуемым авторам.

Задачи исследования:

1)  проблематизировать понятие «историческая школа права» в его институциональном и содержательном аспектах, определив историко-философские контексты, которые необходимо учитывать при изучении творчества и ;

2)  выявить существенные компоненты историософских концепций Савиньи и Пухты с учетом их внутренней эволюции, сопоставить данные концепции между собой и указать место, которое они занимают в ряду других (в первую очередь, современных ей);

3)  на примере конкретных сюжетов рассмотреть методологию исторических исследований Савиньи и Пухты, которая очевидно представляла собой экспликацию историософских концепций исследуемых авторов в область конкретных исследований.

Теоретическое обоснование исследования

В основу данного исследования легли идея Э. Ротхакера о сложных отношениях исторической школы права с гегелевской историософией, которые характеризуются одновременно схожестью итоговых позиций и резкой внешней конфронтацией[15], утверждение М. Франка о том, что построение философской системы – не единственное направление развития немецкой мысли первой половины XIX в., в силу чего можно отказаться от распределения исследовательского материала на «важное» и «иллюстративные детали»[16], и предложение Д. Хенриха изучать сложные эффекты сетевых связей внутри творчески активного и не ограниченного дисциплинарными рамками научного сообщества Германии того периода, возникающие вокруг тех или иных конкретных положений[17].

Методологическое обоснование исследования

Сам характер постановки проблемы потребовал применения комплексной методологии при ее решении.

В данном исследовании используются общенаучные методы анализа, сравнения и обобщения, которые были необходимы для определения теоретического обоснования данной работы и этапности исследовательской процедуры. Применение специальнонаучных методов (историко-сравнительный, историко-генетический и историко-реконструктивный) позволило изучить эмпирическую базу работы.

Методологическая специфика данного исследования состояла в необходимости одновременно удерживать в поле зрения несколько важных для понимания историсофских концепций исторической школы права контекстов. Поскольку большинство поднятых школой проблем было предметом дискуссии не только в современной ей правоведении, но и в немецкой философии, а также нашло свое отражение в конкретно-исторических и историко-теоретических сочинениях как своего времени, так и последующих периодов, адекватная интерпретация привлекаемого материала потребовала активного обращения к текстам, в сопоставлении с которыми идеи исторической школы права могут быть адекватно поняты и по достоинству оценены. Это, в первую очередь, хорошо известные работы представителей немецкого идеализма – , Ф. В.Й. Шеллинга и Г. В.Ф. Гегеля, а также тексты тех авторов, теории которых традиционно сопоставлялись с концепциями Савиньи и Пухты – , Э. Ганса, Я. Гримма, Ф. Шиллера, , Ш.-Л. Монтескье, Л. Ранке, Б.-Г. Нибура и др.

По жанру данная работа тяготеет к «рациональной реконструкции» (по известной классификации Р. Рорти) с ее характерными «переводами» разновременных и разножанровых текстов на условный единый «язык», благодаря чему сопоставление этих текстов вообще оказывается осуществимым. Именно поэтому в основу изложения материала в данной работе положен проблемный, а не хронологический принцип. Для того, чтобы избежать главной опасности этого подхода – необоснованного гипостазирования исследуемых концептов – предполагается дополнить рациональную реконструкцию средствами исторической реконструкции с ее повышенным вниманием к истории терминов.

Одной из существенных методологических установок данного исследования является отсутствие презумптивной уверенности в том, что все тексты одного автора являются концептуально гомогенными. Едва ли стоит априори считать, что каждый философ первой половины XIX века, в том числе Савиньи и Пухта, имел философскую систему, которая так или иначе прослеживается в каждом сочинении, а задача историка философии, таким образом, сводится только к характеристике ее внутреннего устройства, выявлению ее генезиса и влияния на аналогичные или последующие системы[18]. Вполне возможно, что более дифференцированный подход окажется в данном случае продуктивнее: нет никакого основания думать, что все мысли одного автора, высказанные им за двадцать и более лет, согласованы друг с другом и могут быть сведены в единую систему. Таким образом, предполагается пересмотреть топос, господствующий в специальной литературе о Савиньи и Пухте уже два столетия, и найти выход из уже традиционных дискуссий о том, кто или что в большей степени повлияло на работы исследуемых авторов: вопрос о заимствованиях и прямых или скрытых отсылках следует решать отдельно для каждого исследовательского сюжета.

Не менее важно подвергнуть ревизии устоявшееся в специальной и учебной литературе понятие «историческая школа права». Дело не только в дидактической важности подобного исследования, но и в решении важного методологического вопроса: существовала ли вообще некая совокупность общих для Савиньи, Пухты и целого ряда других мыслителей воззрений, которую можно назвать «философией исторической школы права», и тогда все расхождения считать малосущественными вариациями, или же следует говорить о нескольких разных концепциях, в большей или меньшей степени согласованных друг с другом.

Поскольку история всегда мыслится как некий процесс, анализ какой бы то ни было историософской концепции должен, в том числе, заключаться в выявлении тех характеристик процессуальности, которыми оперирует автор, а также в разграничении объектов, к которым подобные характеристики могут быть приложимы.

В случае с концепциями Савиньи и Пухты этот общий принцип следует несколько видоизменить: поскольку, как уже неоднократно отмечалось в данной работе, сами они занимались, прежде всего, историей права, вопрос о приложимости выявленных характеристик истории права к процессуальности вообще едва ли может быть в полной мере решен на конкретном материале текстов без помощи мало подтверждаемых гипотез и спекуляций разной степени убедительности. Если сама возможность такой экстраполяции санкционирована неоднократными высказываниями самих авторов, то можно было бы попросту пойти на поводу у авторских реплик и «рафинировать» историософскую концепцию из историко-правовой, постепенно абстрагируясь от частных деталей юридических и исторических работ. Однако, с применением такого наивного подхода стоит быть осторожным хотя бы потому, что он игнорирует сам способ выстраивания историософской концепции, которая, хотя и имеет общетеоретическое значение, тем не менее, у самих авторов не отделяется от конкретного исследования. Именно по этой причине не следует сначала специально выявлять наиболее общие историософские представления исследуемых авторов, а затем смотреть, как они реализовывались на эмпирическом материале; наоборот, именно в приемах работы с конкретными историческими процессами (всеобщей историей права, историей римского права и т. д.) философия истории Савиньи и Пухты представлена наиболее рельефно.

Эмпирическое обоснование исследования

К рассмотрению привлекается обширный корпус источников, большинство из которых до сих пор не переведено на русский язык.

Попытки проблематизации творчества и в историософском ракурсе неизбежно наталкиваются на систематическую трудность: у Савиньи есть исторические работы, но общетеоретические размышления о том, что такое история, крайне скупы и разбросаны по разным сочинениям, а в творчестве Пухты ситуация в точности до наоборот: нет отдельных сочинений, которые мы могли бы считать историческими в традиционном смысле, только пространные вставки-экскурсы, зато есть развернутые пассажи о том, на каких основаниях такой труд должен покоиться. Именно поэтому едва ли возможно пренебречь хотя бы некоторыми из текстов Савиньи и Пухты; другое дело, что их релевантность для данного исследования, а следовательно и внимание к ним, не могут быть одинаковыми.

Что касается крупных работ Савиньи, то здесь основной интерес представляет программный текст 1814 г. «О призвании нашего времени к законодательству и юриспруденции»[19], в котором, как принято считать, были сформулированы программные положения исторической школы права, в том числе историософские. С другой стороны, конкретно-практическая направленность текста, создаваемого в условиях дискуссий об унификации законодательства в германских землях, несколько затрудняет исследование, поскольку проблемы философии истории как таковые автора не интересуют, только их методологические и методические следствия.

Среди собственно исторических сочинений Савиньи следует в первую очередь отметить шеститомную «Историю римского права в Средние века»[20]. Несмотря на то, что в основном тексте работы автор строго придерживается заявленной темы, предисловия, которые Савиньи помещает в начале каждого тома, содержат немало рассуждений об истории вообще, кратких характеристик динамики исторического процесса, изобилуют концептами, имеющими отношение к историософской проблематике. Если учесть, что раздел, содержащий формулировки итоговых выводов, в работе отсутствует, важность этих реплик для данного исследования возрастает многократно. В то же время игнорировать основной текст также не стоит, поскольку именно в нем можно увидеть, как именно реализовывались на практике те установки, которые во введении высказывались в свернутом виде.

Другие историко-правовые работы, в частности, «Право владения» 1803 г.[21] и «Обязательственное право» гг.[22] для данного исследования интересны только в качестве воплощения методологических процедур, используемых Савиньи, в частности, процедур источниковедческой критики.

Текст «Системы современного римского права»[23] интересен тем, что показывает смещение интересов Савиньи от историко-правовых исследований в сторону правовой систематики. Уже одно это позволяет сделать несколько предположений относительно философии истории данного автора: либо он к началу 40-х гг. XIX в. посчитал ее разработку уже завершенной, либо решил оставить эти вопросы без ответов. Кроме того, в этой работе фигурирует целый ряд понятий, которые имеют историософские коннотации, например, «народный дух», поэтому включить этот материал в исследование также представляется необходимым.

Что касается творчества Пухты, то среди его сочинений следует отметить, в первую очередь, ранние работы, посвященные непосредственно истории права. К их числу относится небольшой по объему, но существенный по своему содержанию текст 1823 г. «О периодах в истории права», а также «Энциклопедия как введение к Лекциям об Институциях» 1825 г., которая стала, фактически, первым систематическим изложением взглядов Пухты.

Особенность обоих текстов состоит в том, что автор предпочитает двигаться к истории римского и германского права от наиболее общих соображений относительно характера истории и ее движущих сил, т. е. в обоих случаях мы застаем не только подробное изложение философии истории Пухты, но и ее применение в конкретной исследовательской области.

Одним из наиболее популярных сочинений Пухты были его «Пандекты», впервые опубликованные в 1838 г.[24]. Несмотря на то, что основной текст этого произведения ориентирован на изложение римского права не столько в историческом, сколько в систематическом ключе, он заслуживает внимания, поскольку изложение системы права предваряет ряд важных теоретико-методологических посылок, имеющих отношение к исследуемой проблематике. Такие особенности, как небольшой объем введения, исторического по своему содержанию, и общая ориентация на краткость и точность формулировок, безусловно, облегчают анализ, однако при его осуществлении необходимо учитывать одно обстоятельство, в значительной мере нивелирующее эти достоинства. Дело в том, что текст «Пандект» многократно переиздавался (я, в силу возможности, ознакомился лишь с двенадцатым изданием), а потому не вполне понятно, в какой мере данное введение отражает взгляды самого Пухты, а в какой – тех, чьей редактуре этот текст подвергся. Кроме того, сухость и терминологическая выверенность формулировок, облегчающая их восприятие, нередко затрудняет попытки перехода от теории истории права к общим историософским проблемам.

Помимо очевидной необходимости сопоставления разных изданий «Пандект», способного пролить свет на некоторые линии рецепции воззрений исторической школы права, перспективным представляется обращение к другому тексту Пухты – «Лекциям по современному римскому праву» 1846 г.[25], которые, во многом, являются переформатированным текстом «Пандект». Поскольку эти «Лекции…» представляют собой фиксацию устного выступления (хотя и в переработанном виде), те же мысли, что были кратко высказаны в «Пандектах», подаются развернуто и, что в данном случае более важно, с большим количеством примеров, призванных облегчить слушателю их восприятие, в то время как современному исследователю они как раз облегчают переход от частных исторических вопросов к более общей концепции, которая за ними стоит. Подобное сопоставление правомерно еще и потому, что Пухта как раз в период между появлениями «Пандект» и «Лекций…» сам утверждал, что устное выступление для него более приоритетно по сравнению с письменным текстом[26].