УДК 821.511.131-3(091)”19”
ЗАРОЖДЕНИЕ УДМУРТСКОЙ ЖЕНСКОЙ ПРОЗЫ
В статье рассматривается зарождение удмуртской женской прозы в начале ХХ века на примере творчества Ашальчи Оки и Марии Баженовой в гендерном ключе.
Ключевые слова: удмуртская литература, женская проза, проза для детей, гендерный анализ.
Формирование и развитие прозаических жанров в удмуртском женском литературном творчестве подтверждают, на наш взгляд, мнение Элейн Шоуолтер о том, что самовыражение женщины в мире патриархатных норм проходит три стадии: 1) имитацию мужских стандартов (феминная), 2) фазу протеста (феминистская), 3) фазу самоопределения (фемальная). В реальности эти стадии, как указывают исследователи европейского женского творчества, часто сосуществуют одновременно. В удмуртской женской прозе в силу субъективных и объективных причин наблюдается и эволюционная постепенность этих стадий, и их параллельное сосуществование. В удмуртской литературе женская проза – явление позднее, до конца 1990-х годов женщины были признаны в лирике, также творили в области мемуарно-автобиографического жанра, а проза оставалась уделом мужского творчества, хотя в эпоху историко-культурных перемен голос удмуртской женщины звучал и в эпических жанрах.
Заметную роль в становлении жанра рассказа в 20-е годы ХХ века в удмуртской литературе сыграли Мария Баженова и Ашальчи Оки. Но, к сожалению, их литературный вклад в развитие прозы зачастую умалчивается. Рассказы Ашальчи Оки о детях для взрослых нашли положительные отклики в статьях таких удмуртских писателей и критиков,[1] как А. Клабуков, Г. Ходырев, А. Ермолаев, П. Домокош, Л. Емельянов, Т. Пантелееева, а творчество М. Баженовой практически не рассмотрено.
Мария Баженова работала в прозаическом и драматическом жанрах, считавшихся в начале ХХ века исключительно мужским приоритетом. В связи с этим писательнице пришлось испытать более сильное влияние мужского письма по сравнению с другими женщинами–авторами. Поэтому в тематике и проблематике её произведений, способах повествования, в характерах героев мы находим мужские стандарты и стереотипы, т. е. её тексты были ориентированы на правила господствующего дискурса. Катриона Келли подобные произведения называет «пограничными», которые диалектически относятся к своей культуре, отражают нормы времени, приспосабливаясь к ним и преображая их. Неслучайно и то, что Мария Баженова активно включилась в литературную борьбу 1920-х годов, тогда как Ашальчи Оки оставалась вне литературных направлений. М. Баженова входила в группу «платформа шести», которая опубликовала письмо «Снова о критике и ВУАРП» (Всеудмуртская ассоциация революционных писателей) в газете «Гудыри»/ «Гром». В этом письме молодые писатели (Кельд Чужайнен, Мария Баженова, Лади Мики, Александр Эрик, Игнат Айшон, Шмаки Тими) разоблачали беспринципность и непоследовательность смыкавшихся с официальной идеологией писателей, которые взялись за руководство литературной организацией. Однако впоследствии из шести подписавших письмо не раскаялись только двое – Кельд Чужайнен и Мария Баженова, за что им пришлось расплатиться.
Но в центре внимания писательницы были также исключительно женские темы, такие как несчастливый брак, взаимоотношения с детьми, которые в господствующем дискурсе культуры, по мнению Элизабет Шоре[2], объявлялись общественно незначимыми и дискредитировались как старомодная и романтическая мечтательность.
Творческое наследие Марии Баженовой скромное: ею опубликовано 7 рассказов в газете «Гудыри»: «Дугдытэк ужатћзы, улонэз быдтћзы»/ «Эксплуатировали, жизнь сгубили» (1925, 28 июля), «Панти будэ»/ «Панти растёт» (1928, 19 сентября.), «Џужодћгъёс»/ «Двоюродные» (1928, 14 октября), «Шарае потэ»/ «Обнаружили» (1929, 6,8,9,10,11 января), «Батыр улон»/ «Богатырская жизнь» (19май, 1 июня), «Тодмо адями»/ «Знакомый человек» (1929, 25 августа), «Экскурси»/ «Экскурсия» (1929, 1 сентября) и 5 пьес. С тех пор ни одно произведение Марии Баженовой не переиздано. Данью памяти можно посчитать публикацию в журнале «Молот» воспоминаний «Дышетћсь» (1988) в год её смерти.
Немногочисленность произведений объясняться тем, что после 1930 года начинающую писательницу из-за её художественно-эстетических позиций, которая не совпадала с вульгарно-социологическими взглядами руководства ВУАРП на роль литературы, убрали с литературной арены. Только начав свой творческий путь, она вынуждена была замолчать.
Мария Герасимовна Баженова родилась в деревне Лем Дебесского района. Окончила Ижевский педтехникум, позднее – пединститут. Работала учителем в школах города Ижевска и методистом в Республиканском институте усовершенствования учителей. Активно печаталась во второй половине двадцатых годов под псевдонимом Лем Маня в журнале «Кенеш» и газете «Гудыри». В удмуртскую литературу вошла как драматург. В своих пьесах она показывает противников колхозного движения, критикует священнослужителей и знахарей, обманывающих деревенских жителей, романтически изображает рост революционной сознательности деревенской молодежи. Баженова пробовала себя также и в области прозы. Тематика и проблематика малой прозы М. Баженовой во многом перекликается с идейным содержанием прозаических произведений 20-х годов, эпоха предъявляла особые требования к типу героев. В своих рассказах Баженова показывает эксплуатацию крестьянской бедноты, последствия гражданской войны и призывает к новым делам, свершениям. В рассказе «Панти будэ» («Панти растёт») рассматриваются проблемы нравственного характера через изображение семейных отношений. М. Баженову удивляет чрезмерная строгость, черствость отца к своим детям, грубость, невежество мужа по отношению к жене, страх жены перед ним. Автор-повествователь замечает, несмотря на неблагоприятный микроклимат в семье, благодаря материнской терпимости и любви к детям, сыновья хорошо воспитаны, отзывчивы. Несмотря на тяжелый труд и усталость во время жатвы, Панти проявляет сочувствие своим друзьям Габи и Коле, и с отрядом комсомольцев организует им помощь. Он жертвует своими личными делами и выходным воскресным днём. Панти вовлекает в это дело и своего брата Андрея. Этот добрый поступок герой рассказа совершает бескорыстно, исключительно из личной солидарности к проблемам и тяготам своих друзей. Мотивы поступка героя автор передаёт через монолог Панти: «Вань муртъёс доры юрттыны но мыно, нош Габиёс дћне нокин но юрттыны уз мыны…Юрттоно, юрттоно соёслы…, – такем юн Габиос понна сюлмаськыса Панти гуртаз вамыштэ» / «Всем помогают, а Габи помочь никто не пойдёт…Нужно, нужно им помочь…, – рассуждая и переживая за Габи, идёт домой Панти». В данном монологе автору-повествователю удалось отобразить ход мыслей, рассуждение, переживание мальчика. Автору импонирует отзывчивость Панти, в словах повествователя ощущается призыв к взаимопомощи, проявлению внимания и заботы друг о друге.
В рассказе «Батыр улон» («Богатырская жизнь») автор освещает социальные проблемы, обращается к теме жизни деревенской бедноты, осуждает и разоблачает жестокость и нравы кулачества, сочувствует угнетенным людям. Сюжет рассказа построен на столкновении характеров. В центре его – классовый конфликт. Но помимо проблем социальных, автор затрагивает проблемы нравственного характера. Герои рассказа размышляют над сложным и вечным вопросом: кто такой добрый человек? У каждого из них своё представление о доброте. Пекла показателем доброты считает богатство. Но в итоге все герои убеждаются в неистинности и недостоверности предположения героини, поскольку их близкие и знакомые пострадали как морально, так и физически от представителей кулачества. М. Баженова пытается донести до своего читателя-современника мысль о важности подавления смиреннических настроений среди населения, о необходимости приложения усилий для достижения счастья.
В произведениях Марии Баженовой читатель знакомится с героями-коммунистами, активистами, сторонниками колхозного движения, противниками знахарства, представителями кулачества и другими. Герои прозаика четко дифференцируются на положительных и отрицательных. В каждом произведении писательница изображает представителей старой и новой формации. Как правило, первые, строители новой жизни, идеализируются. Зачастую рост самосознания людей представлен романтически. В описании портрета героев автор прибегает к приёмам фольклорной поэтики, что, прежде всего, выражается в идеализации внешности положительных персонажей: «Очинь бубыли кадь чебер дћсяськемын: юг-юг тќдьы дћсь дћсям, дыдык мќля кадь азькышет, чагыр, тќдьы сяськаен, буртчин кышет керттэм. Мугор љужыт, ымныр мальдымон: бам йылъёсыз мак сяська кадь пишто, чагыр синмо, сьќд синдоръем…» / «Очинь оделась как бабочка нарядно: на ней белоснежное платье, фартук словно грудка голубя, голубой шёлковый платок с белыми цветами. Высокая, лицо улыбчивое: щёки словно маки светятся, глаза голубые, черноглазая».[3] В рассказах «Панти будэ» («Панти растёт»), «Џужодћгъёс»(«Двоюродные»), «Тодмо адями» («Знакомый человек») повествование переплетается с диалогами героев, что придает живость развитию действию в произведениях. Возможно, в этом сказалась работа Марии Баженовой в области драматургии. Таким образом, рассказы Баженовой традиционны, отвечают запросам своего времени, по определению Шоуолтер, – феминны. В них чувствуется влияние публицистики, и это закономерно. По мнению критика и литературоведа А. Г. Шкляева, именно публицистика послужила толчком для развития многих жанров удмуртской литературы, писатели часто строили свои произведения по законам газетных жанров, что препятствовало полному раскрытию психологии героев.
Произведения Ашальчи Оки являются радикальными в гендерном смысле, они шли вразрез с господствующим мужским дискурсом, не отражали социально-политических проблем революционного времени, в центре внимания были частные нравственно-этические темы, чаще взаимоотношения детей и родителей. На своеобразие детских характеров в рассказах Ашальчи Оки первым внимание обратил Кузебай Герд и определил их как психологический тип, указав положительные и отрицательные стороны героев: «Они богаты мыслями, переживаниями, у них есть стремление к лучшему, есть некоторая доля настойчивости <…> они замкнуты, не общественны, далеки от детского коллектива; они часто протестуют в душе против грубого, невнимательного отношения к ним взрослых, но выступить с этим протестом публично, хотя бы в семье, не решаются».[4]
В творчестве Ашальчи Оки можно выделить два периода: первый охватывает годы, второй – годы. Следует заметить, что первый период творческой деятельности Ашальчи Оки был наиболее продуктивным, поскольку данный этап пришелся на годы становления и развития молодой удмуртской литературы. Именно в это время Ашальчи Оки, читая первые удмуртские газеты, поддерживая связь с редакцией через брата Айво Иви, поняла, что художественные произведения можно сочинять и на родном языке. Небольшие рассказы о детях Ашальчи Оки начала писать будучи педагогом в 1918 году параллельно со стихами. В этом году она опубликовала в газете «Виль синь» первые свои опыты в жанре прозы, два коротких рассказа: «Кык лудкечез џош уд куты» («Двух зайцев не поймаешь») и «Скал» («Корова»). Как и большинство произведений того времени они носили просветительский и прямолинейно-назидательный характер. Ашальчи Оки писала и юмористические рассказы, П. Домокош называл их «поучительными историями и новеллами» для взрослых о детях.[5] Писательница и сама подчеркивала, что эти рассказы не для детей. А взрослым – о детях. Тем не менее, ее произведения нашли отклик у детей и вошли в круг детского чтения.
После окончания Карлыганской Центральной вотской школы Ашальчи Оки пять лет (гг.) проработала учителем, детскую психологию знала не понаслышке. Расцвет творчества Ашальчи Оки приходится на начало 1920-х годов, когда она училась на медицинском факультете Казанского университета и находилась в кругу просветителей-педагогов И. С. Михеева и И. В. Яковлева. В 1924 году в книге для чтения «Шуныт зор» («Тёплый дождь») Кузебая Герда выходят рассказы «Выль кубо» («Новая прялка») и «Аран дыръя» («Во время жатвы»), в 1928 году в журнале «Кенеш» напечатаны рассказы «Онисьлэн шудэз» («Счастье Анисьи»), «Орок» («Миколка»), «Бќдёно» («Перепёлка»). С 1918 по 1928 гг. Ашальчи Оки опубликовала всего 9 рассказов и воспоминания «Сылал» («Соль») о годах учёбы в Казанском университете. Издала свой первый и последний поэтический сборник «Сюрес дурын» / «У дороги» (1925), куда вошли 36 её стихотворений, ставших классикой женской поэзии и всей удмуртской литературы. В 1928 году они были напечатаны в переводе Кузебая Герда в сборнике под названием «О чём поёт вотячка».
Следует отметить, что рассказы Ашальчи Оки данного периода аполитичны. В них нет отображения острых социальных противоречий, классовой борьбы и многих других политических тем и проблем, характерных для удмуртской деревни двадцатых-тридцатых годов, очевидцем которых она была. Её рассказы посвящены проблемам просвещения и воспитания, гигиены в удмуртской деревне и семье. В рассказе «Кык лудкечез џош уд куты» («Двух зайцев не поймаешь») Ашальчи Оки осуждает жадность отца, который не желает понять стремления сына к учебе, знаниям.
В рассказах первого периода главными героями являются дети. Подробно нарисованы их ежедневные заботы, обязанности, раздумья, радости, мечты. В ряде рассказов автор акцентирует своё внимание на традиционном укладе жизни удмуртской семьи, семейных взаимоотношениях, быте удмуртской крестьянской семьи. Ашальчи Оки показывает и роль ребенка в системе семейных отношений, особое внимание уделяет взаимоотношениям между старшими и младшими детьми. В рассказах «Аран дыръя» («Во время жатвы») и «Орок» («Миколка») показано довольно распространённое явление удмуртской действительности: из-за тяжёлого труда и занятости родителей дети предоставлены самим себе. Старшим братьям и сёстрам приходится ухаживать за младшими, для многих детей это занятие является обременительным и не доставляет особой радости, хотя, безусловно, все они любят друг друга. Например, в рассказе «Орок» Миколке всё своё свободное время приходится проводить с сестрёнкой Мати. У него даже была тайная мысль о смерти сестрёнки. Но истинное осознание любви и привязанности к сестрёнке, понимание своей вины приходит к Миколке только после сна, в котором его тайное желание осуществилось, во сне он видит сестрёнку мёртвой. В рассказе «Аран дыръя» маленькая девочка Оки мечтает о сладком сне до обеда, но ей приходится водиться с малолетней сестрой. В данном рассказе повествование ведется от первого лица. Героиня-рассказчица посвящает читателя в свою личную жизнь, раскрывая нюансы своих поступков и переживаний.
В рассказе «Выль кубо» («Новая прялка») автор изображает реальную повседневность сельских детей: девочке Жаге также приходится заниматься нелюбимым делом – прядением. Она наивно полагает, что виновницей её лени является старая, расшатавшаяся прялка: «Кубоез коть кубо кадь луысал ке. Сисьмем кубо, сисьмем сюмори сётизы но, черсы, шуо…» / «Была бы прялка как прялка, а то дали гнилую прялку, гнилое колено прялки – говорят, пряди». Родители доводят Жагу упреками о её плохой работе в состояние негодования. Недовольство девочки автору удалось ярко и убедительно передать при помощи внутреннего монолога, в котором Жага изливает свою досаду, ругает свою подружку - «соперницу»: «Со но мон кадь шудысал, дыр, но эшъёс солэсь юрдо. Ќжыт кин ке бордаз йќтэ ке, быз-з-з бќрдыны кутске но корказ пыре. Со сисьмем Манилэн кадь но черсэмед уг луы шуэ ук мемие…» / «Мани бы тоже рада поиграть, да с ней никто не дружит. Чуть заденешь ее, так она сразу в слезы и уходит домой. Подумаешь, недотрога! А мама ставит её в пример». Жага рассчитывает на то, что с изготовлением новой прялки появится и желание прясть. Её мечты сбываются во сне: ей приснилась новая прялка. Через реализованную мечту ребёнка автор ярче раскрывает их характер.
Не менее удачно нарисован образ девочки Бќдёно из одноименного рассказа. Читателю интересны размышления, полные оптимизма мечты маленькой Бќдёно о будущем. Детально с мастерством лирика описывает автор раздумья десятилетней девочки, даёт её психологический портрет: «Бќдёно малпаське. Мар меда малпаське Бќдёно? Кин вераны тодоз солэсь малпаськемзэ? Паймоно кадь чебер ныл зарни синьысэз зарни бугоре бине – сыџе Бќдёнолэн малпаськемез. Паймоно кадь чебер возьвылъёстћ, паськыт шур дуръёстћ кызьпуо сюрес кошке – со Бќдёнолэн малпаськемез. Кузь сюреслэн пумыз вань-а? Бќдёнолэн но малпаськемез пумтэм» / «Бќдёно мечтает. Интересно, о чём она мечтает? Так кто же угадает, о чём мечтает Бќдёно? Удивительной красы девочка наматывает золотые нитки на золотой клубок – вот такие мысли Бќдёно. Удивительной красоты луга, широкие поля и реки, берёзовые рощи, бесконечные дороги — вот какие мысли Бќдёно. Нет конца длинным дорогам – вот и у Бќдёно мысли бесконечные».
В рассказе «Онисьлэн шудэз» («Счастье Анисьи») привлекает внимание и вызывает жалость страдания Анисьи. Мама, ухаживая за гостями, забыла угостить дочку её любимым блюдом – омлетом. В поэтике рассказа особое место занимают глаза Анисьи, передающие внутренние переживания, самые «болевые» моменты её ощущений: «Онисьлэсь нош синъёссэ кужмысь бордаз кыске пуштэм» / «А Аниськины глаза с силой притягивает омлет», «Онись љќк дорын, синъёсыз пуштэм вылын но мумы бордын, мумы бордын но пуштэм бордын: сётоз-а, уз-а Онисьлы курегпуз пуштэмез?»/ «Стоит девочка у стола, а глазами водит то на маму, то на омлет: угостит ее омлетом или нет?», «Онись пуштэм вылысь синзэ уг басьты» / «Анисья глаз с омлета не сводит». В кульминационном моменте рассказа – Онтон уплетает последний кусок омлета – также даётся описание глаз Анисьи: «Омыртэмезлы быдэ Онисьлэн синмаз кортџог шукке» / «Каждая зачерпнутая ложка омлета будто в глаз гвоздь забивает», «Пичи ныллэн сьќд синъёсыз чиль-долк кысизы» / «Чёрные глазки Анисьи вовсе померкли».
Ашальчи Оки фиксирует то, о чём думают, переживают, мечтают, сожалеют дети. В своих рассказах она выступает наблюдателем со стороны, повествующим и описывающим конкретные характеры и события. Но нужно отметить то, что она отнюдь не пассивный рассказчик, а скорее активный собеседник и наставник. Ашальчи Оки словно читает мысли детей, описывая и указывая именно на то, что является наиболее важным, трепетным, значимым для детей в их будничной жизни. Она не акцентирует внимание на героических поступках ребят, быт детей лишен романтизма, для неё важнее наблюдать за детьми в их повседневности.
В рассказе «Культпоход» отразились взгляды и убеждения Ашальчи Оки – профессионального врача и гражданина, которая ежедневно видела высокий уровень заболеваемости среди удмуртов, незнание элементарных средств профилактики и приёмов личной гигиены. Образ удмуртского доктора Анны Петровны является автобиографическим. В экспозиции мы видим тяжёлые будни сельского врача 20-х годов, дневные заботы не оставляют её в покое и во сне. Действующими персонажами рассказа являются инфекционные болезни 20-х годов, для раскрытия их сути и опасности для здоровья человека автор использует приём олицетворения и драматизации. Оживленная беседа персонажей, споры между ними, портреты персонажей и их «агрессивное» поведение проясняют состояние медицинского обслуживания на селе. Через композиционный приём сновидения, автор актуализирует значимые и принципиальные проблемы для сновидца-доктора – это забота о здоровье удмуртов. Сон доктора – «совещание», организованное скелетом человека с «ожившими» болезнями-персонажами – рассказывает о причинах живучести инфекционных болезней в деревнях и сопряжен с думами врача об эффективных методах борьбы с болезнями. Просветительская направленность рассказа обозначена и в названии рассказа, но, благодаря умелому использованию приёмов драматизации, дидактическая суть не заслоняет художественности. Рассказ «Культпоход» написан в годы работы в Юкаменской больнице.
С конца двадцатых годов Ашальчи Оки отходит от литературной деятельности. Может быть, на тот период она посчитала более приоритетным врачебную деятельность, но, скорее всего, на её решение повлияла обостряющаяся борьба в литературной жизни страны и республики. События 1930-х годов полностью отрывают её от литературного творчества.
Второй период творчества Ашальчи Оки начинается в 1956 году. С наступлением «хрущевской оттепели» после XX съезда КПСС и постановления о культе личности Сталина удмуртский писатель Аркадий Клабуков обращается к Ашальчи Оки с предложением возобновить литературное творчество. Вот, очевидно, первое его письмо от 1 октября 1956 года: «… с большой просьбой обращаюсь к Вам разрешить мне включить в сборник удмуртских писателей первого призыва Ваши рассказы «Орок» и еще один-два, по Вашему усмотрению. Помните еще свои произведения или все литературное выбросили уже из головы и не хотите возвращаться к ним? А как хорошо, поэтично получилось бы у Вас с воспоминаниями! Ведь Вы же были у колыбели молодой удмуртской литературы».[6] На это письмо Ашальчи Оки отвечает: «…Времена настали чудные! Вот бы запеть сейчас полным голосом, но…голоса нет»[7]. Путь возвращения в литературу для Ашальчи Оки оказался тернистым, полным сомнений, раздумий. Она не раз приводила аргументы против возобновления своего творчества: «…Но не поздно ли немножко? Если скрипач 25 лет не брал в руки смычка, сыграет ли он хорошо? Конечно, нет! Ему снова надо учиться…».[8] Но желание писать, мысль о творчестве не давали покоя Ашальчи Оки. После двадцатипятилетнего молчания письмо А. Н. Клабукова всколыхнуло её литературное «нутро», и она после долгих колебаний ответила: «Состояние анабиоза, в котором я как Ашальчи Оки находилась в течение многих лет, прошло. Твердо решено, буду писать!.. Я уж поняла, что не так страшна отсталость в удмуртской литературе. Разве я отстала от русской литературы, на которой мы воспитывались с детства? Разве все эти годы меня опустошили? Нет, наоборот, они меня неизмеримо обогатили, и не ощущаю я себя ни в коей мере нищей духом. А раз так, значит, могу писать… Написала рассказик «Мынам абие», 6-7 раз переписывала… Вчера окончательно надумала написать нечто вроде повести «Детство». Теперь никаких колебаний у меня нет. Перед моим мысленным взором четко рисуются контуры здания, которое я намереваюсь возвести. Какое название дать тому, что напишу, я еще не знаю. Но это будет вся моя жизнь, начиная с детства. Моя жизнь в медицине и в литературе».[9]
Итак, вернувшись в удмуртскую литературу после долгого молчания, она обратилась уже не к поэзии, а к жанру прозы. Возможно, это было связано с тем, что написание «женского романа», «женских стихов», как отмечает Элизабет Шоре, являлось синонимом «бабского дела» – и считалось неполноценным, тривиальным и в общем-то нелитературным занятием <…> Следствием этого принципиального принижения был и тот факт, что некоторые писательницы обратились к жанру детской и юношеской литературы, в котором объединение ролей писательницы и воспитательницы санкционировалось обществом, даже если это происходило в жанре, считавшемся лишь полухудожественным».[10] Да и сама писательница ещё в 1924 году в письме к Кузебаю Герду признаётся: «Азьланяз мон кылбуранме кушто, дыр. Мыным уг кельшо со кылбуръёсы. А вот куке кылдысал ке мыным кќня ке книгаос нылпиослы гожтыны, мон асме пумтэм шудо лыдъясал»[11] / Впредь занятие поэзией, наверное, я брошу. Мне не нравятся свои стихи. Вот если доведётся мне написать несколько книг для детей, я буду счастливым человеком». Ашальчи Оки вернулась в литературу в 1956 году, и второй период её творчества длился не так уж и долго – можно сказать до 1959 года. Начиная с 1956 по 1959 годы, Ашальчи Оки ежегодно публикует рассказы. За это время она написала 11 рассказов, приведём полный список: «Мынам абие»/ «Моя бабушка» (1956), «Пуны кыль» / «Лихорадка» (1956, издан в 1958 году), «Ани» / «Аня» (1957), «Кузьым» / «Подарок» (1957, издан в 1978 году), «Миквор кышнолэн гур бераз» / «За печкой жены Миквора» (1957, издан в 1989 году), «Ракета» (1957), «Андрей Петрович» (1957, издан в 1978 году), «Доярка» (1958). «Галяен ми» / «Мы с Галей» (1959 год, издан в 1978 году), «Лобњиз, лэся...» / «Полетел, кажется» (1959), «Боко» / «Пугало» (1968). С 1959 по 1968 годы Ашальчи Оки делает очень большой перерыв. И в 1968 году после долгого перерыва к началу издания детской газеты «Дась лу!» («Будь готов!») написала единственный рассказ «Боко».
«Творческая весна» Ашальчи Оки началась с написания воспоминаний о бабушке, которые были изданы под названием «Мынам абие» («Моя бабушка»). Интересна и показательна, с точки зрения утверждения женского письма в мужском дискурсе, история создания этого произведения. Первый вариант воспоминаний не был опубликован по причине того, что жизнь в рассказе описывалась слишком «натуралистически». Алексей Ермолаев, анализируя творчество Ашальчи Оки в 1970-е годы, объясняет причины отказа следующими факторами: « <…> это связано с «установками соцреализма». Ведь в то время существовало прямое указание показывать только «каторжную мерзость прошлого», восхвалять советскую жизнь и «светлое будущее».[12] Критику рассказа «Мынам абие» («Моя бабушка») он связывает с идеологическими догмами того времени, а не требованиями господствующего мужского дискурса. В ответ на замечания рассказа «Аби» («Бабушка») в письме к Аркадию Клабукову Ашальчи Оки пишет: «Тћляд монэ тќдьы песяй сярысь гожъятэмды потэ, мынам сьќд песяе Тћледлы уг яра. Мон ведь виноват ќвќл, мынам песяе сыџе ке. Нокинъя кариськыны уг тыршы мон, котькуд пичи гинэ писатель нергелэн но аслаз творческой почеркез луыны кулэ» / …Вам хочется, чтобы я написала о светлой бабушке, моя тёмная бабушка Вам не по нраву. Я не виновата, что моя бабушка такая. Ни под кого подстраиваться не буду, у каждого даже мало-мальского писателя должен быть свой почерк».[13] Этот диалог является ярким примером того, как женское письмо «загоняли» в рамки патриархатных и идеологических норм и стандартов, т. е. происходит столкновение установок существующего литературного канона и женского видения и изображения окружающего мира.
«Мынам абие» рассказ о трёх поколениях женщин: дочери (главной героини, рассказчицы этих воспоминаний), ее матери и бабушки. В тексте показаны взаимоотношения женщин в удмуртской семье, их оценка представлена глазами маленькой Оки, которая одновременно является и дочерью, и внучкой. Следовательно, можно сказать, что этот текст обсуждает женские темы и показывает, как происходит процесс социализации маленьких девочек в удмуртских семьях. Девочка восхищается умением бабушки оказывать «первую помощь» больным. Так постепенно формируется и закрепляется желание Оки быть похожей на бабушку: «Мон яратћсько абилэсь эмъяськемзэ учкыны. Тужгес ик син эмъямзэ учкыны умой потэ… Ку меда бадњым будо ни? Бадњым будћ ке, аби кадь ик, мукет висёнъёсыз но эмъяло. Соку монэ но куное ќтчалозы, сакырен-чечыен нап чай секталозы» / Мне очень нравится наблюдать за врачеванием бабушки. Особенно, когда она лечит глаза… Когда же я вырасту? Буду взрослой, я также как бабушка буду лечить и другие болезни. Тогда и меня будут приглашать в гости, угощать крепким чаем с вареньем и мёдом».[14] Этот рассказ свидетельствует о том, что в удмуртской культуре роль воспитательницы осуществляла бабушка, которая и закладывала основы будущего поведения девочек в обществе. Именно бабушка осуществляла функции кормилицы и воспитательницы, и женская роль матери (основная, воспринимаемая ребенком) распределяется на двух близких ему женщин.
Проблемы уважения, трепетного отношения к старшему поколению, любви и взаимопомощи оказываются центральными в сюжетной канве данного рассказа. Автор осуждает натянутые отношения матери и бабушки. Девочку очень тревожит то, что мать не уважает её бабушку, упрекает её за недостатки: «Анай уг яраты абиез» / «Мама не любит бабушку»; «Анаен абиос куспазы керето ке, мынам, пичи муртлэн, мылкыд пилемаське, бќрдэм потэ. «Мед яратысал анай абиме мон кадь ик!» – ас поннам малпаськисько» / «Если мама и бабушка ругаются между собой, то у меня, у маленького человечка, настроение портится и мне хочется плакать. Я думаю про себя: «Почему мама не любит бабушку так, как я ее люблю?».[15] Рассказчица с особым трепетом и любовью относится к своей бабушке, она вспоминает её внешний вид, детально и объективно даёт портретные зарисовки пожилой женщины: «Со – губырес мугоро, кќсэктэм, кузялэс бамо пересь кышномурт. Солэн вылаз тќлэн но гужемен саестэм горд зыбын, пыдъёсаз гын ката. Азькышет палаз абилэн думемын пичи гинэ корт кискач – синлыс ишкон маке» / «Она – сгорбленная, бледная, старая женщина с овальным лицом. На ней и зимой, и летом красный сюртук без рукавов, на ногах теплые башмаки. На веревке фартука привязаны миниатюрные красные щипцы – ими она выдергивает ресницы»; «Ныр тамак тузон зынъяменыз, абилэн ныр пелесъёсыз вожпыръем-сьќд, курмем луэ» / «От нюхательного табака ноздри бабушки постоянно зеленовато-черного цвета, грязные». Более того, девочка хочет быть похожей на свою бабушку. Она считает её примером для подражания, поскольку её бабушка – человек доброй души, она избавляет и исцеляет людей от различных болезней. Подруги девочки называют её бабушку колдуньей, но все же, такой бабушки, как у Оки, ни у кого нет. Поэтому бабушка является и объектом гордости девочки.
По жанру рассказ «Мынам абие» является рассказом-воспоминанием, сюжет основан на детских воспоминаниях Ашальчи Оки. Повествование ведётся от первого лица, и можно отождествить рассказчицу с биографическим автором. В рассказе много этнографических, бытовых зарисовок, и данные детали придают ему правдоподобность, приближают художественный текст к реалиям того времени. Примечательно и то, что рассказчиком в данном произведении выступает маленькая девочка, которая ведёт откровенный диалог с читателем. Таким образом, создание автобиографического текста, по мнению Марии Рюткенен, дает возможность женщинам писать такие вещи о своей жизни, которые они считают важными и которые они желают видеть опубликованными.[16] В этом тексте мы встречаем еще один момент, который интересен с точки зрения гендера как категории анализа литературного произведения, а именно как социально-культурный опыт писательницы преломляется литературно. Известно, что Ашальчи Оки с конца 20-х годов полностью ушла в медицину. Тысяча больных, благодаря ее стараниям, сохранили и восстановили зрение. Вот почему в творчестве писательницы встречается немало коротких зарисовок из ее медицинской практики, посвященных детям («Пуны кыль», «Ани», «Андрей Петрович»), а также звучит тема борьбы с болезнями в удмуртских деревнях («Культпоход»).
Многие рассказы второго периода творчества написаны от первого лица, в которых рассказчиком выступает либо ребёнок, либо взрослый человек – непосредственный наблюдатель, описывающий детей, их внутренний мир. Приёмы диалога, внутреннего монолога, несобственно-прямой речи являются ведущими в произведениях Ашальчи Оки. Многолетняя врачебная практика, непосредственная беседа с детьми, откровенные и непринужденные диалоги, наблюдения за ними позволили Ашальчи Оки передать особенности детского мышления и восприятия окружающего мира, явлений, событий подрастающим поколением.
Её рассказам характерно просветительское и гуманистическое начало. Манера повествования, художественное решение проблем, затронутых в рассказах, отличает Ашальчи Оки от прозаиков данного периода. В её произведениях нет открытого назидательного дидактизма, политической окрашенности, шаблонных социальных конфликтов годов. Её рассказам характерна мягкость, лёгкий юмор, лиричность, краткость, выразительность образов. Язык Ашальчи Оки естественный, простой, сочный, близкий к разговорной речи. «Вот из Вас получился бы замечательный писатель-путешественник, – заметила Вера Васильевна Толстая в одном из писем к писательнице.– Вы бы написали вещь не хуже гончаровской «Фрегат «Паллады». У вас писательская манера гончаровская: неторопливая повествовательная с крупинками меткого юмора».[17] Юмор Ашальчи Оки сквозит в каждом ее произведении и помогает читателям распознавать отрицательные стороны жизни и поступков героев, увидеть доброе, светлое в самых обычных жизненных эпизодах удмуртской деревни и ее жителей. «Психологические этюды», – как называет рассказы Ашальчи ,[18] – рассказывают о «больших» вполне земных мечтах маленьких детей относительно их взрослой жизни – маленькая Жага мечтает о новой прялке («Выль кубо»), Бќдёно – быть похожей на учительницу Ольгу Степановну («Бќдёно»), Таня – быть дояркой как ее старшая сестра («Доярка»). Так происходит присвоение социальных ролей в культуре, сначала посредством воспитания в семье, затем в обществе, а также сказывается влияние художественной литературы. В текстах Ашальчи Оки маленькие девочки, как правило, связывают свое будущее с ролью работящей, заботливой и доброй женщины. Можно сказать, что литературные тексты влияют на формирование гендерного поведения и стереотипов в обществе. Так, посредством художественной литературы рождается образ добродетельной женщины в обществе. По мнению Элизабет Шоре, социальные изменения влияют на литературную деятельность, т. е. на восприятие и создание литературы. С другой стороны, тексты могут являться выразительными свойствами цивилизаторских процессов. А в третьих, – и для нас это главное – литература и литературная деятельность оказывает непосредственное воздействие на поведение человека, и на социальные и психические процессы».[19]
Проанализировав рассказы Марии Баженовой и Ашальчи Оки, мы видим существенные отличия в их произведениях, хотя творческие судьбы двух женщин очень похожи. По нашему мнению, это связано с тем, что исследуемые писательницы представляют собой разные типы женщин. Ашальчи Оки и Мария Баженова успели написать совсем немного. Несмотря на то, что их творческие судьбы в условиях политического и патриархатного дискурса сложились драматично, они собственным примером доказали, что женщина в литературе занимает далеко не второстепенную роль и в своих произведениях они выразили и стереотипы времени, и женскую идентичность, и истинные непреходящие ценности.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Ашальчи Оки. Тон юад мынэсьтым. Кылбуръёс, веросъёс, гожтэтъёс. Ижевск:Удмуртия, 19с.
2. Ашальчи Оки. Улэмез но творчествоез / Акилина Григорьевна Векшина. Жизнь и творчество. / Сост. Ермолаев : Удмуртия. С.17.
3. Баженова ужатћзы, улонэз быдтћзы // Гудыри. 19июля.
4. Детские типы в вотской детской литературе // Собрание сочинений. В шести томах. Т.4 / Сост., авт. предисл., коммент. . Ижевск: Удмуртия, 2004. С.204-215.
5. История удмуртской литературы. Ижевск: Удмуртия, 19с.
6. Емельянов чуръёсыз –дауръёслы // Њечбур. 1998. 2 апреля.
7. Ермолаев поэта // Ашальчи Оки. Чыртывесь. Ожерелье: Кылбуръёс. Стихи. – Ижевск: Удмуртия, 1998. С.7-31.
8. Ермолаев но џуказе: Удмурт литература сярысь статьяос. Ижевск: Удмуртия, 1984. – С. 35-41.
9. Клабуков Григорьевна Векшина // Советской Удмуртия. 19июня.
10. Пантелеева удмуртского рассказа. Монография. Ижевск: Издательский дом «Удмуртский университет», 20с.
11. Чтение автобиографического текста с применением гендерной методологии // Женщина. Гендер. Культура. М.: МЦГИ,1999. С.321-330.
12. Њеч ужъёсыз – калыклы // Советской Удмуртия. 19июня.
13. Џашъем нимъёс: Репрессия улэ шедем писательёс сярысь. Ижевск: Удмуртия, 1995. С.122-140.
14. Женская литература ХIХ века и литературный канон // Пером и прелестью. Женщины в пантеоне русской литературы. Ополе, 1999. С.263-272.
Поступила в редакцию
L. P. Fedorova
The Origin of Udmurt Female Prose
This article is dedicated to the origin of udmurt female prose in the beginning of XX centure. It was reviewed in the gender light on the basis of Ashalchy Oky’s and Maria Bazhenova’s work.
, кандидат педагогических наук, доцент
ГОУВПО «Удмуртский государственный университет»; Россия, (корп. 2); E-mail: liubov. *****@***com
Fedorova L. P., Candidate of pegogical science, dotsent
Udmurt State University; Russia, Izhevsk, Universitetskaya str., 1/2;
E-mail: liubov. *****@***com.
[1] А. Њеч ужъёсыз – калыклы // Советской Удмуртия. 19июнь; Клабуков Григорьевна Векшина // Советской Удмуртия. 19июнь; А. Туннэ но џуказе: Удмурт литература сярысь статьяос. Ижевск: Удмуртия, 1984. – С. 35-41; История удмуртской литературы. Ижевск:Удмуртия, 1993. С.249-261; П. Жингрес чуръёсыз – дауръёслы // Њечбур. 1998. 2 апрель; Г. Поэтика удмуртского рассказа. Монография. Ижевск: Издательский дом «Удмуртский университет», 2008. С.58–61.
[2] Женская литература ХIХ века и литературный канон // Пером и прелестью. Женщины в пантеоне русской литературы. Ополе, 1999. С.267-268.
[3] Г. Дугдытэк ужатћзы, улонэз быдтћзы // Гудыри. 19июля.
[4] Детские типы в вотской детской литературе // Собрание сочинений. В шести томах. Т.4 / Сост., авт. предисл., коммент. Ф. К. Ермаков. Ижевск: Удмуртия, 2004. С.212.
[5] История удмуртской литературы. Ижевск: Удмуртия, 1993. С.249.
[6] Судьба поэта // Ашальчи Оки. Чыртывесь. Ожерелье: Кылбуръёс. Стихи. – Ижевск: Удмуртия, 1998. С. 19.
[7] Судьба поэта // Ашальчи Оки. Чыртывесь. Ожерелье: Кылбуръёс. Стихи. – Ижевск: Удмуртия, 1998. С. 19.
[8] Там же. С.20
[9] Судьба поэта // Ашальчи Оки. Чыртывесь. Ожерелье: Кылбуръёс. Стихи. – Ижевск: Удмуртия, 1998. С. 21.
[10] Женская литература ХIХ века и литературный канон. К постановке проблемы. // Пером и прелестью. Женщины в пантеоне русской литературы. Ополе, 1999. С.267-268.
[11] Џашъем нимъёс: Репрессия улэ шедем писательёс сярысь. Ижевск: Удмуртия, 1995. С.122.
[12] Ашальчи Оки. Улэмез но творчествоез / Акилина Григорьевна Векшина. Жизнь и творчество. / Сост. А. Ижевск: Удмуртия. С.17.
[13] Ашальчи Оки. Тон юад мынэсьтым. Кылбуръёс, веросъёс, гожтэтъёс. Ижевск:Удмуртия, 1978. С.109.
[14] Там же. С.68.
[15] Ашальчи Оки. Тон юад мынэсьтым. Кылбуръёс, веросъёс, гожтэтъёс. Ижевск:Удмуртия, 1978. С.64.
[16] Чтение автобиографического текста с применением гендерной методологии // Женщина. Гендер. Культура. М.: МЦГИ, 1999. С.329.
[17] Ашальчи Оки. Улэмез но творчествоез / Акилина Григорьевна Векшина. Жизнь и творчество / Сост. Ермолаев : Удмуртия. С.15.
[18] Емельянов чуръёсыз – дауръёслы // Њечбур.1998. 2 апрель.
[19] Женская литература ХIХ века и литературный канон. К постановке проблемы // Пером и прелестью. Женщины в пантеоне русской литературы. Ополе, 1999. С.264.
