Олончанин (Очерк) // Известия Архангельского общества изучения Русского Севера. 1913. № 1. С. 26 – 36.
С. 26 |
Олончанинъ.
(Очеркъ).
I.
Благословляю случай: онъ занесъ меня въ лѣсныя дебри. То не дебри, въ сущности, а просторъ, чарующiй, бодрящiй. Причудливые холмы поражаютъ то высокими деревьями, стройными соснами и елями, то каменными верхушками. А между ними снуютъ рѣченки и ручьи, всѣ неугомонно-рѣзвые и то кристально-чистые, то словно подкрашенные…
_______
Лошадь шаромъ покатилась съ небольшого косогора, а ямщикъ еще махнулъ надъ ея головой длиннымъ кнутомъ и крикнулъ „я те!“ Точно на крыльяхъ мы поднялись на другой косогоръ и сразу свернули въ переулокъ.
Хорошо ѣздить по западной части Олонецкой губернiи! Любой хозяинъ во всякой деревнѣ отведетъ вамъ горницу, а то и цѣлую избу, да такую просторную, свѣтлую, чистую, что хоть сейчасъ устраивай балъ.
Видно, просторъ лѣсовъ вдохнулъ въ сѣверянина любовь къ просторному жилищу; лѣсная ясность, тишина и покой дали ему мирный характеръ и привязанность къ простору и чистотѣ своего угла. Видно потому, что былъ удаленъ отъ городской жизни, олончанинъ до сихъ поръ носитъ въ себѣ черты дѣтски чистаго и довѣрчиваго человѣка.
О, если бы, вмѣсто хлынувшихъ туда, параллельно рѣкамъ, потоковъ „казенки“ настоящую школу! Я молодъ, жизнь мнѣ близка и знакома лишь съ горькой стороны, люди – больше съ отрицательной. Однако, я отдыхалъ тамъ, въ этихъ „дебряхъ“ олонецкихъ лѣсовъ, въ этихъ „болотахъ“, поражаясь неподдѣльно-братскимъ чувствамъ простого олончанина.
_______
Кривая старуха, стоя на крыльцѣ молчаливо показала мнѣ рукой на лѣстницу кверху. Я быстро поднялся. Дверь легко открылась и мягко хлопнула. Я очутился въ городской передней.
С. 27 |
Странное, радостное чувство охватило меня, когда я прошелъ въ комнату. Это – большое зало съ крашенымъ поломъ, чистыми обоями и бѣлымъ потолкомъ. На окнахъ цвѣты и бѣлыя занавѣски.
– Что за странность, – оглядываясь, думаю я. Въ 200 вер. отъ Петрозаводска, въ 150 отъ Повѣнца. Въ небольшой деревушкѣ, гдѣ два ряда избъ раздѣлены шумящимъ ручьемъ! Болѣзненное свойство городского человѣка, видно, заговорило во мнѣ, никогда такъ хорошо, я бы сказалъ, сладко, не казалось мнѣ мягкое удобное кресло. Но въ то же время страстно захотѣлось бесѣдовать съ кѣмъ-нибудь. Я чувствовалъ необъяснимую радость и эта радость, я видѣлъ, настойчиво искала выхода.
– Самоварчикъ?
– Да.
А чай не пьется. Чую живую душу въ этомъ далекомъ, уютно-свѣтломъ очагѣ и хочу видѣть ее…
Мимо окна прошелъ старикъ, одѣтый въ затасканный пиджакъ и заплатанные брюки. Но брюки! Человѣкъ въ нѣмецкомъ платьѣ. Слышу поднимается.
– Она – сказалъ я себѣ, и насторожился.
Старикъ поднялся наверхъ, но не ко мнѣ. Сѣлъ въ сосѣдней комнатѣ.
– Какъ, его не интересуетъ, кто прiѣхалъ? Ему это неважно?
Прохаживаясь по комнатѣ, я дохожу до выходной двери и будто безъ цѣли заглядываю въ сосѣднюю комнату: дверь открыта.
– Здравствуйте, – говорю ему.
– Мое почтенiе.
И все.
– Что за чортъ, – быстро уходя къ себѣ, думаю я.
Стою посреди комнаты, смотрю въ окно. Вонъ, съ косогора глядитъ лѣсъ, а я вижу его, этого невысокаго, коренастаго старика съ длинной сивой бородой. Сидитъ онъ за письменнымъ столомъ, очевидно, ровестникомъ себѣ и читаетъ тоненькiй журнальчикъ.
– Эй, кто здѣсь хозяинъ?
– А что вамъ?
– Хочу видѣть хозяина.
– Ну, я.
– Въ такомъ случаѣ позвольте познакомиться.[1]
И я влетаю въ его комнату. Но старикъ поспѣшно двинулся ко мнѣ и совсѣмъ не похожъ на человѣка, обрадованнаго[2] случайному гостю; кажется, даже недоволенъ и готовъ сказать:
– Я васъ не звалъ.
Мои глаза разбѣжались. Я замѣтилъ на столѣ связку ключей; отъ стола по стѣнѣ – деревянную кровать.
– Откуда Богъ несетъ? – спросилъ хозяинъ, подавая руку.
А въ глазахъ его я читалъ одно: идемъ, идемъ.
Мы сейчасъ же перешли ко мнѣ.
Налили по стакану чаю, стали перескакивать съ вопроса на вопросъ. Старикъ щуритъ небольшiе глазки, какъ бы говоря:
– Э, видалъ я васъ на своемъ вѣку.
Или, по своему, проникая въ мою душу. Такъ или нѣтъ, а первое время я верчусь, какъ клопъ при огнѣ, не зная, куда броситься…
С. 28 |
Разговоръ не клеится. О чемъ ни спрошу старика, онъ точно отрубитъ.
– Какъ вы тутъ поживаете?
– А что, живемъ…
– Хлѣбъ хорошо родится?
– Растетъ, у кого пòтомъ полита земля, да зубами сгрызены камни…
И все. Молчимъ.
– Ну, а какъ у васъ тутъ земство?
– А что земство. Земство на своемъ мѣстѣ.
И опять молчимъ.
Въ довершенiе всего пришли кривая старуха и, стоя у порога, сказала:
– Надо овса лошадямъ. Ребята прiѣхали…
Мой собесѣдникъ даже не взглянулъ на старуху, но сейчасъ же поднялся и, уходя, сказалъ мнѣ:
– Спокойной ночи.
Свою комнату онъ закрылъ на ключъ.
Теперь ясно: душа этого дома – старикъ.
Дряхлъ и грязенъ его костюмъ. Рѣчь не блещетъ стилемъ. Но что онъ живалъ, виды видалъ, въ этомъ нѣтъ сомнѣнiй.
А какъ подойти къ душѣ старика? Однако, заманчиво лежитъ на полу мягкая перина съ тремя пышными подушками въ чистыхъ кумачныхъ наволочкахъ, прикрытая цѣлымъ полемъ – бурымъ одѣяломъ.
Спать, спать!
И, видно, долго-бы я спалъ, если бы не громовый крикъ внизу:
– Убирайся… Убирайся съ моихъ глазъ!.. Вонъ, проклятый слюнтяй!
И цѣлый хоръ голосовъ мужскихъ и женскихъ.
– А мы не пустимъ или всѣ уйдемъ. Что это въ самомъ дѣлѣ?
– Неси васъ лѣшiй!
И что-то тяжелое, въ родѣ обуха или полупудовой гири упало на лавку.
Мнѣ не до сна, жутко. Да и солнце такъ пышно свѣтитъ въ окно.
– Неси васъ лѣшiй – эхомъ отозвалось во мнѣ. Я узналъ этотъ голосъ, старика. А минута, и онъ звякнулъ ключемъ, закрылся у себя, тихо сидитъ. Только, чудится мнѣ, бьется его сердце, клокочетъ душа.
– Киръ Игнатьичъ!
– Я.
– Что это вы, батюшка, въ такiе годы, да такъ волнуетесь. Аль жизнь не цѣните?[3]
– А ужъ жизнь!..
Прозвучало много непередаваемой тоски и горя, много затаенныхъ мукъ. Глубокое желанiе явилось у меня доказать старику свою нѣжность, свое пониманiе его. А понималъ-ли я? Онъ не могъ бы сдѣлать большей радости мнѣ, какую сдѣлалъ: пришелъ безъ зова и устало сѣлъ противъ меня.
– Вы ужъ нахлопотались давно?
– И нагрѣшился…
Дальше-больше; я уронилъ признанiе, что люблю простую природу Сѣвера, его завидный просторъ, что я лечу тутъ нервы, а по пути ловлю особенности жизни, чтобы записать и передать ихъ другимъ.
С. 29 |
Тогда мой хозяинъ нашелъ иной голосъ и тонъ другой. Дружескiй взглядъ. Онъ какъ бы маску съ лица сбросилъ. Сталъ мнѣ близокъ, какъ землякъ въ далекой землѣ.
– Здѣсь недавно еще пѣшеходныя дорожки смѣнились колеснымъ путемъ, но уже вы не первый проѣзжаете. Да только, вижу, все не тѣмъ занимаетесь.
– То-есть, Киръ Игнатьевичъ.
– Да пустяки подсматриваете, ерунду подслушиваете.[4] О земствѣ спрашиваете или пѣсни-частушки записываете, а нѣтъ того, чтобы въ старую душу бывалаго человѣка взглянулъ, у нея навѣдаться, какъ живется ей въ этомъ углу Россiи?
– А вы позволите? – улыбаясь спросилъ я.
Очень долго говорили мы на тему, что важно, что неважно замѣтить въ невѣдомомъ краю. Долго старикъ отводилъ меня отъ вопроса, который самъ же, словно въ сердцахъ, понапрасно, задѣлъ. Но, наконецъ, я вырвалъ изъ него:
– Хорошо, я разскажу о себѣ. Занимательно… Потомъ, конечно, вы услышите обо мнѣ отъ постороннихъ. Многiе скажутъ вамъ и здѣсь и за сто верстъ отсюда: знаемъ – подлецъ!
Онъ всталъ и пошевелилъ еще густые, сивые волосы, ровнехонько лежащiе по всей головѣ, какъ у молодого.
– Я не буду лгать. Не буду разрушать народную молву про себя… Только пойдемте въ лѣсъ: не хочу, чтобъ услыхала какая-нибудь „баба“…
________
Восемьдесятъ лѣтъ назадъ, когда наша деревушка состояла всего изъ пяти дворовъ – молодой карелъ однажды зимой поѣхалъ въ сосѣднюю деревню на вечеринку.
Тамъ ему приглянулась краснощекая дѣвка – неугомонная пѣсенница. Парень подсѣлъ къ красоткѣ, она не отмахнулась и они за вечеръ не одинъ десятокъ разъ поцѣловались, откидываясь въ окно.
Вечеринка кончилась съ первыми пѣтухами. Карелъ укрылъ свою бесѣдницу бараньимъ тулупомъ, какъ птица-мать крыломъ птенца; крѣпко обнялъ, приголубилъ и пошелъ провожать ее, идя потихоньку сзади всѣхъ.
Ребята и дѣвушки, обрывая свои пѣсни, исчезаютъ въ переулкахъ, скрипятъ сѣнями. А карелъ остановилъ красную дѣвушку; охватилъ ее правой рукой за талiю, а лѣвой за шею, и такъ крѣпко прижалъ къ себѣ, такъ длинно сталъ цѣловать, что ей показалось – дрогнуло лунное небо и звѣзды посыпались частымъ дождемъ.
На деревнѣ уже ни души. Только, слышно, застучали сани.
– Свернемъ съ дороги – сказала дѣвушка.
И сама еще крѣпче прижалась къ парню. Точно ребенокъ, ласкается она и шепчетъ:
– Коли придешь когда, посидимъ… А своихъ-то ребятъ я къ чорту пошлю.
Въ это время большая откормленная лошадь, осаженная сильнымъ мужикомъ, чуть не сѣла противъ нихъ на дорогѣ.
Словно куклу, карелъ бросилъ дѣвку въ сани, полныя сѣна.
Благимъ матомъ закричала она, но и сама не слышитъ своего голоса: ротъ точно заклеенъ. Рванулась такъ и эдакъ, но лишь вспомнила былую шутку свою:
С. 30 |
– Кабы мнѣ силу мужицкую-богатырскую, ужъ угостила бы я иногда ихняго брата…
Безсильна дѣвка разорвать желѣзное кольцо – руку карела.
А лошадь, видно, намерзлась: такъ и рветъ, такъ и рветъ, бросаясь снѣгомъ. Сани летаютъ изъ стороны въ сторону[5].
– Не плачь! Слезы не помогутъ.
– Разбойникъ!
– Женихъ, а не разбойникъ. Добромъ согласишься – хозяйкой будешь. Лихомъ – работницей станешь.
Онъ и ротъ раскрылъ и не такъ плотно обнимаетъ. Но все равно ѣхать надо. Куда выскочишь, да бросишься?
Небо усѣяно звѣздами, освѣщено смѣющейся луной. Высокiй лѣсъ, измазавшись пушистымъ снѣгомъ, точно дремлетъ.
Страшно.
– Не пойду, не пойду за тебя… Лютый звѣрь! Убѣгу отъ тебя, нехристь окаянный.
Карелъ гогочетъ.
– Чай, твоему Христу молюсь.
Привезъ парень невѣсту, усадилъ въ большой уголъ и хотѣлъ чугунъ скипятить, да чаемъ ее угостить, а дѣвка хочетъ бѣжать, рвется изъ избы.
Мать жениха, не зная по-русски, на карельскомъ языкѣ уговариваетъ дѣвицу – подливаетъ масла въ огонь.
– Уйдите вы всѣ отъ меня, iуды! А то буду царапаться.
Игнатiй осерчалъ. Задулъ лучину, заперъ избу и велѣлъ дѣвкѣ ложиться на полати.
– Будешь орать, – побью. А отецъ прiѣдетъ, не пущу до свѣта…
Она и слышать не хочетъ, требуетъ огня.
– Убить что ли думаешь?[6]
– Жениться, а не убить. А если что, такъ… Не разстанусь съ живой.
Великое горе причинилъ карелъ дѣвкѣ, но не итти же въ петлю? Всякiй крестъ надо нести. Чѣмъ позоръ, лучше повѣнчаться.
Явился на утро отецъ, изступленно бросился къ дочери, протянулъ руки къ волосамъ, а она бухъ въ ноги:
– Благослови, батюшко!
Ровно черезъ девять мѣсяцевъ у нихъ народился мальчикъ. Это я.
_________
Да, небывалый случай. Бѣдная мать: чего люди не говорили про нее. Экъ втюрилась, толковали, въ карела! Даже бѣжала.
Страшно страдала мать. Напролетъ ночи плакала. Чуть не зарѣзала мужа: дважды стояла надъ нимъ съ ножомъ.
– Когда только ты родился, у меня просвѣтлѣло на душѣ – передавала она мнѣ.
А, вѣдь, правда: отецъ любилъ ее. Какъ ни жестокъ былъ характеромъ, рѣдко билъ.
– И билъ, такъ любя. Все добра желалъ, чтобъ примѣрной женщиной была.
Всегда онъ женщину сравнивалъ съ пенькой: чѣмъ больше мнешь, да чистишь, тѣмъ мягче.
Отецъ покупалъ молодыхъ кареляковъ и продавалъ ихъ богатѣямъ русскимъ для отбытiя за нихъ солдатчины. Такъ просто онъ дѣлалъ
С. 31 |
это, такъ весело смѣялся надъ слезами старухъ-карелокъ, что я, поневолѣ, очень долго не видѣлъ ничего тяжелаго въ его дѣлѣ.
– Не на убой, дура-баба, покупаю сына. Въ русскомъ войскѣ будетъ служить. Не твой поганый хлѣбъ ѣсть, а настоящiй, ржаной, вкусный и сытный, да жирныя щи! Одѣнется въ новый мундиръ, сапоги свѣтлѣе зеркала, а пойдетъ онъ подъ музыку. На генераловъ и даже на самого Государя устанетъ смотрѣть. А дома что? На сосѣдокъ твоихъ глупыхъ любоваться? Или ребятъ наплодить съ десятокъ и голодать всю жизнь?
Сотенную онъ заранѣе вынималъ и шуршалъ, будто не понимая, какъ это дѣйствовало на карела-старика. Такъ и голодный тигръ не крутится по клѣткѣ, завидя свѣжее мясо…
__________
За хозяйство я взялся очень рано и полюбилъ его, какъ мать родную. Но рано же я почуялъ всей душой, что мнѣ мало крестьянства. Позывы все куда-то.
– Продай, батька, меня въ солдаты-говорю я разъ.
– Что ты, съ ума спятилъ?!
– Хочу на генераловъ и Государя насмотрѣться. Въ чистыхъ сапогахъ ходить… Чужую сторону повидать.
Отецъ смѣялся. А я не могъ сознаться, что мнѣ нравилась процедура: вотъ приводятъ парня къ богатому человѣку, продаютъ. Потомъ даютъ ему водку и гармонь и ходитъ парень, ломается, знать ничего не знаетъ. Отъ всѣхъ почетъ, уваженье. Одно слово, – наемщикъ.
– Ну, такъ станемъ торговать дровами!..
Лѣсу тогда было очень много. Не сравнить съ нынѣшними временами.
– Утонешь – говоритъ.
– Какъ утону?
– Толку не хватитъ.
_________
Вижу отца не переспоришь. Взялъ и скрылся изъ дома однажды темною осенью.
Бѣгу отъ села къ селу и дрожу: не догналъ бы отецъ. А то не бывать живымъ…
Двѣсти верстъ пробѣжалъ благополучно. Тутъ молодчика спросили: кто ты?
– Бѣгу, – говорю, – отъ отца. Я единственный сынъ, а мнѣ хочется въ солдаты. По закону не зовутъ, а въ наемщики батька не пускаетъ.
Собрались люди добрые, захлопотали.
– Какъ такъ, на службу государеву не пускаетъ! Слыхано-ли дѣло?
Выискался толстый, высокiй мужикъ и сказалъ.
– Валяй, за мово сына. На дорогу еще дамъ… Рублей пятьдесятъ серебромъ.
– А если отецъ догонитъ?
– Доложимъ начальству и прикроемъ. Вотъ если бы ты непослушный и самовольный, да недобрый сынъ… А то въ солдаты хочешь!
С. 32 |
И сталъ я ходить по деревнѣ пьяный, веселый съ готовой гармонью-тальянкой. Потомъ забрили молодчика и отправили въ столицу, въ гвардiю.
Чужо было мнѣ все… и городъ и люди. Но сжалось сердечко въ тоскѣ, не приглянулась мнѣ служба солдатская.
Встань и сядь по приказу, взгляни и вздохни по указкѣ. И вспомнилъ я свои лѣса огромные и свою жизнь раздольно-вольную…
Затосковалъ, загорюнился.
Домой пишу отцу и матери – не отвѣчаютъ. Половину денегъ своихъ отсылаю – не отвѣчаютъ.
Еще того страшнѣе стало служить.
Служу годъ, служу второй. Нѣтъ моихъ силъ больше. А впередъ загляну – въ глазахъ темнѣетъ: не три года служить!
Иду я разъ по Измайловскому проспекту. Ночь. Людей мало. Зато на сердцѣ моемъ адъ кромешный. Какъ подумалъ о томъ, что нѣтъ конца-краю службѣ моей, не видать мнѣ родины милой, такъ сразу и рѣшилъ то сдѣлать.
Вынулъ изъ кармана бритву, попробовалъ. Еще походилъ, подумалъ. Наконецъ зашелъ въ темный переулокъ, крѣпко закрылъ глаза, да какъ хвачу лѣвой рукой по указательному и среднему пальцамъ правой, такъ и отрѣзалъ ихъ, что два кончика палочки.
И заоралъ: караулъ! караулъ!
Прибѣжали городовые, дворники, публика.
– Въ чемъ дѣло?
– Шелъ какой-то человѣкъ – объясняю я – и говоритъ „здравствуй, солдатъ“. Самъ руку мнѣ подаетъ.
Только я протянулъ ему руку, онъ хвать бритвой да бѣжать.
Судили-рядили въ полку, пока я лежалъ въ лазаретѣ и рѣшили отослать меня домой…
Мать чуть съ ума не сошла отъ радости, увидя меня; отецъ плакалъ и смѣялся. – Ну и чадо ты мое, безъ ножа, было, зарѣзалъ.
– Такъ дашь теперь денегъ на торговлю? – говорю батькѣ.
– Нѣтъ у меня денегъ… Вотъ, по слухамъ, скоро будетъ нельзя торговать наемщиками. Всякъ за себя пойдетъ… Откуда у меня деньги, сынокъ?
Разсердился я на родителя окончательно и поступилъ къ лѣсопромышленнику.
Съ этихъ поръ началась моя кипучая жизнь.
__________
Сижу на плотикахъ – годъ, распѣваю пѣсни. Сижу другой. Дѣло легкое и веселое.
А хозяинъ на меня все покрикиваетъ:
– Ты, Киръ, молодецъ… Скоро приказчикомъ будешь… Я изъ тебя человѣка сдѣлаю. Умѣешь цифры писать?
– Какъ не умѣть: въ солдатахъ всю зиму учился грамотѣ.
Сталъ приказчикомъ. Почетъ, уваженье отъ товарищей, довѣрiе отъ хозяина…
Вижу, „начальникъ“-то мой уменъ, да не очень. Развѣ, только среди нашихъ мужиковъ.
Самъ сказалъ, – для нихъ истина.
А со мной не такъ.
С. 33 |
Вижу, считаетъ плохо, а пишетъ всего одно слово: „Круголовъ“, т. е. Кругловъ.
Когда бревна плотили, онъ на деревянномъ щитѣ мѣлкомъ писалъ:
– ////////// – такъ наставитъ рядъ за рядомъ палочекъ до десяти, и сотретъ, а вверху напишетъ: „/“. Значитъ сотня.
Начинаемъ посылать въ Питеръ бревна тысячами. Палочками-ли считать? Тогда онъ говоритъ мнѣ:
– Заведи учетъ… Сколько дней, скажемъ, возилъ Иванъ и по сколько бревенъ. Какъ Петръ… Безногiй. Послѣ сольемъ всѣ кучи вмѣстѣ, да подколонемъ на счетахъ – и выйдетъ.
Хорошо. Радъ стараться.
Возвращаюсь съ Питера, отдаю отчетъ. Хозяину двѣ–три тысячи, себѣ двѣ–три сотни.
– Что-то тутъ неладно – говоритъ разъ хозяинъ. – Не хватаетъ бревенъ.
– Давай провѣрять.
Онъ за счеты, я за „учетъ“.
– Иванъ: семью восемь – 56.
– Безногiй: девятью девять – 81.
– Братья Суслоновы: двадцать по двадцать – 400.
Такъ толково я диктую, что самъ Богъ не сталъ бы сомнѣваться. Хозяинъ морщитъ лобъ, не дышетъ, слушая меня, стучитъ костяшками, подталкивая ихъ указательнымъ пальцемъ, когда другiе согнуты.
А я уже скороговоркой:
– Кузнецъ: шестью шесть – 36.
– Бабкинъ съ сыновьями: пятнадцать на пятнадцать – сто пятьдесятъ.
– Чибрукины: 25 на 25 – 225.
Выходитъ по моему. Надо учить дураковъ. И училъ я ихъ съ радостью.
Потомъ сталъ самъ хозяиномъ. Но лѣтъ черезъ 10 торговля мнѣ надоѣла. Кстати, и не повезло – огромный плотъ бревенъ загорѣлся однажды на большой рѣкѣ.
Рабочiе испугались, а можетъ и нарочно, всѣ бросились на берегъ. А плотъ, пылая, плылъ, пока не выгорѣлъ до послѣдняго ряда.
Вотъ картина была, не насмотрѣться!
___________
Сижу я разъ въ лѣсу. Слушаю переливы пѣсни падуновъ. Легкiй шорохъ – шумъ лѣса будто что шепчетъ. А у меня на сердцѣ тоска.
Что мнѣ теперь дѣлать? Неужели все за сохой ходить? Больно скучно. Такую-то работу всякъ исполнитъ. Мнѣ-бы поважнѣе занятiе.
И рѣшилъ поступить на заводъ. А надо сказать, съ благословенiя С. Ю. Витте, когда онъ былъ министромъ финансовъ, въ Олонецкой губернiи стали открываться частные желѣзо-чугуно-плавильные заводы. Образовывались компанiи. Около одного-двухъ спецiалистовъ этого дѣла, крутились капиталисты и изъ простыхъ смертныхъ и изъ титулованныхъ особъ.
Всѣмъ хотѣлось, сидя въ Петербургѣ или даже за границей, любоваться, какъ потечетъ въ ихъ сундуки съ дальнихъ болотъ звонкое золото.
Меня взяли сначала въ десятники – мужикъ-де тароватый. И я весь отдался дѣлу.
С. 34 |
Ѣздить на озера, искать руду, черпать ее или плавить стало для меня не службой, а сномъ, да такимъ сладкимъ, такимъ милымъ, что пробуждаться боялся.
Какъ рыболовы, мы на десятки озеръ выѣзжали и черпали чугунный горохъ. Прямо ковшами, да прямо съ лодокъ въ заводъ. Раздолье! Не успѣвали плавить, сотни подводъ не успѣвали отвозить.
Заводъ обставили хорошо. Еще бы: два миллiона стоило оборудованiе. Ну, а господамъ хозяевамъ-начальникамъ жизнь тутъ не приглянулась. Положимъ, изъ десяти человѣкъ „правленiя“ былъ всего одинъ, заглянулъ, да и маршъ обратно, а второй – не доѣхалъ.
Вскорѣ я сталъ и управляющимъ и пайщикомъ.
До Онего приходилось дѣлать перегрузки разъ пять-шесть: съ лошадей въ лодки, съ лодокъ на лошадей.
Съ одного и того же пуда бѣжала ко мнѣ монетка. Съ каждаго прикосновенiя рабочей руки. Но дѣло не въ этомъ: нудно ужъ больно. Хотѣлось блестящей, быстрой работы.
Я изыскивать пути – ходи, броди около озеръ, болотъ, лѣсовъ дремучихъ. Наконецъ придумалъ: провести желѣзную вѣтку отъ Онежскаго озера. Замѣчательная мысль! Директора шлютъ мнѣ изъ далекаго Питера похвальныя письма; инженера укажи, молъ – прикажи составить планъ.
Между тѣмъ, за плечами стало время: „сбавляй рабочихъ“!
Чуть не плача отъ паденiя завода, я съ кучкой людей напрягаюсь во всю мочь. Вѣрю въ заводъ, его жизнь.
Мнѣ начинаютъ платить акцiями – не придаю значенья. Меня, наконецъ, просятъ расчитывать рабочихъ изъ личныхъ средствъ, замѣняя ихъ акцiями, директорскими – исполняю!
Все чудится разсвѣтъ. Вдругъ… Правленiе опустило занавѣсъ: заводъ закрытъ!
Гдѣ получилъ эту вѣсть, тутъ и сѣлъ. Два годы я пластомъ лежалъ въ постели. Не пилъ, не ѣлъ – чуть, чуть молочка глоталъ и все…
Пути погубили насъ, да и всѣ заводы, сколько ихъ у насъ стоитъ теперь! Какъ мертвецы не убраны – ждутъ воскресенiя.
_________
Письменный столъ у меня выдвинутъ въ глубь комнаты далеко. А между нимъ и большимъ угломъ на полу лежитъ огромная рама. Въ ней картина: одинъ къ другому аккуратно наклеены на доску пятисотъ рублевыя акцiи.
Да, ихъ цѣлое полотно. На тридцать восемь тысячъ! Утромъ и вечеромъ я встаю на эту картину и молюсь Богу, будто на коврѣ.
Вверху Спаситель, мой вѣчный спутникъ… Кстати, я не знаю почему ликъ его сталъ ужасно скорбенъ… Внизу дьяволъ – капиталъ.
Иногда я съ упоенiемъ каюсь передъ Господомъ и горько, горько рыдаю. Но хорошо знаю, что крѣпко сижу въ рукахъ бѣса: каюсь въ томъ, почему въ озлобленiи рву волосы со старой головы.
– Прости мнѣ – шепчутъ губы. – И глаза льютъ обильныя слезы.
А руки напрягаются, я весь дрожу и какъ-бы, между прочимъ, кому-то въ безумномъ негодованiи, говорю:
– За что, за что такая жестокая кара! Тридцать восемь тысячъ, все, все…
__________
С. 35 |
Два слова о женѣ моей, Федосьѣ Марковнѣ.
Отецъ ея былъ однорукимъ, убогимъ. И Феня замѣняла мужчину, работника. Справлялась съ молодыми жеребцами, носила пятипудовые мѣшки, привозила бревна толщиной въ два обхвата.
Разъ пьяный мужикъ, повстрѣчавъ Марка и будто жаждя поскандалить, ударилъ его ни съ того ни съ сего въ уху. Дѣло было зимой. Феня шла сзади отца. Вотъ какъ налетѣла она на озорника мужика, схватила за горло и прямо воткнула его головой въ снѣгъ. Снѣгомъ забила и ротъ. Чуть не погибъ мужикъ.
Какъ услыхалъ я объ этомъ, такъ сразу и пошелъ свататься. Мнѣ не отказали…
Одного я не простилъ ей.
_________
Управляя заводомъ, я жилъ одиноко. Варила и мыла на меня одна молодая дѣвка. А Феня жила вдали, правила хозяйствомъ. И съѣзжались мы на праздникахъ, не больше разу въ мѣсяцъ.
Но какъ-то она прiѣхала внезапно. Тихо вошла вечеркомъ въ мой особнячокъ, не желая помѣшать мнѣ въ важныхъ дѣлахъ. Да попала въ неурочный часъ.
Три недѣли я уламывалъ повариху быть со мной. Наконецъ, уговорилъ, прельстилъ. Такъ надо же было угодить Фенѣ въ тотъ самый часъ, когда дѣвка плакала.
Убѣжала жена моя на улицу, всю ночь проходила около озера, плакала, проклинала вѣдьму Агафью. Но на утро явилась ко мнѣ ласковая, добрая, любовно заботливая.
– Ну, когда выѣхала?
– Третьяго дня, батюшко.
– А не вчера-ли ты прiѣхала?
– Что ты, господь съ тобой…
Сама вспыхнула, зардѣлась, задрожала.
– А не входила ты сюда вечоръ.
– На вотъ…
– Не ты приставила ящикъ къ окну, съ улицы и заглядывала въ мою спальню?
– Истинной Господь только прiѣхала.
Обидно мнѣ стало за нее. Размахнулся, да какъ ударилъ по лицу, такъ снопомъ полетѣла Феня.
– Ишь ты! Гдѣ-бы броситься на меня и бить-ломить, чѣмъ ни попало, ты бѣжать. Думала я побѣгу за тобой – ахъ прости!
Съ тѣхъ поръ окривѣла Федосья Марковна на всю жизнь.
__________
Умирать-бы надо, а я вдругъ опять помолодѣлъ. Опять мнѣ небо съ овчинку…
На нашихъ поляхъ камней больше, чѣмъ земли. Вотъ и рѣшилъ я очистить матушку-кормилицу. Годъ за годомъ я бродилъ по полосамъ, по нивамъ, отнашивалъ камни, воздвигалъ изъ нихъ сотни кучъ.
Теперь отваживаю ихъ къ дому, сыплю въ общую гору. Это дѣлаю зимой. А лѣтомъ строю изъ камней хлѣвы.
Какiе крѣпкiе, отличные хлѣвы.
Сначала мужики смѣялись – помѣшался, говорятъ.
А теперь приходятъ и слюни распускаютъ.
– Да какъ это ты, старикъ, ухитрился?
С. 36 |
Осторожно трогаютъ стѣны, пробуютъ, плотно-ли. А я беру камень пуда полтора и что есть силы бросаю въ стѣну – хоть-бы что!
Великую радость приноситъ мнѣ эта работа.
Если-бъ еще лѣтъ семьдесятъ пять прожить!
Тогда я выстроилъ бы изъ простого полевого камня домъ, просторный, уютный – пригожiй для мужика навѣки…
___________
III.
Колокольчикъ рѣзво заскакалъ надъ лѣсомъ. Застучали то вразъ, то порознь, колеса…
Долго я ѣду впередъ; много разъ смѣняю лошадей, кручусь по селамъ, а клубокъ славы про Кира Игнатьевича все катится предо мной, развивается.
Но только на этотъ разъ молва безсильна затушевать во мнѣ ликъ сильнаго человѣка, котораго неминуемо выводишь изъ личной „исповѣди“ старика…
Степанъ Унинъ.
___________
[1] Исправленная опечатка. Было:
«– Эй, кто здѣсь хозяинъ?
– А что вамъ?
Хочу видѣть хозяина.
– Ну, я.
Въ такомъ случаѣ позвольте познакомиться.»
Исправлено на:
«– Эй, кто здѣсь хозяинъ?
– А что вамъ?
– Хочу видѣть хозяина.
– Ну, я.
– Въ такомъ случаѣ позвольте познакомиться.» ‑ ред.
[2] Исправленная опечатка. Было: «обраодованнаго», исправлено на: «обрадованнаго» ‑ ред.
[3] Исправленная опечатка. Было: «Что это вы, батюшка, въ такiе годы, да такъ волнуетесь, Аль жизнь не цѣните?» Исправлено на: «Что это вы, батюшка, въ такiе годы, да такъ волнуетесь. Аль жизнь не цѣните?» ‑ ред.
[4] Исправленная опечатка. Было: «Да пустяки подсматриваете, ерунду подслушиваете.» Исправлено на: «– Да пустяки подсматриваете, ерунду подслушиваете.» ‑ ред.
[5] Исправленная опечатка. Было: «Сани, летаютъ изъ стороны въ сторону». Исправлено на: «Сани летаютъ изъ стороны въ сторону» ‑ ред.
[6] Исправленная опечатка. Было: «Убить что ли думаешь?» Исправлено на: «– Убить что ли думаешь?» ‑ ред.
