Лесные сказки и были (стр. 3 )

– Везет вам! – кричит сорока. – Скоро вы улетите в теплые страны. Столько всего интересного увидите!

– Так полетели с нами, белобока! И ты увидишь все сама.

– Да нет, спасибо, чайки! Мне очень бы хотелось, – мнется птица. – Но, уж поверьте, не могу. Мы испокон веков зимуем здесь в лесу и нам чужбина ни к чему. А вот послушать про края чужие, я с удовольствием всегда готова.

– Весною встретимся и все тебе расскажем, – чаек хор отзывается дружно в ответ.

– Прилечу непременно, – обещает сорока. Притомившись, садится на толстую ветку березы и невзначай засыпает… И снится ей жаркое лето. И полянка вся в ярких цветах. А еды кругом – сама в клюв лезет. Паучки-жучки, гусеницы-клопы…

Но сладкий сон ее недолго продолжался – клесты в соседнем ельнике устроили пирушку. По поводу готовности еловых золотистых шишек. Задор и оптимизм царят вокруг. Малютки весом граммов в сорок, справляются довольно ловко с этим делом. Что шишки больше их – им не помеха. Подвесившись фонариками-огоньками к ветке, они, играюче, откусывают их. И изогнувшись, словно акробаты, к себе затаскивают клювом. И, лапками зажав, зря время не теряют. А там уж берегитесь семена! Кривой клюв-ножницы да язычок – и больше ничего не надо. Но, может быть, чуть-чуть сноровки. И семечко за семечком – уже у них в желудке. Лишь крылашки с чешуйками сыпятся дождем да шишки падают у зазевавшихся порой. Вот только терпеливости клестам не достает – им проще шишку новую сорвать, чем старую проверить до конца. Однако это не беда – законсервированные семена зверюшкам мелким не дадут пропасть зимой да и клесты воспользуются ими еще раз. Не прочь полакомиться семенами пухляки да гаички и многие синицы. Но клюв у них не тот – и ждать приходится раскрытых шишек.

– Вот чудеса – так чудеса! – удивляется сорока. – Виртуозы, да и только!

– Нам не прожить без этого таланта. Ведь это пища наша основная. И мы всегда спешим туда, где лучше уродила ель. Хотя сосна и лиственница тоже нам по вкусу. Да и жуки-личинки подойдут. – И снова в воздухе смолой запахло и легкие крылатки закружились в вихре танца под цоканье красавчиков-клестов.

Внизу на стеблях лопуха, чертополоха, крапивы да полыни чечетки копошатся, коноплянки и чижы. А возле группы стройных сосен сердито тарахтят расфранченные большие синицы, что-то не поделившие между собой. Да раздается нежное «тррь-тррь» у одиноких двух берез. Их стайки длиннохвостых ополовничков компанией большой решают тщательно обследовать.

Где бело-серых стволиков побольше, царят вовсю уж шум и суета. Чечеток стаи и чижей берез верхушки осаждают. Сорока любопытная туда летит. А там галдят, щебечут и гнусавят-спорят: «Чьи-и?». Так толком и не разобравшись «что к чему», подвесившись на тонких веточках, сережки деловито потрошат. Их много – хватит всем! Закончив здесь работу, разом загалдев, поднявшись в воздух, к новой цели отбывают. Сорока-белобока головой вертеть не успевает:

– Раз, два, три… Вы собрались куда? – кричит вдогонку им она.

– В соседнюю березовую рощу. – Сорока отставать не хочет.

А там, рассевшись чинно в кронах, большие птицы черные сидят. Унылому пейзажу эти краснобровые красавцы необыкновенную живописность придают.

– Да это же тетерева! – Собой сорока ох довольна как! – Их трудно спутать с птицами другими. И как же я могла забыть – ведь здесь их лучшие места. Жаль только, что становиться все меньше этих птиц. И в том повинны ядохимикаты на полях. Тетерева, вы слышите меня! – Кричит, приблизившись вплотную к веткам. – Как ваше самочувствие и как дела? – В ответ молчанье, тишина. От трапезы очнувшись с неохотой, одна из птиц изволила сказать:

– Голубушка сорока, тебя ль мы видим здесь опять? Давненько не бывала.

– Да все дела-дела… Туда слетать, там посмотреть…

– Понятны все занятия твои. А нам вот летом благодать была. Клевали все, что попадется: побеги, ягоды и семена. Букашек мелких вволю. Теперь совсем другое дело: приходиться менять обычный рацион. Клевать сережки, почки мерзлые да кончики ветвей. Не очень-то питательно и вкусно, зато в достатке. И все бы было хорошо, да вот беда – мороз. Глотнешь еду-ледышку – стужа внутрь хлынет. Снаружи лезет холод под перо. И много наших братьев и сестер, бывает, насмерть замерзает. Но мы и тут не промахи совсем. Лишь был бы снег, а там уж с головой – и грейся под пуховым одеялом. Кому он – плохо, мы же без него б пропали. Вот и живем так! Коль это вас волнует?! А если наш собрат вам интересен, слетай, не поленись в сосновый бор. Там, где окраина болота. Он зиму всю питается хвоей. Вот уж гурман, ценитель хвои! Не каждая сосна ему годна. Какая – знает только он!

– Да, да! Конечно, я слетаю! – в ответ сорока тараторит. – Но не сегодня. Может завтра поутру…

Многие птицы поздней осенью, в предзимье улетают в теплые края. Зимовать в родных местах остаются птицы-патриоты. И каждая из них по-своему приспосабливается к недостатку корма, снегам и морозам. Некоторые с наступлением холодов устремляются к жилью человека. Здесь им легче, чем в заснеженном лесу, прокормиться. И, конечно же, они надеются на помощь человека, что тот не бросит их на произвол судьбы.

Так давайте же, ребята, не оставим в беде наших маленьких пернатых друзей! Вешайте скворечники. Насыпайте в кормушки крошки, семечки, крупы, зерно. Подвешивайте на веточки сала кусочки. Зимой пригодится все! И пичуги отплатят нам весенней порой благодарными чудными песнями…

Жизнь подо льдом

Пришла зима в наши края. Засыпала снегом поля и леса, завьюжила дороги – не пройти, не проехать. Заковал мороз реки и озера в толстый ледяной панцирь, местами доходящий в полметра толщиной. И казалось бы, замерла жизнь водных обитателей, да не тут-то было.

Если одни рыбы, в основном карповые, – любители тепла – уже в октябре-ноябре, собираясь в огромные стаи, отправляются на дно водоемов, в зимовальные ямы. Каждый вид зимует отдельно. К тому же еще и по возрасту разделения есть. В таких убежищах, как сельди в бочке, они проводят всю зиму. Практически не двигаясь, даже пролежни на брюхе образуются у самых нижних!

Другие рыбы из-за холодов, нехватки света и кислорода, становятся менее активными, но охотиться-питаться продолжают. Их большинство. Но есть, однако, и такие закаленные живчики, которым нипочем морозы никакие. Они им даже силы придают.

– Эх, берегись, мелочь пузатая! – ловко рассекая плавниками воду, стремительно выскакивает из-под коряги широколобый молодой налим. Сразу и не заметишь его. Мастак маскироваться под дно и водную растительность – весь оливково-зеленый да испещрен еще черно-бурыми пятнами и полосками. Попробуй разбери – где рыба, а где – водоросль или коряга. Лишь горло и брюхо, словно манишка у важного господина, белеют. А налиму и есть чем возгордиться, ведь он единственный из отряда тресковых – житель пресной воды. Все его родичи – любители поплавать в соленых морях-океанах. Он же считает: «Во всем умеренность нужна и соль в большом количестве вредна». Налим, как северянин, к тому же и морозов не боится. Они трескучие лишь силы придают ему.

Из зарослей темно-бурых вонючих разлагающихся водорослей – запах разноситься аж на сотню метров! – доноситься чье-то недовольное ворчанье:

– Смотрите на него, смотрите – каков герой! Ему, видите ли, весело! Ну так и плавал бы себе тихонько, зачем тревожить тех, кому сейчас не по себе? – Из донного ила высовывается недовольная большая голова окуня. – Так ты, разбойник, рыбу мне всю распугаешь! – Хищник сидел в засаде под корнями прибрежных ив, ожидая проплывающих каких-нибудь рыбешек.

А вот и сам ворчун – приплюснутый горбач в темно-зеленом одеянии, пестрящем полосами поперек. Оранжевые глазки пристально буравят темное пространство, а желтоватые грудные плавники да красный хвост пытаются освободиться от травянистых обитателей дна, обезумевших от мрака, холода и недостатка кислорода.

– Вот погоди, разбойник, лето жаркое придет, посмотрим мы тогда, каков из тебя пловец! – Налим и сам прекрасно это знает, ведь от тепла он так страдает. И выше градусов шестнадцать он даже аппетит теряет, впадает в спячку, забиваясь в береговые норы, под коряги-камни, а при температуре в двадцать семь и вовсе погибает.

– А, это, окунь, ты все тут бурчишь? Скажи спасибо, что я сыт, а то бы вмиг расправился с тобой, – стращает окуня налим, хоть тот и сам поесть не прочь и о его прожорливости давно вокруг легенды ходят. Когда рыбешки мелкой вдоволь, он может наедаться до отвала, что даже изо рта мальки торчат, бывало. В желудке места уже нет для них. На сей раз окунь, от беды подальше, поспешно отступает в заросли опять. Налим – не мелкая рыбешка, с ней лучше не шутить.

Молчит и тупорылый ерш – любитель тоже он поесть, замаскировавшись ловко под сучок зеленовато-бурый. Лишь мутновато-синеватые глаза навыкате большие следят внимательно вокруг за всем происходящим. На всякий случай, растопырив острые плавники и «щеки», вооруженные зубцами, раздув. Взъерошенный, скорее он похож на чудище иль шарик из колючек, но никак не рыбу. Вдобавок набок еще и хвостик изогнув. И перед лесом этих твердых шипов не то, чтобы налим, так даже щука зубастая отступит прочь.

Налим же, слабым зрением страдая с детства, к тому же в непривычной для него воде – мутной и темной (другое дело – чистая, прозрачная, с дном каменистым), вниз опускается, а там царят покой и безмятежность. Настоящее сонное царство. То тут, то там – и в понижениях и в ямках разных, впадинках пережидают рыбы-мерзляки не лучшие в их жизни времена.

Вот стая серебристая плотвы. Дрожат бедняжки, тесно друг к дружке прислонившись. Лишь бурые блестят их спинки да выдает присутствие плотвы легкое покачивание серых плавников. И только в оттепель, порой, рискуя слишком, решают подкрепиться мертвыми корнями смельчаки. А там, частенько, их, проголодавшись, щука поджидает. Или другие хищные рыбы, активные и зимой.

Чуть поодаль остановилась на зимовку огромная стая – десятки, сотни, а то и тысячи большеглазых лещей. Серебристо-оливково-бурая сплошная масса. Недалеко и толстяки с усами – карпы пережидают стойко холода. Но глубже всех на дно забрался в ил и тину линь-домосед – неуклюжий, толстый с черными плавниками. Его так просто не найдешь – ведет уединенный образ жизни, да и поспать он любит больше всех.

– Сонное царство, даже и поговорить не с кем, – вздыхает налим, и нехотя взмахнув длинным хвостом, устремляется вперед. По пути встречает группу зеленовато-серебристых мелких рыбок. Это же красавицы уклейки! Обычно они так проворны и быстры! И чутко на опасность реагируют. И с ними в догонялки интересно поиграть. Сейчас они совсем не те – малоподвижны и сонны. – Поплыву-ка я дальше, – решает бродяга налим.

Неожиданно рядом с ним заметался ошалевший карась золотой. Видно кто-то спугнул его из ила – зимой он предпочитает спать. Но как истинный сибиряк холод и недостаток кислорода переносит хорошо. И даже выживает там, где нет его зимой почти совсем. Об этом карпу да и многим водным обитателям другим приходится только мечтать. А если уж его родной дом-водоем промерзнет до дна, и рыба вмерзнет в лед, то даже находясь в таком плену, карась не погибает – лишь бы жабры не промерзли да кровь не застыла.

Налим с досады громко восклицает:

– Эх, простофиля, я! Такого карася не смог поймать!

Из-под большой полуразвалившейся коряги высовывается огромная большеротая голова, с маленькими глазками и длинными извивающимися мясистыми усищами на верхней челюсти и четырьмя короткими усиками на нижней.

– Чего шумишь? – медленно говорит пестрый незнакомец.

Герой на этот раз предпочитает отскочить на безопасное расстояние. И там уже спокойно можно рассмотреть неожиданного собеседника. Тем временем за головой виднеется толстое желто-зеленое тело с темной спиной. Будто бревно длиною метра три. Желтые глазки с черными пятнышками смотрят на налима, не моргая.

– Шуметь не надо, – спокойно повторяет незнакомец. – Рыба спит, всем нужен отдыхххх, – слова речного чудища завораживают.

Налим, еще не полностью оправившись от испуга, тихонько спрашивает:

– А вы кто? Я раньше вас нигде не видел? Но вы немного на меня похожи, разве нет?!

– И как же ты меня не смог заметить?! Я здесь живу уж много лет подряд. Ты мелюзга и не тебе со мной равняться! Ха-ха-ха!– хвастается чудо. – Я сом и в нашей речке самый великан и дольше всех живу. Ты вот живешь от силы 6-7 лет, бывает меньше. Да и другие рыбы, например лини, лещи, лишь до 13, ну 20 лет доживают. А я вот помню всех родичей твоих и даже прапрапрадедушку. Он тоже шумный-шустрый был такой, а все-таки на удочку попался.

– Раз вы, любезный сом, такой большой и долго так живете, что ж в яме под корягой прячетесь от всех?

– Да я и вовсе не таюсь. А просто мне тут нравиться. Здесь дом мой, все родное – коряга, ямка, ил да тина. Я житель дна. А ты, шустряк налим, все время носишься в воде. И где тебе меня уж тут на дне заметить, тем более такому слепышу! Ну ладно, хватит нам болтать впустую – я спать хочу, устал да холод донимает…

– Что верно, то верно уж, дядюшка сом! Плавать я люблю, мне холод силы придает. И не могу никак я в толк взять, как рыбы слабаки – карпы, лещи, лини да всякие уклейки-пескари всю зиму могут пролежать на дне или бродить лениво, сонно в зарослях травы. Почти, к тому же, не питаясь. А вот другие, например судак, едят, но плавать тоже не больно-то зимой хотят… – Сом уж ничего не слышал – сон заново его сморил. И до весны он выспаться еще успеет.

На мелководье, на устланном гравием дне с переплетениями коряг какое-то движение происходит. Налим бросается туда – все ему интересно и ново.

Из зарослей гниющих водорослей торчит чья-то короткая голова, а с широкого выпуклого лба уставились на него зеленовато-желтые с пятном вверху глаза.

– Ты кто такой? – напирает забияка налим.

– Язь, – спокойно отвечает голова, и из стены травы выплывает довольно крупная рыба. С такой налиму не совладать.

– А что не спишь, как остальные в яме? Тебе, не холодно?

– Нет. Мы опускаемся на дно лишь в очень сильные морозы. А так живем, как и всегда. И все едим – личинок, насекомых, червей, моллюсков да и растения попробовать не прочь и мелких рыбок….

– Ой! – только и успевает крикнуть язь, вмиг затаившись среди крупных листьев лилий – он очень осторожен и хитер. Налим последовал за ним, не растерявшись. Из зарослей осок и камыша вылетает, как торпеда, хищница речная. Щука – гроза всех обитателей воды. Мелькнуло длинное оливково, в белых пятнах тело. Огромная вытянутая зубастая пасть ужас вселяет мелким рыбам, да и покрупнее обитатели ее боятся. И не зря – она способна заглотить добычу вполовину веса своего. Так что налиму с язем крупно повезло. На этот раз жизнью поплатился пестрый гольян, беспечно выплывший из-под коряги.

– Кто это был? – налим от ужаса рот раскрывает. И лишь когда речная муть на дно осела, он осторожно высовывает голову из зарослей, боязливо оглядываясь по сторонам.

– Это щука – волк водяной, – язь тоже вылез осмотреться.

– Страшная какая! – шепчет налим.

– Не то слово, нам крупно повезло! – радуется язь, сверкнув зеленовато-желтыми глазами. – Она прожорлива, коварна. Активна и зимой и летом. Я боюсь ее больше всех.

А щуке уж и дела нет до них! Немного подкрепившись, хищница решила еще и кислородом подышать. Уж больно мало его в воде осталось! Имея чуткий нюх на это дело, как будто бы собака, бегущая по следу лисицы, она соображает быстро что к чему. Его, конечно же, в осоко-камышевых зарослях побольше. И вот уже изобретательница зависает под углом к поверхности льда, устремив вверх пасть и втягивая воду. Да двигает так шустро плавниками, чтобы вокруг головы создать течение воды и сделать нишу в виде купола во льду. Как нос туда приятно всунуть да кислородом подышать!

Показывается довольно большая стая язей.

– Ну прощай, налим! Видать, мороз крепчает. Смотри, как наши сбились в стаю, идут на отдых. Поплыву-ка и я с ними. Не грусти, весной мы снова встретимся, надеюсь. – Язь на прощанье плавником взмахнул и словно растворился в стае, таких же темно-сине-золотистых рыб.

«Как же все-таки разнообразна жизнь в нашей речке!» – думал молодой, неопытный еще налим. – «И как это я раньше не знал, насколько увлекательна и интересна жизнь водных обитателей зимой.

Шубки – на выбор

Зябко в лесу, тоскливо стало. Завалило снегом тропинки. Посеребрил мороз деревья-кусты, сковал льдом ручей. Надолго ушли из этих мест теплые солнечные деньки. Заскучали лесные обитатели – и звери и птицы. Приуныли, притихли до весны.

На белой березе сидит, нахохлившись, серая ворона:

– Унылая каррртина! Ггрррустно, холоднооо...

Неожиданно откуда-то сверху раздается веселое цоканье. Это попрыгунья белочка вышла на прогулку.

– Привет, соседка! Что грустишь? Смотри: какая красота кругом! Лес будто сказочный стал.

– Да уж крррасота, – поддакивая, каркает ворона и недовольно стряхивает очередную каплю с конца клюва.

– И совсем не холодно, а даже наоборот – жарко, – продолжает тараторить белка, крутясь возле сердитой соседки серебристо-рыженьким клубком. Шубка на ней и впрямь нарядная, так и сверкает серебром. К тому теплая, пушистая. И шапочка для зимы вполне подходящая, лишь кисточки на ушках рыже-черные трясутся. А роскошный темно-серый хвост то и дело мелькает в оконцах голых веток.

– Да в такой шубе тебя никакой холод не достанет, – завидует ворона, – не то что пух мой да перья. Они хоть к зиме и густеют, да толку мало. В мороз трескучий не спасают – я мерзну все равно.

– А у меня в гнезде даже в самую лютую стужу, как летом, – хвастается белочка. – Перед сном я закрываю вход в дупло своим пушистым хвостом, и никакой мороз мне и моим бельчатам не страшен. У нас в уютном гнездышке, как в рукавичке меховой – всегда тепло и сухо. – Вдруг акробатка, не боясь, подпрыгивает. И, не попрощавшись, ловко перелетев на соседний куст, стрелой взмывает на верхушку ели.

– Случилось что? – кричит вдогонку ей ворона. А белки уж и след простыл. Всему виною оказался бегущий волк к замерзшему ручью. Он уж давно на дереве заметил птицу. И потому, остановившись, голову задрав, решил поинтересоваться:

– Ворона, ты случайно зайца не видала? Он вроде бы ручью бежал, да вот следов не видно что-то?

– Нет, братец волк, тут зайцев никаких я не встречала. Да и вообще, мне делать что ли нечего, как наблюдать за ними.

– Ну ладно, не сердись. И вправду, может быть, здесь не было косого. Я видно что-то перепутал. – Волк присаживается на снежный ковер и, высунув розовый язык, тяжело дышит.

– Ты что это, волчище, приболел небось? – забеспокоилась ворона.

– Да нет же, просто жарко стало. Ночь целую без устали добычу я искал. Вот малость запыхался. К зиме богатая становится у нас одежка – густая шуба, плотный и высокий мех. А воротник какой красивый пышный мы имеем. Не поленись, сюда взгляни! – Волчище демонстрирует наряд свой зимний. – Мы никаких морозов не боимся, и можем даже ночевать в снегу. Калачиком скрутились, хвостами пышными укрылись – вот и готово для похода логово. Ну да ладно, заболтался я с тобой, ворона. Маленько отдохнул и дальше побегу. Авось на ужин попадется мелкая зверушка. – И серый хищник, подняв кверху мощный хвост-полено, потрусил к близлежащему леску.

Недолго тишина в лесу стояла. Треск сучьев неожиданно раздался. На ветке птица встрепенулась. Огромный зверь сквозь чащу пробирался.

– Здравствуй, дядюшка лось! – кричит ему ворона. – Идете подкрепляться?

– Да вот на вырубку хочу сходить. Там много молодых березок, сосенок, осинок и дубков, – басит в ответ лесной великан. – Зимою любим мы вздремнуть. Лежишь себе в ложбинке где-нибудь да жвачку из лишайников и мхов, побегов и коры жуешь не торопясь. Шубы-то у нас лосей теплые, густые. Морозы сильные нам не страшны. И сутки можем пролежать в снегу – и ничего, не простываем. Лишь утром спозаранку, иногда в обед да на закате вечерком мы выбираемся перекусить.

– Вам хорошо, – завидует сохатому ворона, – А я вот мерзнуть начинаю.

– Ну, птица, не скучай! Хоть полетай что ли немножко, а то ведь жалко на тебя смотреть. Того глядишь, и впрямь, в сосульку превратишься. – И серо-бурый великан, неторопливо переступая ногами-ходулями, продолжает свой путь в молодняк.

– И снег любой ему все нипочем. Вон ноги крепкие какие, длинные да шуба теплая. А я несчастная могу в пургу замерзнуть. И правда, может, полетать? – Встряхнувшись, птица расправляет крылья и не спеша между деревьями летит.

А снизу слышится писклявый голосок:

– Тетка ворона, ты волка часом не видала? – Ворона смотрит вниз, но никого не замечает.

– Кто это там пищит? Я никого не вижу.

– Да это я же, беленький зайчишка! Я тут под кустиком укрылся и трясусь от страха. Мне хоть зимой и шубка-пух, белее снега, помогает, а страшно все равно. А без нее зимой мы зайцы в лесу и вовсе бы пропали. Охотников на нас кругом полным-полно. И птицы хищные, и лисы с волками!.. И от собак и человека зайцам достаётся. – Трусишка зайчик, ушки длинные прижав, свернулся в маленький комочек.

– Малыш, не бойся! Волк в лес ушел. – Ворона села на ближайшую березу.

– Вот здорово! Я волка обманул, – хвастливо произносит заяц. На снежную полянку выкатывается клубочек шерсти и в догонялки принимается играть.

– И этому, по-видимому, жарко, – с досадой каркает ворона, завистливо поглядывая на пуховик. – Вон тепленькая, пушистая какая! А ты, зайчишка, в снег чего ни разу не провалился? И скачешь так легко, будто скользишь на лыжах?

– Ха-ха-ха…! Тетка ворона, а ты разве не знала?! У меня ведь и впрямь есть собственные лыжи. Вот посмотри! – Глядит ворона и дается диву: лапы-то у зайчишки и правду уникальные. Покрыты мягкими густыми волосами. Одетые столь войлочной подушкой, пальцы лап сильно раздвигаются. Вот и получаются у зайца собственные лыжи. Скачет он ловко по сугробам! И не только по ним. На самом скользком льду такие лапы не подводят. А к ним и смазка, как положено, имеется. Мазь лыжная у зайцев – это пот, он выделяется на лапках. Ступни предохраняет, чтобы снег не налипал. Попробуй, догони такого супер-лыжника! К тому же зайца среди снега заметить нелегко. Да и зверек сам по натуре осторожный, чуткий и пугливый. А как же не пугаться беляку?! Врагов-то много, а защиты – лишь ноги быстрые да спрятаться уменье. Сидит-посиживает в норке целый день, укрывшись снежным покрывалом, мордочкой к выходу. Кто по следу идёт, того заметит первым и убежать успеет. Не всяк охотник врасплох его застанет. Лишь поздно вечерком выходят, осмелев, длинноухие зверьки побегать да подкормиться веточками тонкими с корой.

– Ну беги, малыш! Да посматривай по сторонам, лисицы с волком опасайся.

– Я буду осторожен, – пищит зайчишка и задает такого стрекача, что тут же среди белой пелены скрывается, лишь в воздух из-под снега пыль подняв.

– Эх, зайца молодого упустила, – из-за ствола сосны выглядывает недовольная морда лисы. А вот и стройная красавица сама! Уж шуба ее выше всяческих похвал! Роскошная и пышная, с густым подшерстком да еще огнем блестит.

– Голубушка ворона, ты не поможешь мне?! – лиса пытается узнать: куда же заяц подевался?

– Отстань, плутовка! – ей кричит в ответ ворона. – Я знать не знаю ничего. Меня в дела свои не впутывай, – сама ищи, коль есть охота. – Лисица, от досады зарычав, потрусила туда, где снег не такой глубок. Передвигаться по сугробам плохо ей зимой, вот и мышкует в поле, в основном.

Тем временем уж близок вечер. И небо тучами лиловыми заволокло. Снег мягкий хлопьями густыми вдруг повалил. И вмиг укутал все вокруг пушистым покрывалом. В лесу наряднее, светлее как-то стало.

Однако на ночевку наша героиня решила все ж направиться к ближайшему селу: там все-таки теплей. Над полем белоснежным пролетая, она увидела большую группу кабанов.

– Эй, вы чего копаетесь в снегу? – интересуется ворона.

– Картошкой напоследок, пока снег не так глубок, решили вот полакомиться, – отзывается один из грозных секачей. – Ее тут много в бороздах осталось. Подмерзла малость, но зато вкуснее-слаще стала.

– А что вам дня что ль не хватило?

– Ну днем мы любим подремать на лежках, на окраине леска. А вечером выходим подкормиться. – То тут, то там видны на поле борозды сплошные, местами целые траншеи свиньи пропахали.

– А как же вам не холодно в снегу лежать весь день? – Ворону сей вопрос никак не оставляет.

– О чем ты каркаешь, ворона! – захрюкало все стадо разом. – У нас такая плотная густая шуба, что нам не страшен никакой мороз. – И вправду, кабаны с ног до головы зимой оделись в доспехи из густого меха. И толстый слой жира, накопленный за осень, тоже помогает.

– Ну ладно, подкрепляйтесь, – кричит лесным свиньям ворона. – А я, пожалуй, лучше все же ближе к людям полечу. Там корм всегда найдется и воздух как-то потеплее. Ведь шубы нету у меня такой, как у зверей.

– Крепись, ворона! Как-нибудь переживем, ведь не впервой, – кричат ей хором огородники лесные. – Не забывай, к нам залетай…

Темно. В окнах домов свет загорается цветными огоньками. Из труб в ночное небо струйкой вьется печной дымок. Ворона садится на крышу большого дома, поближе к теплой трубе и прикрывает от наслаждения глаза. «Ну вот, – думает она, – теперь и мне тепло. А там не за горами и весна, как-нибудь зиму переживу».

Автографы на снегу

Чародейкою зимою околдован лес стоит, и поля притихшие уснули крепко под пушистым снежным покрывалом. Толстым ледяным панцирем надежно укрылись речки да озера. Куда ни глянь – в лесу, как в волшебной сказке. Направо – сверкают изумрудами шубки елей и сосен. Налево – искрятся алмазные доспехи березок, осинок, рябинок, жемчугом переливаются закованные в ледышки веточки. Тишина и покой…

Но вот из-за большого кряжистого дуба, увенчанного бриллиантовой короной, выглядывает лобастая голова с треугольными ушами. Это серый волчище решил проверить свои обширные владения.

– Крук-крук! – неожиданно раздается громкое карканье. – Что крррадешься?

– А это ты, крикун?! – Волк вскидывает лохматую голову – на обледенелой ветке, как на снежном троне, величественно восседает, словно царь, крупный старый ворон. Пытаясь как-то согреться, длинный хвост прижал и перья распушил, как будто в шубку бархатную оделся.

– Не думай, что сможешь пррройти незаметно. Кро-кро! Я все вижу далеко и все слышу хорррошо. Крук-кро-кро!

– Ладно, не хрипи, старик, впустую – совсем голос потеряешь. Я тут зайца выследил, иду вот по его следам. Кушать страсть как охота.

– Это вон те, что ли, заячьи-то?

– Да, они самые. Это малик – путь беляка за ночь. Смотри, округлые какие и пальцы лап отходят друг от друга, одеты снизу войлоком волос. Зверек хоть и проворный «лыжник», но и ему порой совсем не просто скакать в снегу. Однако бдительность он не теряет. Бежит-бежит да и прыг-скок на старый след. Такие лабиринты рисует! Меня, старого следопыта, все провести хочет.

Из редкого подлеска высовывается любопытная рыжая мордочка:

– О, волчок, привет! Слушай, тут заяц, ненароком, не пробегал?

– Если б и пррробегал, то я уж его, непременно, заметил, – кричит ворон.

– А, и ты тут, старичок. – Плутовка выбегает на полянку, принюхивается. Заметив свежие следы, кокетливо поводит носом:

– Фу-фу-фу, точно недавно пробегал!

– Постой-ка ты, сестрица! Вообще-то, это заяц мой. Распутать хитрые его ходы я с самого утра пытаюсь – прыжки да петли, двойки с тройками следы.

– Ох, братец, мне очень жаль, что зайчик твой хитрей тебя попался. Ну да ладно, я так уж и быть пойду. Быть может, мышку маленькую вытащу из-под снега. – И, опустив роскошный рыжий хвост, лисица семенит, снег подметая, к белеющему рядом полю.

– Интеррресно, как вы умеете ходить по заячьим замысловатым тропам? – хрипит простужено ворон и, приготовившись слушать, слетает на ветку пониже.

– Ну, тоже мне наука – читать следы! Нам, хищникам, родители ведь с детства науку премудростей лесных преподают. Да ты вот, птица глупая, взгляни сама: тут мои следы, а там они помельче – собака пробегала вечерком. К тому ж подушечки лап моих – продолговатее и тверже, крупнее когти. Да и пальцы у меня мало раздвигаются. Потому-то мой след всегда стройнее, длиннее и четче его отпечаток на снегу, чем у собак.

– Кро-кро! Как интеррресно! А вот лисьи, чем отличаются от твоих следов?

– Да практически ничем: отпечатки лап ее тоже ровные, по струночке, только меньше гораздо моих. Я ж, как ни как, и сам ее крупнее.

– Да, конечно же, конечно. Кто спорит. Кар-кар! А ты, волк, всех-всех по следам можешь угадать?

– Ну обитателей нашего леса, так точно.

– А вот вчера опушкой лось старый проходил. Какие у него следы? Уж не похожи явно на твои.

– О да! Следы лося отлично мне знакомы. Копыта острые тяжелого быка заметны хорошо – и летом и зимой. С моими не сравнишь, да и коровьих они значительно крупнее и шаг их удлинен. И вот еще нюанс: у самцов отпечатки копыт округлены и менее остры, а у лосих след более продолговатый. Хотя и старый ворон ты и должен быть годами умудрен, а вот следов зверей не знаешь.

– Да мы, пернатые, все больше зрению и слуху доверяем. Услышал шорох, заприметил чью-то тень – вот и добыча в наших лапах. Нам знать следы их ни к чему, а все же интерррресно!

– Я тоже вроде бы неплохо разбираюсь в отпечатках на снегу. По-крайней мере, уж не хуже волка, – вдруг где-то рядом раздается негромкое мурлыканье. И тут же с дерева напротив, плавно соскользнув, спускается довольно крупный зверь в шикарной дымчатой шубе с бурыми пятнами.

– Вот те раз, – волк аж подпрыгивает на месте. – И долго вы, любезная сестра, за нами наблюдали? И как в моих владениях вы оказались?

– Да как сказать вам, братец, уж простите: не то чтоб долго, но разговоры ваши больно заинтересовали мой слух, – лесная кошка отвечает так вкрадчиво и так певуче.

– И как же я ее мог не заметить? – сокрушается ворон, досадливо кряхтя.

Не обращая внимания на возгласы и реплики, рысь продолжает не торопясь:

– Я давеча вот шла по следам косули, Да, к счастью своему, успела вовремя заметить, что человек за мной крадется. Пришлось с тропы сойти и схорониться на березе. Так по деревьям, прячась и спасаясь, случайно и попала я в края чужие. А тут и вы, откуда ни возьмись, взялись. Уж вы, любезный братец, не серчайте, я тут же мигом удалюсь. Да и на пустые разговоры – что время тратить зря?! Пойду уж лучше поброжу в лесу. Авось, еще охота будет и удачной. – Рысь, не спеша, пружинистой походкой удаляется в направлении густой чащи – в сторону своих владений.

Заинтересовавшись рысьими речами, ворон встрепенувшись, стучит от нетерпенья клювом, словно дятел, по стволу:

– Косулины следы, на чьи похожи?

– Уменьшенная копия оленьих, но косули – мастерицы еще те запутывать следы. По тропке вот идут себе спокойно и – вдруг скачок направо или влево. Промчатся так огромными прыжками круг и снова возвращаются на тоже место. А отдыхают в логове, в снегу, прислушиваясь к шороху любому, – волк терпеливо отвечает. – А вот смотри, какие метки на снегу рысь оставляет: круглые почти, ведь лапы у нее из меха в «тапочки» одеты. И вот еще одна примета: отпечатки лап рыси цепочкой не лежат на линии прямой, как у меня или лисицы, а чертят ломаный рисунок. Ну ладно, ворон, замерз немного я, болтая тут с тобой. Пожалуй, побегаю опять за зайцем. Авось недалеко беляк еще ушел, возможно, где-нибудь под кустиком дрожит. Меня, трусишка беленький, заждался, – смеется серый волк и трусит дальше в лес, пытаясь разгадать «кроссворды» зайца.

– Прррощай, волк! Спасибо за рррасказ. Кро-кро! Пожалуй, тоже полечу поглубже в лес, там в чаще, может, все-таки теплее.

Перед густым ельником на небольшой полянке важно шлепает по снегу крупная нарядная птица: раскидистые брови горят рябиновым огнем, ноги – в теплых мохнатых штанишках. Это лесной щеголь – глухарь.

– Крук-крук! Здррравствуй, глухарь! Как поживаешь? – каркает ворон, присев на мохнатую еловую лапу.

– Ничего, – бормочет птица. – Вот прогуливаюсь не спеша.

– Понятно, а я сегодня много нового про следы зверей узнал, но твои какие-то совсем-совсем иные?

– Конечно, другие. Я ведь птица, между прочим, как и ты, и следы мои явно не похожи на звериные. Смотри: как у куриных, только крупнее. Еще для всей нашей родни характерны небольшие лунки в снегу, места ночевок. В морозы сильные мы зарываемся в снег, спасаясь так от холодов.

– Ишь ты, – удивляется ворон. – А как вы не боитесь оставаться на земле? Вдруг хищник рядом пробежит.

– Да мы прекрасно слышим все, что происходит. И при опасности из снега «свечкой» вылетаем.

– Экие вы, какие смелые тетеррревиные! Кар-кар! – восхищается ворон. – А я вот наверху предпочитаю находиться.

– Пожалуй, не мешало б подкрепиться, – глухарь взлетает на сосенку молодую и жадно принимается клевать хвою.

– Ладно, не буду вам мешать, приятного аппетита. Крук-кро-кро! Кар-кар! – Глухарь в ответ что-то невнятное бормочет – уже не разобрать: хвоинками клюв полностью забит.

Ворон, оттолкнувшись от еловой ветки, неторопливо взмахивая крыльями, летит в глубину леса. Неожиданно его внимание привлекают незнакомые следы, будто целое стадо оленей, лосей и косуль пронеслось здесь недавно, проделав в глубоком снегу траншею. Да и шум, издаваемый таинственными животными, выдает их нахождение где-то рядом.

Так и есть, на большой поляне расположилось, – вы думаете кто? – стадо кабанов. Следы у них как отпечатки ног свиней домашних. Чуть шире только и притуплены немного, а сзади «шпоры» есть. Они видны даже на твердой земле.

– Хрююю-хрюю-увииии...

– Пррривет, свиньи! Чего расшумелись, – ворон садится на сук березы.

– Да мы тут лежку хотим себе устроить, – вверх пятачки подняв, кричат все хрюшки разом. – Вот притоптали снег, нарыли ямок. Ээх!.. Сейчас завалимся поспать!

– А я вот сразу и не понял, чьи следы? А волк бы быстро разобрался, – решает ворон подшутить над кабанами.

– Пускай посмеет только сунуться, злодей. Мы спуску не дадим! – верещат неугомонные свиньи.

– Ну что ж бывайте, кабаны! А я, пожалуй, дальше полечу... – И ворон, неторопливо взмахивая крыльями с протяжным криком «Кра, кра, карррр…», скрывается в уже начинающем сереть зимнем небе.

Эстафета цветения

В лесу еще холодно, мокро, тоскливо, но весна все увереннее заявляет о себе – совсем скоро во всю мощь зазвучит ее многоголосая песня. Торжественно белый, немногословный зимой лес начинает вдруг преображаться. Исчезает зимнее однообразие снежной пелены. У стволов деревьев появляются темные кольца земли, а затем проталины растут и на опушках: везде, где только солнце достает. Соревнуются в причудливости своих форм. Расширяясь, сливаются друг с другом.

По сырой, местами еще не полностью оттаявшей земле возле светло-серого ствола ольхи прыгает небольшая птичка. Забавный хохолок на черной с синевато-зеленым блеском голове смешно трясется в такт ее движениям. Коротким прямым клювом птаха что-то усердно отыскивает у корней дерева с рыжеватой кроной:

­­­­− Чхи-чхи-чхи...

− Будь здоров, чибис! Что это ты, простыл никак?

− Чьи вы, чьи вы, кто вы? – беспокойно оглядывается вокруг молодой чибис, то и дело хлопая бурыми крыльями.

− Да не волнуйся так, это ж я – ольха серая.

− Ох и напугался я, чуть было не взлетел, − оправдывается чибис. − Здоров же я, как никогда. Все дело в том, что здесь внизу какой-то желтый порошок рассыпан. Вот и чихаю, не могу остановиться.

− Так это я, цвести начав, пылю. В лесу одной из самых первых начинаю. Соцветия мои хоть и невзрачны, но лес-то гол еще, а я уже вовсю цвету. Взгляни-ка вверх, не поленись, ­– увидишь на ветвях моих сережек уйму. Они-то и рождают, чуть ветерок подует, желтой пыли облака.

− А если не секрет, пылишь ты для чего? Какая польза в этом? – От любопытства чибис аж на веточку взлетел, дабы сережки рассмотреть получше. А их на дереве так много, – пожалуй, больше сотни.

− Пыльца моя летит до следующей ольхи − она ей пригодится. И к осени­ созреют в шишках семена. Попав на землю, прорастут − и, значит, род наш не погибнет. На радость нам появится ольшаник молодой.

− Не знал я раньше, что деревья так рано зацветают, − слетает птичка вниз, забавно хохолком тряся, и скачет по земле. – А что за рисовые зернышки малины цвета я только что у вас увидел?

­– Ах, это же мои женские соцветия. Они и превратятся в шишечки потом, – с гордостью отвечает ольха. − Так рано только я – ольха! – цвести рискую, да мой сосед орешник, пожалуй, не боится ничего. Хотя сережки бурые всю зиму у него на голых веточках висят, перенося морозы стойко, но вот длиннее станут и с ветвей повиснут, они лишь при тепле. За сутки могут подрасти на сантиметра три. Желтеют и уже не могут удерживать пыльцу. Ведь в каждой их четыре миллиона, никак не меньше. Вот и пылит сосед мой, так стараясь – ничуть не меньше моего. А к тому же пучки усов малиновых еще он выпускает. Да ты и сам в том мог бы убедиться, слетав на ближнюю опушку. − Резкое стрекотание прерывает неспешный, доверительный рассказ ольхи. На полянку садится любопытная сорока:

− А я лечу-лечу, − и тихо, скучно, мокро, а тут вдруг чей-то голос вдалеке. Дай думаю, сверну с пути − взгляну, кто это там уже проснулся.

− Привет, сорока! Как дела? − ольха приветливо качает тонкой веткой. − Не стрекочи так громко – еще успеешь летом накричаться. Ты лучше расскажи-ка нам, вокруг в лесу чего творится? Как все жильцы готовятся к весне?

− Да что зазря болтать. Особых новостей пока не замечаю. Лишь только снег стал непригляден, посерел. Ручьи вот-вот уж скоро зазвенят да птицы с юга прилетят, недолго ждать осталось.

− А вот, сорока милая, скажи-ка нам начистоту: не в курсе ты ли, что деревья и кусты вовсю уж начали цвести? – решил и чибис, до сих пор молчавший, блеснуть словцом.

− Так отчего же мне не знать?! Тут дом мой, здесь я и зимую и, каждый день по лесу пролетая, стараюсь все запомнить, разузнать. Так что такие новости мне слышать не впервой, – похвасталась сорока.

По яркой неба синеве летят над лесом, громко хлопая крылами, птицы-сизари.

− А это кто решил наш лес проведать? − вдруг чибис встрепенулся.

− Да это вяхири, иначе голуби лесные. Они любители так рано прилетать. Вот-вот другие птицы с юга возвратятся – и будет веселей в лесу. – Голуби с громкими криками пропадают за верхушками деревьев, и садятся где-то в глубине леса.

− Так вот, – сорока продолжает свой рассказ. – Вслед за ольхой-лещиной зацветают ильм и вяз. Я заприметила, а вот другие их цветки – невзрачные и мелкие – не замечают. Да и деревья эти редко встретишь. А я вот знаю, где они растут, – решила прихвастнуть сорока. – Есть тут невдалеке одно местечко. Там кстати скоро зацветет еще одна неяркая старушка – осина серая с морщинистой корой, что вечно все дрожит. Может, кого-нибудь боится? Но у нее цветки хоть и мелки, но собраны в мохнатые сережки. Одни − зеленовато-желтые, другие − в красный цвет.

− Тинь-тинь-тинь, тинь-тинь-тинь, − из редкого подлеска вылетает птичка, как будто в гости собралась. На грудке – галстук темный аж до брюшка, а брюшко – зелень с желтизной. Головка крутится туда-сюда на шейке, сверкая белым вокруг глаз.

− А это ты, синица, уже вовсю поешь! − неугомонная сорока замечает. – Откуда держишь путь?

− Да из деревни я лечу, − пищит модница. – В лесу уже так хорошо. Весною остро пахнет. И мох позеленел и вылезли цветы… Ах, сколько же вокруг чудесных изменений! Тинь-тинь-тинь-тинь… – И маленькая птичка туда-сюда вертясь, срываясь с места, летит дальше по лесу.

− И я, пожалуй, тоже полечу да посмотрю, что там в лесу твориться. А то уж что-то долго тут с вами заболталась. − И сорока, дернув длинным черным хвостом, уносится вглубь леса. Чибис же, встряхнув хохолком, летит в сторону лесной опушки. Там выстроились в ровный ряд красавицы березки с белыми стволами. И даже серым мокрым днем они подернуты зеленоватой дымкой, нарядно выглядят, покачивая длинными серьгами, точь-в-точь, как у ольхи.

Но не пришла для них еще пора цветенья, как впрочем, и для остальных деревьев леса. Там в глубине по-прежнему еще лежат глубокие сугробы. Так что придется обождать немного, когда сильней пригреет солнце и звонче зажурчат ручьи. И вот тогда…

Припозднившиеся

Потеплело, посветлело, лес живописней стал. Темно-бурые проталины и белые остатки снега создают красивую пестроту. То тут, то там, иногда прямо из-под снега, появляются ростки растений-торопыжек, наподобие крючка или толстого короткого шила ­– первоцветы. Вглядывают стебельки мха. Воспрянув от долгого сна, он обновил свою окраску − зазеленел всем на радость. Стыдливо смотрятся рядом с ним блеклые листики брусники и грушанок. Тут и пернатые не остались в стороне от всеобщего веселья − нет-нет и раздастся где-нибудь их радостное пение: «Весна пришла! Весна!»

Чибис, раскачиваясь на березовой ветке, решает поинтересоваться:

− А вы, березки белые, когда цвести надумали?

− Не беспокойся, чибис, мы знаем свое время и не пропустим ни за что. Ждем потеплей погоду, а там и запылим. Недолго ждать осталось.

− А я цвету вслед за березой, − кричит с пригорка важно клен-старик, от времени кора его уж почернела, покрылась сетью трещинок. – Хочу немного листиками крону приукрасить, а там, глядишь, тепло придет: цветам моим уже не страшно будет.

Облетев вокруг клена, чибис, выбрав ветку, наконец, садится:

− А ты, дедуля, как береза, ольха, орешник тоже ветра в помощь ждешь?

− Ну, что ты, птичка, говоришь! Мне − насекомые помогут. Вот их и жду с теплом весны. А привлекаю запахом душистым, пыльцой своих цветков. Они желто-зеленые в щитки собрались ­− так им удобней.

Чуть поодаль, на солнечной опушке раскинул ветви узловатые свои дуб-великан. Проснувшись от зимней спячки, он зычно на весь лес кричит:

− И про меня не забывайте! Я тоже ведь цвести могу, но только позже клена. Да я не тороплюсь – вот приоденусь желтоватой с зеленью листвой, прикроюсь тонким кружевом, а там цветам черед придет. Они хоть и мелки, и сразу незаметны, зато уж желуди родятся хоть куда. Спроси у кабанов − они их очень любят.

Чибис, вспорхнув, подскакивает к дубу:

− Скажите, дедушка, а ветер нужен вам?

− А как же, милый, без него. Всю жизнь он мне помощник, − вздыхает великан. − Мои цветки невзрачны, ни душисты и насекомым не нужны.

− Ну, дедушка, чего вы так грустите. Кто с вами среди жителей лесных сравниться может силой?

− Уж это точно. На своем веку таких я больше не встречал, – кряхтит старик.

− Прощайте, дедушка! Хочу взглянуть, что там в лесу вдруг голуби уж больно расшумелись. – Небольшое пространство между деревьями пестрит-шумит от крыльев сизых и птичьей воркотни.

− Приветствую вас в края родные с возвращеньем!

− Спасибо, чибис! Опять ты нас опередил.

− Ну я-то тут в лесу зимую и не летаю никуда. А вы чего так сильно расшумелись? Случилось что?

− Да просто радуемся возвращенью на родину свою. Мы веселиться по-другому не умеем, у нас всегда так шумно, хорошо…

Тут неожиданно сорока подлетает и на лету кричит:

− Ты, чибис, здесь, а я тебя кругом искала! Вот только что на речке я была, вовсю там вербы распушились. Как изумительно красиво! Давай посмотрим вместе! – И обе птицы туда уж устремились: ив кустики в нарядах видны издалека. Одни усыпанные ярко-желтыми цветами, другие – белыми «барашками». А возле них − рой насекомых-опылителей. Пыльцы достаточно и ароматен их нектар. Гул, суета стоят невообразимые: «Как рады мы!» – жужжат и пчелы, и шмели гудят, облепленные с головы до ножек пыльцой. «И мы, и мы довольны!» – вторят им, махая крылышками бабочки да мухи всякие подзуживают хором.

У маленькой лесной речушки настоящий праздник. Еще недавно, скованная льдом, она, бедняжка, тосковала, все солнышка ждала. И наконец, сегодня зашумев, забулькала − и, вырвалась из плена льда. А тут кругом веселье происходит, как можно пропустить.

И вдруг откуда-то раздался чей-то низкий голос:

– И что вы все там собрались? Подумаешь, какая-то развешана по веткам вата. Эка уж невидаль! Вот я, как расцвету – недолго ждать осталось, так издали повеет острым ароматом, ни у кого такого нет. И вся я буду в белом покрывале, фате невесты, будто выпал снег на листики мои.

– Посмотрим на тебя, посмотрим! Ты, если мне не изменяет память, черемухой зовешься? – сорока тараторит раскидистому дереву-кусту в ответ.

− Ха-ха-ха! − раскатисто смеется дерево другое, приземистый крепыш. − Вы все торопитесь, торопитесь, а толку в этом мало. Я вот последняя цвету, уж лето красное в разгаре, да и цветы мои − желток с белком − теряются в густой зеленой кроне. Хоть их и много, но они не очень-то красивы, да и сама я, липа, отродясь нарядов не любила. Считаю с детства и сейчас: кому нужна – меня тот сможет отыскать и по достоинству оценит и нежный, тонкий аромат, и сладостный нектар.

− Я знаю, пчелы тебя очень любят, – в познаниях лесных сороке равной нет.

− Как никого другого. Недаром мед мой липовым зовется, – отвечает гордо дерево.

− Мы обязательно вас, липа, летом навестим! – И птицы, разом крыльями взмахнув, летят вглубь леса. Туда, где стройными рядами тянутся к небу прямоствольные медные стволы сосен.

− А как же хвойные деревья, интересно: цветут иль нет?

− Не знаю я пока. Цветов уж точно не видала, одни лишь шишки. Давай-ка лучше спросим у сосны! − сорока говорит, присев на голый сук.

– Сосна! А, тетушка сосна! Скажите нам, а хвойные цветут?

− А то! Не просто мы цветем – пылим, да так, что все кругом желтеет. И нужно торопиться, чтоб успеть, пока не выросли у лиственных листочки − они помехой служат нам. А раньше нас цветет красиво очень лиственница и чуть ее попозже ель. Хотя, цветов у нас и нет, их заменяют розовые шишки да золотые колоски.

− А мы-то думали, что хвойные цвести не могут, – искренне удивились птицы.

− Деревья все цветут, когда приходит время. У каждого – оно свое. Придет и мой черед к концу весны, – оденусь шалью белоснежной, – с горечью тихо шепчет про себя невзрачная и тонкая рябинка. Она росла тут рядом, но никто ее пока и не заметил…

Содержание

Кто самый первый?3

Конкурс птичьих гнезд

Луговой оркестр

Кто на свете всех милее?

Парад лесных ягод. 18

Журавинка4

Что в звериных закромах?

Перед долгой зимой33

Жизнь подо льдом. .39

Шубки – на выбор. .45

Автографы на снегу49

Эстафета цветения. 54

Припозднившиеся . 57