Генезис и эволюция уголовно-правовых институтов в Московском государстве в XIV–XVII в в (стр. 2 )

5) в уголовном праве Московского государства некоторые известные современному уголовному праву термины, например, «воровство», «насильство», «казнь», имели иное значение, чем в настоящее время. Игнорирование этого факта при анализе соответствующих уголовно-правовых норм приводит к их ошибочным трактовкам;

6) несмотря на встречающиеся в некоторых сочинениях современников-иностранцев о России XVI–XVII вв. и отечественных источниках указания на то, что к уголовной ответственности могли быть привлечены животные и неодушевленные предметы, на самом деле субъектом преступления в Московском государстве признавался исключительно человек;

7) причина криминализации Уложением голого умысла на жизнь или здоровье Государя и «помышлении» холопа на жизнь своего господина заключалась в представлении о мысли как о потенциальном действии. Законодатель исходил из того, что умысел на жизнь Царя или холоповладельца являлся первой стадией, зачаточной формой бунта низших против высших, который, не будучи сразу пресеченным посредством наказания, мог впоследствии из сферы «крамольных» мыслей, намерений и желаний перерасти в конкретное преступление;

8) понятия «головная татьба» и «государское убойство», используемые в Судебниках XV–XVII вв., означали, соответственно, похищение свободного человека с целью его продажи в рабство и убийство холопом своего господина или убийство крестьянином своего помещика или вотчинника. Оба эти преступления, а также крамола, церковная татьба, подмет и зажигательство карались смертной казнью сами по себе в силу своей повышенной общественной опасности, независимо от того, были ли они совершены «ведомым лихим человеком» или нет;

9) предусмотренное памятниками права Московского государства XIV–XVI вв. понятие «поличное» означало похищенное имущество, которое затем было в соответствующем процессуальном порядке обнаружено у преступника под замком и тем самым уличало его в совершенном преступлении;

10) повышенная наказуемость татьбы по сравнению с грабежом была обусловлена не только моральным фактором, как отмечается в литературе, но и социальным, заключавшимся в специфике жизненного уклада того времени. В отличие от грабежа кража являлась не однообъектным, а многообъектным преступлением, поскольку наносила не только имущественный ущерб конкретному лицу, но и разрушала внутриобщинный мир;

11) мошенничество в уголовном праве Московского государства означало хищение чужого имущества путем обмана. Данным понятием прежде всего охватывались случаи, когда потерпевший покупал у преступника некачественный или фальсифицированный товар по неоправданно заниженной цене. При этом в отличие от татьбы повторное мошенничество не влекло за собой смертной казни;

12) принцип равного суда и расправы, о котором говорилось в преамбуле Уложения, имел двоякое значение. Во-первых, он заключался не в равенстве наказаний для всех, невзирая на социальную принадлежность и занимаемые должности, а в равной обязанности всех Государевых подданных нести уголовную ответственность за преступные деяния. Причем это законодательное требование не просто провозглашалось, но и реализовывалось на практике. Во-вторых, принцип равенства предполагал приведение многочисленных правовых источников, по-разному регулировавших соответствующие отношения, к единому знаменателю, каковым стало Уложение, и распространение на всех одного, хотя и не одинакового для всех, закона;

13) по количеству преступлений, за совершение которых назначалась смертная казнь, а также по ее способам и масштабам применения проводившаяся в Московском государстве уголовная политика была более гуманной и цивилизованной, чем в современных ему странах Западной Европы;

14) включая нормы о тюремном заключении в Судебник 1550 г., законодатель применял те языковые средства, в том числе просторечные, которые находил нужными, привычными или удобными, понимая, что они будут восприняты адекватно. Поэтому не стоит придавать значения отсутствию в Судебнике единой формулировки тюремного заключения, а также преувеличивать смысловую нагрузку используемого в нем словосочетания «кинуть в тюрьму», как делают некоторые ученые;

15) в XVII в., если не раньше, произошел отказ от наказания в виде пожизненного лишения свободы. Именно этим объясняется его отсутствие в Уложении;

16) свидетельства современников-иностранцев об уголовном праве Московского государства имеют две особенности. С одной стороны, когда они говорят о конкретных фактах, их сообщения, как правило, являются правдивыми, поскольку находят подтверждение в соответствующих отечественных источниках. С другой стороны, даваемые иностранцами общие оценки русского уголовного права чаще всего носят необъективный, русофобский характер.

Научная новизна диссертации обусловливает ее теоретическое значение. Оно заключается в постановке и решении крупной научной проблемы в рамках одного из ключевых направлений в науке истории государства и права и юридической науке вообще. Работа существенно развивает, дополняет, уточняет и корректирует имеющиеся представления о специфике уголовного права Московского государства, а также восполняет целый ряд пробелов в научных знаниях о нем. Кроме того, в результате проведенного исследования дается всесторонняя, комплексная и углубленная характеристика истории развития уголовного права России в эпоху Московского государства. Основные положения диссертации, высказанные автором предположения, сделанные им выводы и введенные в научный оборот источники могут быть использованы в дальнейших научных изысканиях.

Практическая значимость диссертации определяется тем, что ее материалы могут быть приняты во внимание при подготовке учебных изданий по истории государства и права с целью более точного отражения в них особенностей развития русского уголовного права в XIV–XVII вв.. Кроме того, диссертационное исследование может служить подспорьем при проведении учебных занятий по истории отечественного государства и права, уголовному праву, историко-правовым специальным курсам, а также при изучении этих дисциплин.

Что касается внедрения положений диссертации в уголовное и уголовно-исполнительное законодательство и судебную практику Российской Федерации, то этот вопрос весьма сложный и неоднозначный.

С одной стороны, ни о каком чисто механическом заимствовании из «московского» уголовного права норм, институтов и вариантов решения тех или иных уголовно-правовых проблем не может быть и речи. Сейчас это невозможно как в силу существенных, а порой и кардинальных различий между двумя историческими эпохами, так и потому, что нынешнее уголовное право России преимущественно базируется на ином теоретическом фундаменте, чем уголовное право Московского государства.

С другой стороны, современному российскому законодателю, думается, было бы полезно хотя бы отчасти воспринять общий подход к законотворчеству, который был присущ разработчикам законов в Московском государстве. Он выражался в том, что «московские» законы создавались, исходя не из неких абстрактных юридических представлений и конструкций и не путем слепого копирования иностранных уголовно-правовых норм, а на основе конкретных религиозно-нравственных установок и обычно-правовых воззрений, господствовавших в русском обществе, и с учетом соответствующей судебной практики. Если бы законодатель Российской Федерации в большей степени принимал в расчет указанные факторы, то это, на наш взгляд, могло бы повысить качество уголовно-правового регулирования за счет сведения к минимуму возможности появления на свет неэффективных уголовно-правовых постановлений.

Апробация результатов исследования осуществлялась на протяжении всего периода работы над диссертацией и выражалась в ее обсуждении на кафедре государственно-правовых дисциплин Российской Академии адвокатуры и нотариата; в изложении основных положений диссертации в 4 монографиях и 1 учебно-методическом пособии, в 56 опубликованных научных статьях и сообщениях, в том числе в 11 публикациях в изданиях, входящих в Перечень рецензируемых научных журналов, в которых должны быть опубликованы основные научные результаты диссертаций на соискание ученых степеней доктора и кандидата наук; в выступлениях с докладами по теме диссертации на международных и всероссийских научных конференциях; в использовании результатов исследования при проведении учебных занятий по истории отечественного государства и права и уголовному праву.

Структура диссертации подчинена требованиям логики исследования и включает в себя введение, пять глав, распадающихся на пятнадцать параграфов, заключение и список использованных источников и литературы.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается актуальность темы исследования, характеризуется состояние научной разработки проблемы, указываются цели и задачи работы, определяются ее объект и предмет, методологическая и теоретическая основы, называется источниковая база диссертации, обозначаются ее хронологические рамки, раскрываются научная новизна исследования, формулируются основные положения, выносимые на защиту, аргументируются теоретическое и практическое значение работы, приводятся сведения об апробации результатов проведенного исследования, показывается ее структура.

Первая глава диссертации «Теоретико-методологические основы изучения уголовного права Московского государства» состоит из двух параграфов.

В первом параграфе «Значение историко-правовых исследований и их методология» рассматриваются такие вопросы, как актуальность историко-правовых исследований уголовного права, их ключевые задачи, взаимосвязь историко-правовой науки с другими науками, научные основы изучения истории уголовного права.

Необходимость познания эволюции уголовного права предопределяется тем колоссальным значением, которые имеют исследования истории государства и права вообще. Анализ государственных и правовых явлений прошлого дает возможность обогатиться знанием историко-правового опыта, что позволяет глубже постичь суть и закономерности развития государства и права как общественного процесса. Поэтому изучение уголовного права в историческом ракурсе способствует не только уяснению сущности, содержания, структуры уголовно-правовых постановлений прошедших эпох и их взаимосвязей с другими элементами правовой системы, но и познанию предпосылок их появления на свет, а также определению степени эффективности уголовно-правовых норм и институтов с точки зрения полученных результатов. А это в свою очередь может повлиять на качество современного уголовно-правового регулирования, поскольку зная уголовное право прошлого, законодатель будет заимствовать из него только то, что, с одной стороны, доказало свою эффективность, а с другой, соответствует реалиям сегодняшнего дня.

Из указанного значения историко-правовых исследований в рамках уголовного права вытекают их главные задачи: установление причин и условий возникновения и последующего изменения уголовно-правовых норм и институтов; обнаружение тенденций и закономерностей развития уголовного права; определение критериев эффективности и жизнеспособности уголовно-правовых явлений в различных исторических условиях.

Решение этих задач невозможно без использования научных средств из арсенала теории государства и права и других юридических наук, а также философии. Именно последней разработаны принципы и методология историко-правовых исследований. В качестве их научной основы выступает принцип историзма, опирающийся на законы диалектики. Применительно к истории уголовного права он означает, что происхождение, содержание и изменения уголовно-правовых норм и институтов были обусловлены особенностями государственного и общественного развития в соответствующую историческую эпоху, а также господствовавшими политико-правовыми взглядами на преступление и наказание.

Принцип историзма относится к высшему, философскому уровню научной методологии историко-правовых исследований. В них также используются общенаучные и частнонаучные (специальные) методы.

Во втором параграфе «Источники права в правовой системе Московского государства» раскрывается специфика юридических источников «московского» права.

Нормативные правовые акты (законы) как источник права Московского государства имели ряд важных отличительных черт. Во-первых, они не являлись основным источником права в Московском государстве, особенно в начальный период его развития. В то же время значение законов в правовом регулировании было велико, а в некоторых случаях никакие другие источники, кроме закона, не могли регламентировать соответствующие вопросы. Во-вторых, законами в Московском государстве, по сути, являлись любые нормативные правовые акты вне зависимости от их названия, которые исходили от Верховной государственной или церковной власти. В-третьих, в русском праве XIV–XVII вв. отсутствовало строгое разделение правовых норм по отраслям права и их объединение в рамках отдельных отраслевых нормативных правовых актов, поэтому многие законы писались таким образом, что в одной статье могли одновременно содержаться, в частности, и материально-правовые, и процессуально-правовые постановления. Наконец, в Московском государстве имела место множественность законов – как общероссийских, так и ограниченной по территории и кругу лиц сферы действия, которые в своей совокупности наряду с другими источниками права образовывали соответствующую отрасль права.

В Московском государстве обычное право имело гораздо большее значение, чем в настоящее время. На протяжении всего «московского» периода русской истории оно не просто воспринималось как неотъемлемая часть отечественного права, но и успешно конкурировало с законом за право считаться главным источником права. И хотя значение закона постоянно и неуклонно возрастало, позиции правовых обычаев в Московском государстве продолжали оставаться очень сильными. Обычное право оказывало непосредственное влияние на законодательную деятельность и судебную практику.

Последняя также являлась важнейшей составной частью права Московского государства. Многочисленные суды не только применяли, но и творили право, своими решениями изменяя и дополняя его, двигая вперед законодательную деятельность, а также создавая новые правовые нормы. Судебные акты не только являлись актами применения права, но и выступали в качестве источника права, регулировавшего общественные отношения в отсутствие соответствующих законодательных постановлений.

Вышеназванные особенности юридических источников «московского» права имели прямое отношение к источникам его уголовного права.

Анализ данных источников, а также духовных основ русского уголовного права XIV–XVII вв. представлен во второй главе диссертации «Религиозные основы и юридические источники уголовного права Московского государства», которая состоит из трех параграфов.

В первом параграфе «Религиозные основы уголовного права Московского государства» рассматриваются библейские корни уголовно-правовых постановлений «московской» эпохи.

Такое ключевое понятие уголовного права, как понятие преступления, восходит к грехопадению Адама и Евы. Оно было не просто первым грехом человека, но и его первым преступлением, то есть нарушением установленного Богом запрета. Следовательно, понятие преступления исторически и этимологически имеет глубокий религиозный смысл и означает не что иное, как «переступление» через закон – Божий и (или) человеческий. А поскольку законы христианского государства не могут или, по крайней мере, не должны противоречить Божией воле и Божиему Закону, то любое преступление одновременно является грехом и потому в силу своей двойственной природы требует и двоякого светско-религиозного реагирования. Подобного взгляда на преступление придерживалось и уголовное право Московского государства.

Библейские начала находили воплощение и в уголовно-правовой оценке самих преступлений. Например, религиозные преступления в Московском государстве считались тягчайшими преступлениями, поскольку нарушали первую и важнейшую заповедь, данную человеку Богом. Никакие другие преступления, по убеждению тогдашнего общества, не могли быть столь же губительными для христианских душ, как преступления против веры и Церкви. Поэтому среди всех уголовно наказуемых деяний они занимали первое место. Точно так же, опираясь на библейские постановления, «московское» уголовное право расценивало совершение преступления против отца или матери как отягчающее наказание обстоятельство и устанавливало за преступления детей против родителей повышенные наказания.

При определении уголовной ответственности и назначении наказаний во внимание принимались и объективные, и субъективные признаки преступления, что соответствовало ветхозаветным представлениям. При этом именно эпоха Московского государства стала поворотным этапом в эволюции взглядов на субъективную сторону преступления. Если в «домосковский» период она отражалась в памятниках права весьма слабо, то в Уложении 1649 г. и других законодательных и прочих юридических актах XVII в. признаки субъективной стороны уже играли чрезвычайно важную роль.

В вопросе о целях наказания и средствах их достижения уголовное право Московского государства также двигалось в русле Священного Писания. Вслед за ним оно предусматривало, что наказание в первую очередь должно быть нацелено на воздаяние преступнику за то зло, которое он причинил своим поступком. Наряду с целью покарания преступника наказание преследовало и такую цель, как предупреждение преступлений. Она достигалась путем устрашения и исправления, и оба эти средства были санкционированы Священным Писанием. Причем идея исправления преступника посредством наказания для христианского и, следовательно, «московского» уголовного права была главенствующей. В самом понятии «наказание» воплощалась мысль о том, что оно представляло собой особый церковно-государственный «наказ» преступнику, его наставление, поучение, направленное на формирование у него социально приемлемых жизненных ориентиров. С идеей исправления преступника неразрывно связан и такой краеугольный камень христианского уголовного права и правосудия, как принцип милости. Памятники права Московского государства и другие документы эпохи изобилуют примерами различных форм проявления милости к преступникам.

Несмотря на неоспоримое влияние Слова Божия на уголовное право Московского государства, в нем, однако, встречались и такие нормы, которые не вполне соответствовали библейским принципам.

Во втором параграфе «Нормативные правовые акты как источник уголовного права Московского государства» дается общая характеристика законодательных источников отечественного уголовного права XIV–XVII вв.

Прежде всего рассматриваются такие крупнейшие памятники права Московского государства, как Судебники 1497 и 1550 гг. и Уложение 1649 г. Указываются их структура и источники, отмечаются наиболее важные для уголовного права моменты. Например, констатируется, что в Судебнике 1550 г. впервые была закреплена норма о действии закона во времени, предусматривавшая, что закон не имеет обратной силы. При этом в отличие от современного уголовного законодательства, допускающего такую возможность в случае, если новый закон является более мягким по сравнению с прежним, Судебник не делал никаких исключений из этого правила. Точно так же впоследствии подходило к решению этого вопроса и Уложение.

Применительно к последнему подчеркивается, что его значительную часть образовывали уголовно-правовые нормы, объединенные в развернутую, хотя и не всегда строго выдержанную систему. Формулируя их, создатели Уложения учли накопленный предыдущими поколениями опыт борьбы с преступностью, воплотили в «букве закона» новые тенденции в уголовно-правовом регулировании, приняли к сведению и внесли в Уложение соответствующие положения зарубежного законодательства, приблизив их к условиям русской действительности. Очевидным свидетельством успеха уголовного законотворчества авторов Уложения явилось то, что все последующее уголовное право России базировалось на началах, лежавших в основе именно Уложения 1649 г.

Помимо Судебников и Уложения дается общая характеристика ряда других нормативных правовых актов: церковных уставов Древнерусского государства, уставных грамот наместничьего управления, губных и земских грамот, уставных книг Разбойного приказа, Стоглава, Новоуказных статей. Отмечается важное значение многочисленных документов-инструкций различным должностным лицам в механизме уголовно-правового регулирования.

В третьем параграфе «Обычное право и судебная практика как источники уголовного права Московского государства» показывается влияние обычного права и судебной практики на «московское» уголовное право.

В плане соотношения закона и обычного права как источников данной отрасли права правовое регулирование могло осуществляться различным образом. Во-первых, определенная уголовно-правовая норма, в частности, о крайней необходимости, в законе могла отсутствовать, и соответствующие отношения в этом случае регламентировались обычным правом. Во-вторых, закон мог предусматривать конкретную уголовно-правовую норму, но ее содержание определялось не законом, а обычным правом. Например, устанавливая в Судебниках уголовную ответственность за татьбу, ябедничество, лай и другие преступления, законодатель не раскрывал их составы, поскольку опирался на соответствующие обычно-правовые конструкции. В-третьих, сформулированная в законе уголовно-правовая норма могла являться воплощением обычно-правовых воззрений народа на ту или иную жизненную ситуацию. В этом случае нормы обычного уголовного права, сохраняя свое содержание, фактически меняли только форму, приобретая законодательно утвержденный статус. Статьи же закона в свою очередь являлись ни чем иным, как теми же обычными уголовно-правовыми нормами, но зафиксированными в письменном виде. Например, повышенная наказуемость кражи по сравнению с грабежом предопределялась специфическим народным восприятием как самой личности вора, так и особой общественной опасностью содеянного им. Наконец, закон мог отменять обычную уголовно-правовую норму и заменять ее новым правилом поведения, отражавшим позицию законодателя. В частности, вопреки ранее сложившейся традиции Судебник 1497 г. запретил судьям и другим судебным чиновникам брать «посулы», а населению – давать их.

Таким образом, в содержательном плане обычное право являлось важнейшим источником уголовного права Московского государства.

Судебная практика также имела колоссальное значение для уголовного права. Ее роль была двоякой. С одной стороны, она могла, во-первых, служить основанием для внесения конкретных уголовно-правовых норм в закон и определения их формулировок. «Московское» законодательство вырастало из судебной практики, базировалось на ней, являлось ее следствием и порождением. Во-вторых, судебная практика могла корректировать и дополнять законодательные постановления. Например, наиболее распространенной формой отступления судебной практики от закона являлось смягчение предусмотренных им наказаний.

С другой стороны, при отсутствии необходимых законодательных норм судебная практика выступала в качестве непосредственного источника уголовного права. Причем она могла восполнять пробелы в законодательстве не только в отношении отдельных преступлений, но даже и их групп, как произошло с преступлениями против «Государской чести».

Особое значение для уголовного права имели судебные решения Государя и (или) Боярской думы. В некоторых случаях они выходили за рамки судебного прецедента и приобретали характер закона. Структурно такие решения состояли из двух частей: во-первых, из собственно вердикта в отношении конкретного обвиняемого и, во-вторых, из общей уголовно-правовой нормы, которая была призвана регулировать соответствующие отношения в будущем. Возникавшие на основе судебных приговоров законы были троякого рода: одни делали общеобязательным то решение, которое было принято судом; другие, напротив, воплощали иной подход к разрешению проблемы по сравнению с тем, который нашел отражение в приговоре; наконец, третьи просто устанавливали определенные правила поведения, но поводом к их законодательному закреплению служило именно рассмотренное судом дело.

Таким образом, как и в случае с обычным правом, роль судебной практики в уголовном праве Московского государства была огромной.

В четырех параграфах третьей главы диссертации «Уголовное право Московского государства XIV–XVII вв.: характеристика основных норм и институтов» в рамках принятой в работе периодизации рассматриваются все важнейшие институты Общей и Особенной частей уголовного права.

В первом параграфе «Развитие уголовного права Московского государства в XIV в. – первой половине XVI в.» анализируются уголовно-правовые постановления Судебника 1497 г. и других юридических актов данной эпохи.

В частности, отмечается, что в этот период в правовом сознании стало зарождаться и укрепляться убеждение в том, что преступление наносит урон всему социальному и правовому укладу, а значит, ему присущ признак общественной опасности. Также оно стало постепенно восприниматься как формально запрещенное деяние, то есть поведение, выходившее за рамки установленных государством или Церковью предписаний. Наконец, преступление расценивалось не просто как невыполнение властных требований, но и как грех. Впрочем, древнерусское понимание преступления как «обиды» по-прежнему было весьма сильным.

Субъектом преступления признавался только человек. Важным новшеством уголовного права Московского государства было введение понятия ведомого лихого человека, то есть закоренелого преступника, рецидивиста.

В памятниках права XIV в. – первой половины XVI в. некоторое отражение нашли субъективные признаки преступления, институты множественности преступлений и соучастия в преступлении.

В Судебнике 1497 г. были представлены четыре категории преступлений: государственные, имущественные, преступления против личности, преступления против правосудия и служебные преступления судебных должностных лиц. При этом в Судебнике имела место не система преступлений, а их простое перечисление. В других нормативных правовых актах встречались некоторые иные виды преступлений.

В понимании наказания в XIV в. – первой половине XVI в. происходили перемены, аналогичные изменениям во взгляде на преступление. Государственная власть все чаще брала на себя инициативу в деле борьбы с преступностью и активнее привлекала общество к участию в преследовании и искоренении преступников. Параллельно с этим в правосознании все более укреплялась мысль о публично-правовом значении наказания. Оно должно было служить в руках государства инструментом защиты не только конкретного пострадавшего, но и всего общества от преступных посягательств.

Целями наказания являлись воздаяние преступнику и предупреждение преступлений путем устрашения, клеймения преступников и нравственного влияния на них наказания.

Система наказаний включала смертную и торговую казни, денежно-имущественные наказания, выдачу головой на продажу, лишение свободы, изгнание из места жительства, опалу, членовредительство, клеймение.

Наказание носило всесословный и, по общему правилу, индивидуальный характер. Имели место множественные и неопределенные наказания. Допускалось освобождение от наказания в связи с примирением с потерпевшим.

Во втором параграфе «Уголовное право Московского государства во второй половине XVI в. – первой половине XVII в.» показываются изменения в уголовном праве, которые нашли отражение в Судебнике 1550 г., губном и земском законодательстве, других нормативных правовых актах второй половины XVI в. – первой половины XVII в.

В частности, указывается, что в этот период стал гораздо четче выделяться формальный признак преступления – его противозаконность, запрещенность.

Ключевым законодательным новшеством, затрагивавшим субъективную сторону преступления, было принятие решения об отнесении убийства в драке или «пьяным делом» к категории неумышленных («безхитростных») деяний.

В памятниках права анализируемой эпохи существенно подробнее, чем ранее, освещались вопросы множественности преступлений и соучастия в преступлении в виде исполнительства (соисполнительства), пособничества и подстрекательства. Последние наиболее полно излагались в актах губного законодательства. Уголовному праву также был известен институт прикосновенности к преступлению, формами которой являлись недоносительство, укрывательство и попустительство.

По сравнению с Судебником 1497 г. Судебник 1550 г. расширил перечень преступлений, в частности, криминализировав мошенничество и подделку документов, а также внес ряд изменений в формулировки самих преступлений, например, уточнив состав грабежа.

Другие нормативные правовые акты вводили ответственность за преступления должностных лиц губных и земских органов, преступления военного характера, сословные преступления, преступления против общественной безопасности и здоровья населения, преступления, совершавшиеся в Сибири. Вместе с обновлением системы преступлений в уголовном праве происходили изменения, затрагивавшие иные, уже известные категории правонарушений – религиозные, государственные, должностные, имущественные и др.

Если на предыдущем этапе эволюции уголовного права Московского государства цель предупреждения преступлений путем устрашения лишь подразумевалась, то отныне она стала четко обозначаться в некоторых уголовно-правовых нормах.

Система наказаний во второй половине XVI в. – первой половине XVII в. заметно расширилась. В Судебнике 1550 г. нашли отражение как наказания, имевшиеся в Судебнике 1497 г., так и новые наказания, такие, как тюремное заключение, отрешение от должности, штраф, опала и наказание, «что Государь укажет». В нормативных правовых актах, изданных после принятия Судебника 1550 г., были представлены ссылка, лишение права обращения в суд, клеймение и специальные наказания, налагавшиеся на служилых людей.

Третий параграф «Нормы и институты Общей и Особенной частей уголовного права в Уложении 1649 г.» посвящен уголовно-правовой характеристике Уложения 1649 г. как крупнейшего памятника права Московского государства.

В Уложении нашли отражение все три признака преступления: его формальная запрещенность, греховность и общественная опасность.

Согласно Уложению, выяснение психического отношения лица к содеянному являлось неотъемлемым элементом процесса расследования. Уложению, как и более ранним памятникам права, было свойственно подразделение деяний на умышленные и неумышленные. К последним относились неосторожные преступления и невиновно совершенные деяния, причем строгое различие между ними не всегда проводилось. Также Уложению были известны преступления с двумя формами вины.

Соучастие распадалось на простое (соисполнительство) и с распределением ролей, при котором различались исполнитель, инициатор (организатор или подстрекатель) и пособник. Соучастники могли нести одинаковую или различную ответственность, либо наказание могло налагаться только на инициатора преступления. За эксцесс исполнителя другие соучастники ответственности не несли.

Формами уголовно наказуемой прикосновенности к преступлению являлись недоносительство, укрывательство и попустительство. Между формами прикосновенности к преступлению не всегда проводилось четкое разграничение.

В отличие от Судебников, которые обходили молчанием вопрос о наказуемости неоконченного преступления, Уложение не оставило эту проблему без внимания. Наряду с оконченным преступлением оно предусматривало обнаружение преступного умысла, приготовление к преступлению и покушение на преступление. Ответственность за голый умысел и предварительную преступную деятельность была двоякой: в одних случаях содеянное (задуманное) приравнивалось к оконченному преступлению и влекло для лица такое же наказание, в других случаях оно было более мягким.

Обстоятельствами, исключавшими преступность деяния, являлись необходимая оборона, причинение вреда при задержании преступника, крайняя необходимость и исполнение приказа или распоряжения.

В Уложении была предпринята попытка изложить преступления в виде определенной системы, в основу которой был положен преимущественно такой критерий, как объект преступления. В результате в Уложении более или менее четко прослеживается подразделение всех преступлений на четыре категории:

1) преступления против веры и Церкви;

2) преступления против государства (государственные (политические) преступления, преступления против правосудия, должностные преступления, преступления против порядка управления, воинские преступления);

3) преступления против общества (сословные преступления, преступления против общественного порядка и общественной нравственности, экономические преступления);

4) преступления против частных лиц (имущественные преступления, преступления против личности и семейных устоев).

По сравнению с Судебниками Уложение существенно расширило перечень преступлений и гораздо четче формулировало их объективные и субъективные признаки. Особенно ярко прогресс уголовного законотворчества составителей Уложения заметен на примере государственных (политических) преступлений.

Целями наказания по Уложению являлись возмездие преступнику, в том числе по принципу талиона, и предупреждение преступлений путем устрашения, воспрепятствования совершению новых преступлений и исправления преступника.

Система наказаний включала простую и квалифицированную смертную казнь, членовредительство, болезненные наказания (простое и квалифицированное битье кнутом и батогами), срочное и бессрочное тюремное заключение, ссылку, позорящие наказания, отрешение от должности, денежно-имущественные наказания (возмещение ущерба, штраф, конфискацию, взыскание долгов убитого из имущества убийцы, имущественные наказания для служилых людей в военное время), «лишение доверия», неопределенные и церковные наказания.

Аргументируется тезис о том, что в отличие от памятников права предыдущей эпохи Уложение не упоминает пожизненное лишение свободы, поскольку к середине XVII в. оно фактически было отменено в связи с неоправданной дороговизной и возможностью его замены более дешевыми и эффективными карательными мерами – телесными наказаниями и ссылкой.

Многие уголовно-правовые нормы Уложения предусматривали от двух до пяти наказаний за одно преступление.

Провозглашенный Уложением принцип равного суда и расправы имел двоякое значение. Во-первых, он заключался не в равенстве наказаний для всех, невзирая на социальную принадлежность и занимаемые должности, а в равной обязанности всех Государевых подданных нести уголовную ответственность за преступные деяния. Во-вторых, принцип равенства предполагал приведение многочисленных правовых источников, по-разному регулировавших соответствующие отношения, к единому знаменателю, каковым стало Уложение, и распространение на всех одного, хотя и не одинакового для всех, закона.

Наряду с наказанием в индивидуальном порядке Уложение предусматривало несколько случаев коллективной ответственности за совершенное преступление.

В четвертом параграфе «Эволюция уголовного права Московского государства во второй половине XVII в.» рассматриваются основные изменения, произошедшие в уголовном праве после принятия Уложения.

Положения Общей части уголовного права, относящиеся к преступлению, не претерпели во второй половине XVII в. каких-либо существенных изменений по сравнению с нормами Уложения и законодательства второй половины XVI в. – первой половины XVII в. Система же преступлений в рассматриваемый период развивалась динамично.