Пролог (стр. 3 )

– О зачем ты, мой светлый и сияющий бог, дал мне в сыновья Гильгамеша, вложив ему в грудь беспокойное сердце, – говорила она. – Спокойно и славно огражденным Уруком править, но ты коснулся его и разбудил в нем желания, и теперь пойдет он дальней дорогой туда, где обитает Хувава. В неведомый бой он идет, даже точной дороги не зная. И говорит он, что, пока не достигнет кедрового леса в горах Ливанских и пока не будет им побежден свирепый Хувава, и пока все злое, что и ты, великий, ненавидишь, не изгонит он из мира, он назад не вернется! Молю же тебя, будь всегда с ним и яви об этом знамение. А Айа – твоя подруга и невеста, пусть, не страшась тебя, тебе напомнит, чтобы ты поручал его своим верным ночным стражам в час вечерний, когда ты в своих покоях скрываешься!

Пока говорила Нинсун, воздев руки к небу, облако сияющий лик Уту-Шамаша скрывало, но с последними ее словами упал на землю ослепительный луч солнечного света и озарил лицо Энкиду. Знамением Уту посчитала Нинсун это явление и, потушив кадильницу и завершив молитву, призвала она к себе Энкиду. О знамении с ним говорила, а после сказала:

– О Энкиду могучий, не мною рожденный! Вместе с жрицами и девами, обреченными богу, объявляю тебя я посвященным Гильгамешу! Закрепила она свое посвящение талисманом, который на шею Энкиду надела. После этого окружили Энкиду жрицы и юные девы и пропели ему величальные гимны, а когда хор умолк их, произнес Энкиду перед ними и богиней Нинсун свою клятву:

– Это я говорю, Энкиду! Гильгамеш меня берет с собою в поход дальний и опасный, ждет нас там бой неведомый, подстерегает свирепый Хувава. И пока он будет в походе, пока не достигнет кедрового леса, пока не поразит Хуваву и не освободит мир от зла – я буду с ним рядом неотступно; день это займет или столетие – я буду с ним рядом, не покинув его ни на мгновение! Такова моя клятва, клятва Энкиду, который стоит перед вами!

Тут заря уже бросила свет вечерний. Уту-Шамаш, бог-Солнце, ушел домой к матери своей великой, госпоже-богине Нингаль, супруге Нанны, бога Луны. Ночь воцарилась, и разошлись все на отдых, чтобы с утренней зарей в поход выйти.

В походе

С утренней зарей еще до появления на небе Уту-Шамаша выступили герои в поход. Сначала путь их лежал через безводную пустыню. После пяти часов движения на ходу они подкреплялись пищей, а на седьмой час дневной привал на полчаса устраивали и дальше двигались в путь.

На своих ночлегах рыли колодцы, освежались водой холодной, пополняли ее запасы в мехах и ежедневно делали возлияния Шамашу. Двигались они очень быстро и за три дня немало прошли.

После третьего ночлега в пути встал Гильгамеш и говорит другу своему Энкиду:

– Друг мой! Ты меня не звал? Отчего я проснулся? Отчего я вздрогнул? Может быть, ты меня коснулся?

– Нет, друг мой, не трогал я тебя, но спал ты беспокойно; – отвечает ему Энкиду.

– Тогда поднимись на скалы, Энкиду, посмотри, все ли вокруг спокойно? – попросил Гильгамеш и продолжил, когда Энкиду возвратился:

– Друг мой Энкиду, видел я сон, устрашил он меня и душу смутил. С турами степными в этом сне я схватился. От их рева и топота слой пыли поднялся. Застлала мне эта пыль глаза, вблизи себя я ничего не видел, а топот турий где-то уже совсем близко. Вот-вот они меня сомнут и раздавят, и содрогнулся я от этой мысли, почувствовав, что гибель моя где-то рядом. Но тут из пыльной завесы появился странный тур: не было в нем вражды ко мне. Почти как человек был он. Потом мех с водой холодной близ него появился. Кто-то наклонил ко мне мех этот, и стал я пить холодную воду, но в этот миг проснулся. Не понимаю я, что сон, такой может значить, и неспокойно мне от этого!

Внимательно выслушал Гильгамеша Энкиду, улыбнулся ему и сказал:

– Тому, кто в степи рожден, ведома мудрость, и сон твой для меня ясен. Слушай же мое толкование. Тур в твоем сне – это Уту-Шамаш светлый. И явлением своим он дает тебе знак, что в любой беде будет тебе помощь. Ну а тот, кто поил тебя водой холодной, – это отец твой Лугальбанда. Имя его покрыто бессмертной славой, и бог твой, устроив тебе с ним встречу, знак нам дал, что вместе и мы совершим такое, что не забудется после смерти нашей!

Успокоило Гильгамеша такое толкование, принял он его, и пошли они дальше, а Уту-Шамаш сияющий все утро смотрел им в спину.

И опять через пять часов пути, когда Уту-Шамаш уже был высоко над ними, подкреплялись они пищей, а через семь – на короткий дневной привал становились. И опять на ночлег остановившись, рыли они колодцы, пили холодную воду и ублажали ею Уту-Шамаша.

Завершив дела того дня, обнялись Гильгамеш и Энкиду и отправились спать. Одолел их сон – таков удел человека. И опять видение было Гильгамешу, и среди ночи сон его прервался. Встал он с ложа, разбудил Энкиду и говорит ему:

– Друг мой, может, сквозь крепкий сон свой ты позвал меня? Отчего я проснулся? Может, повернулся ты во сне и меня коснулся? Отчего я вздрогнул, может, ты мне скажешь?

– Нет, друг мой, не трогал я тебя, – отвечает Энкиду. – Сам я спал крепко и спокойно – ничего мне не снилось.

Ну а я, друг мой Энкиду, видел сон этой ночью, – говорит ему Гильгамеш. – Сон второй уже с начала похода. Привиделось мне, что стоим мы с тобою в горах в ущелье, и вдруг одна из гор стала падать и на землю повалилась, придавила мне ноги так, что я не могу подняться. Чувствую, что перед этой горою и я, и ты, как маленькие мошки. И тут вспыхнул ослепительный свет вокруг, и некий муж мне явился с прекраснейшим ликом – другой такой красоты я в мире не видел. Приподнял он гору и освободил от нее меня он. От его присутствия успокоилось мое сердце. Напоил он меня водою и помог мне встать на землю ногами.

Все, чего Гильгамеш в этом сне не понял, было ясно Энкиду, ибо ему, в степи рожденному, была ведома мудрость. И успокаивает он Гильгамеша, его сон он ему толкует:

– Друг мой, сон твой несет нам благие вести и сулит он великую победу, хоть многое в нем испугать человека может. Друг мой, гора, которую ты видел, она и есть Хувава. Помогал же тебе великий Лугальбанда. Помогал он во сне, и наяву вместе с Уту-Шамашем поможет он. Мы захватим Хуваву и убьем его вместе, а труп его оставим на поругание и на добычу зверю – такое твоему сну толкование.

Остаток ночи Гильгамеш и Энкиду провели в беседе, а наутро в путь они дальше пустились. И снова они через пять часов подкрепились пищей, через семь – на короткий привал стали, а к концу дня на ночлег расположились. Захотелось Гильгамешу испросить у Уту-Шамаша услышанным им толкованиям подтверждение. И когда перед богом великим в предгорье колодец вырыли, подошел герой к его краю и муки щепотку в него бросил со словами:

– Принесла ты нам, Гора великая, воду, принеси теперь мне видение ночью!

И светлый Уту-Шамаш даровал ему предсказание.

После слов этих жару вокруг привала вдруг сменил холодный ветер. И почувствовал герой, что будет ему явлено видение. Уложил он спать друга своего Энкиду, а сам остался бодрствовать и сидел, глядя на горы, подбородком упершись в колени. Но недолго. Подкрался сон незаметно и смежил ему веки – таков удел человека. Заснул Гильгамеш, но среди ночи сон его вдруг прервался. Встал он и разбудил Энкиду, в третий раз задав ему вопросы:

– Ты звал меня, друг мой Энкиду? Отчего я проснулся? Не задел ли ты меня, во сне в постели разметавшись? Отчего я вздрогнул?

– Нет, молчал я, – отвечает Энкиду. – Спокоен был я, да и далеко от тебя мое ложе!

– Так что же это было? – недоумевает Гильгамеш. – Не бог ли прошел рядом со мною, спящим? Отчего так пышет жаром мое тело?

Нет ответов у Энкиду на эти вопросы, умолк он, а Гильгамеш продолжил:

– Друг мой Энкиду, третий сон я увидел. И страшен был этот сон. Гром небесный и гул земли в нем смешались. Посреди дня темнота наступила, только сверкающие молнии и вспышки неведомого пламени ее разрывали. Из густых туч изливался ливень, и, казалось, смерть несли его струи. Потом стихло все, унеслись куда-то огненные стрелы молний, сполохи пламени погасли, а гора, которая падала под натиском бури, обратилась в пепел. Тревожно мне от этого сна. Давай покинем предгорья, спустимся в степь и там совет устроим!

Но Энкиду суть этого сна сразу понял и вещает Гильгамешу:

– Подтверждает этот сон мои прежние толкования, и Уту-Шамаш светлый дарует тебе в нем свое предсказание. Предвещает он тебе, что бой нам предстоит тяжелый и страшный, но увенчается он нашей победой. Помнишь, как, твой второй сон толкуя, сказал я, что в образе придавившей тебя горы скрыт свирепый Хувава. Вот и третий сон обещает, что явившаяся тебе гора обратится в пепел, и останется от грозного Хувавы только прах, который по земле развеют ветры.

Но колеблется Гильгамеш и просит друга:

– Может быть, все-таки стоит нам спуститься в степи, чтобы не спеша все сны мои обдумать и еще раз попросить у светлого Уту-Шамаша предсказания и поискать помощи у отца моего – великого Лугальбанды, что незримо присутствует рядом с нами?

Энкиду же не разделяет сомнений друга:

– Вспомни о том, что сказал ты в Уруке! – молвил он Гильгамешу. – Пришло время исполнить свои желания. Поспеши же не в степи, а навстречу Хуваве, порази его! И мир пусть узнает, сколь могуч и отважен ты, царь Урука.

Вдохновила Гильгамеша уверенность Энкиду, и он опять поверил в свои силы.

– Поспешим же, – сказал он другу. – Пойдем вперед, чтоб от нас не ушел он, чтоб в лесу он не скрылся. Одевается он в семь одеяний ужасных. Только одно надел, а шесть еще держит наготове.

И пошли они дальше в поисках кедрового леса. Первую, гору перевалили – не увидели кедров. Вторую – тоже. И так семь гор перевалили, но кедрового леса не достигли. У подножия одной из гор на привал остановились, и тут одолел сон Гильгамеша. Долго спал он. Уже потемнели горы, удлинились тени, заря бросила свет вечерний. Энкиду и остальные спутники его у подножия горы столпились, тормошат его, что-то говорят ему, в барабаны бьют, а сон от него не отступает. И только когда именем матери его, великой Нинсун, к нему воззвали, светел разумом он проснулся.

В одеяние дорожное он облачился и путь свой готов продолжить. И перед тем, как первый шаг сделать, произнес он великую клятву:

– Жизнью матери-родительницы моей Нинсун, именем отца моего светлого Лугальбанды клянусь! Во славу матери-родительницы моей Нинсун, как во сне мне явлено было, совершу это! Жизнью матери-родительницы моей Нинсун, именем отца моего светлого Лугальбанды клянусь! Доколе муж тот – муж ли он, бог ли – доколе не будет он схвачен, в горы буду стремить мой путь, от города прочь стремить мой путь!

Через некоторое время путники достигли опушки кедрового леса и остановились передохнуть. Вдруг издалека послышался грозный топот, словно буйный тур огромный сотрясал землю. А потом оттуда же, издалека, крик грозного стража кедрового леса донесся. В первый раз страшно накричал он всею глоткой, а второй раз – еще страшнее. В третий раз его крик был подобен небесному грому, и все узнали по этому крику свирепого Хуваву.

Оробели от этих звуков спутники Гильгамеша, страх их объял. Сник даже сам могучий Энкиду.

– Друг мой, – говорит Энкиду Гильгамешу. – Давай мы в тот лес входить не будем. Чувствую я во всем своем теле слабость. Онемели мои руки. Откроюсь я тебе: ты ведь мужа того не видел, потому и не трепещет сейчас твое сердце. Я же видел того мужа и пережил страх и трепет сердца. Богатырь он! Его зубы – как зубы дракона, а лик его – лик львиный. Его глотка – поток ревущий, ты теперь сам это слышишь. Взгляд его испепеляет, и нет от него спасения. Поэтому, друг мой, тебе – в горы, ибо ты поклялся, а мне – в город, ибо не приносил я клятвы. И самое страшное, что ждет меня в огражденном Уруке, так это глаза Нинсун светлой, твоей матери, когда скажу ей, что ее сын угас!

Поражен был Гильгамеш этими речами своего друга, но сдержал свой гнев и увещевать его стал:

– Друг мой, неужели мы будем так жалки, что, столько гор перейдя, убоимся той, что теперь перед нами? Знай же мудрость старцев: никто другой за меня не умрет, лодка с легким грузом в воде не тонет, тройную нить одним ударом нож не разрежет, в тростниковой хижине огонь пожара не гаснет, а один двоих не осилит. Будешь ты мне подмогой, буду я тебе подмогой, с нами и за нас амулеты Уту-Шамаша и его предсказания, кто же нас осилит? О друг мой, в сражениях ты сведущ и битвы тебе знакомы. Ты же львов поражал и не боялся туров. Так пусть же сойдет с твоих рук онемение и пусть нальется силою твое тело. Не возвращайся и не останавливайся, друг мой, и в лес мы войдем вместе! Укрепи же свое сердце для битвы, забудь о смерти и врага не бойся. Человек сильный и зоркий, неустрашимый и осторожный и себя сохранит, и боевого товарища тоже. И даже павши, славное имя в памяти людской они оставят.

И вступили они под сень кедрового леса на горе зеленой. Замолкли их речи. Остановились и дивятся высоте и мощи обступивших их деревьев.

Битва в кедровом лесу и освобождение ивы

Стоят герои на опушке кедрового леса. Высоко над ними в небо уходят деревья – туда, где ветер горный кронами их играет. А в глубь леса видят они проходы – это Хувава, бродя, протоптал их, и, созданные им, они прямы и удобны. Странникам легкий путь они обещают коварно, и ведут они в гору – туда, где жилище богов и престол Инанны-Иштар. Там богиня великая нити жизни и смерти в руке своей держит, миром живых и мертвых повелевая.

От лучей безжалостных Солнца укрывают землю кедровые пышные кроны, а внизу под ними в тени благодатной все тернием поросло, поросло кустами. Там олеандры растут и кедровая поросль младая ввысь пробивается.

Пошли Гильгамеш, Энкиду и те, кто был с ними, по одной из троп, проложенных Хувавой, но верст через пять заблудились они. Плотничный топор был у них припасен. Взял Энкиду этот топор в руки и стал рубить и кусты, и кедры, просеку создавая. Стук топора вдалеке услышал Хувава и вопрошает он с гневом:

– Кто это в мои владения явился? Кто бесчестит деревья, гор моих порождение? Кто смеет рубить здесь кедры?

Насторожились путники, услышав эти грозные речи, но тут обратился к ним с небес Уту-Шамаш:

– Идите к Хуваве на его голос, ничего не бойтесь!

И подошли они к Хуваве поближе. Уже рев его раздавался совсем рядом, и озарился лес вокруг них необычным светом. Вскоре вопль свирепого Хувавы заставил сердца героев сжаться, а свет почти ослепил их своим нестерпимым блеском. По лицу Гильгамеша потекли слезы отчаяния, и взмолился он о помощи к светлому Уту-Шамашу:

– Я ведь слушался тебя, бог сияющий, шел дорогой, что тобою суждена была мне. Не покинь же меня в минуту трудную!

Услыхал Уту-Шамаш молитву Гильгамеша и обратил на Хуваву все свое могущество. Жаром испепеляющим окутал он Хуваву, раскалил воздух и песок под ногами хранителя кедров. Из страшных очей Хувавы потекли слезы, ни вперед ни назад он двинуться не может. Обессилел совсем он и сдался Гильгамешу, как только заслышал его приближение. И с мольбой закричал Хувава Гильгамешу:

– Ты, Гильгамеш, пощадить меня должен! Станешь ты моим господином, а я рабом твоим буду! Нарублю я тебе кедров на моих горах Ливанских и много домов тебе в огражденном Уруке из тех кедров построю!

Пленил Гильгамеш Хуваву. Как пойманному быку, связали Хуваве ноги, как пленному воину, скрутили руки. Зарыдал Хувава и снова просит героя:

– Гильгамеш, дозволь к тебе обратиться! Господин, разреши сказать мне слово. Родимой матери я не ведаю, отца-родителя я не знаю! В горах Ливанских я родился, и теперь ты родитель мой!

Душою Небес заклинал Хувава Гильгамеша, душой Земли заклинал, душой подземного океана Абзу заклинал, горько плакал, хватал его за руку со словами:

– Перед тобою склоняюсь!

И тогда Гильгамеш, сын Нинсун, от этих жалостливых и покорных слов некогда свирепого Хувавы смягчился сердцем и другу своему, Энкиду, тихо вещает:

– Пусть, Энкиду, плененная птица к гнезду своему вернется! Да и воин плененный к материнскому лону вернуться должен!

Расстроился Энкиду, услышав слова друга, поверившего покаянию врага поверженного, и освободил от жалости его сердце таким предсказанием:

– Если самый высокий не осознает своих деяний, если военный вождь не осознает своих деяний, если мудрец не осознает своих деяний, – судьба пожирает каждого из них, ибо она не ведает различий. Если плененная птица к гнезду своему вернется, если воин плененный к материнскому лону вернется, то тогда ты к матери своей, Нинсун, породившей тебя, никогда не вернешься! Еще никто и никогда в мире с самых древних времен не возвращал в храм жреца плененного и не освобождал воина! Тот, кого ты освободишь, преградит тебе горные тропы, разрушит тебе пути-дороги, и в свой Урук благословенный ты больше никогда не вернешься!

Как бы тихо ни говорил Энкиду, но расслышал слова его Хувава и снова обратился к Гильгамешу:

– Злые речи сказал тебе обо мне Энкиду. Он ведь просто раб твой, а не друг. Наймит он и во мне, если ты меня пощадишь, соперника видит!

Не внял Гильгамеш Хуваве, но одно беспокоит героя:

– Если мы сразим Хуваву, – говорит он Энкиду, – то исчезнуть могут лучи его сияния, и окружит нас темнота непроглядная и безысходная!

Но Энкиду рассеял его сомнения:

– Друг мой, главное для нас птичку поймать, а поймаем – не уйдут и птенцы! Лучи сияния мы потом поищем, когда они, как птенцы без родительницы, по траве разбегутся. Самого сразим, а с прислужниками справимся позже!

Энкиду решительные речи пробудили в Гильгамеше жажду боя. Боевой топор он поднял одною рукою, другою выхватил из-за пояса кинжал свой и пронзил он Хуваву в затылок. Тут Энкиду подоспел со своим оружьем и ударил в грудь свирепого Хуваву. Третий удар нанесли они оба вместе, и на третьем ударе пал Хувава на землю недвижимым. Так сразили они насмерть стража кедрового леса, чей голос наводил ужас на Ливан и Северную Палестину. Воцарился покой в горах, замерли в неподвижности лесистые вершины, когда погибли от рук Гильгамеша и Энкиду все семь лучей сияния, верно служившие Хуваве.

А герои сняли, наконец, тяжкий груз оружия, который они много дней на себе носили, – больше десятка пудов груз этот весил.

– Друг мой Гильгамеш! – говорит Энкиду, помогая царю Урука снять с себя боевые доспехи. – Мы сразили хозяина кедров! Отложи свой боевой топор и возьми в руки топор плотницкий!

Стал Гильгамеш рубить деревья, а пни корчевал Энкиду. Обнажились от этого горные вершины, умолк шум могучих ветвей кедровых. Тайное жилище Ануннаков им открылось. Когда кончили они в кедровом лесу свою работу, опять слово свое молвил Энкиду:

– Друг мой Гильгамеш! Теперь возлей перед Уту-Шамашем возлияние в благодарность за его помощь нам в нашем походе, и давай на берег Евфрата доставим кедры.

Связали они стволы могучих деревьев и понесли их вниз к берегу Евфрата, и поплыли кедровые плоты вниз по течению великой реки в сторону огражденного Урука.

А Гильгамеш насадил на копье голову Хувавы, обернули ее тканью и направились к Энлилю, владыке Ветра, и к Нинлиль, его супруге и советчице. Когда пришли они в их обитель, Энлиль и Нинлиль к ним свои лики повернули, сняли герои покров тканный с головы Хувавы и положили перед богом и богиней свою боевую добычу.

Но не похвалил их Энлиль, рассердило бога то, что он увидел, и на Гильгамеша он воспылал гневом:

– Зачем вы совершили это? – спросил он героя и продолжил: – В ваших руках уже был Хувава, и пусть бы он сел перед вами, вашего хлеба пусть бы поел он, вашей чистой воды пусть бы попил он. А кедры были бы вами добыты и при живом Хуваве!

Но то, что сделано, – не изменишь, и то, что было и прошло, вернуть обратно даже богам не под силу. И возвратился Гильгамеш – царь и верховный жрец Кулаба – в Урук огражденный. И весь народ Урука славил великих богов – светлого Уту-Шамаша, могучего Энлиля, владыку Земли и подземного океана Энки – и своего героя Гильгамеша, дошедшего с их помощью до гор, спустившегося к морю и вернувшегося победителем в свой город. А сам Гильгамеш начистил боевое оружие до блеска и смыл со своего тела пыль дальнего и опасного перехода.

И обратилась к нему богиня Инанна-Иштар с мольбою:

– Росла ива у чистого Евфрата, питавшего ее корни своею водою, но шло время, и Евфрат начал подмывать ее корни. Нечем стало иве за землю держаться. Налетел ветер, сбил верхушку и повалил иву набок. Проходила я там, увидела беду, вырыла дерево и в Урук принесла. Посадила я его на краю своего плодового сада, решив сделать себе трон из него, когда оно вырастет. И вот выросло оно, но теперь нельзя к нему подойти. В корнях его змея живет, гнездо себе устроила, и не властны над нею заклятья. В ветвях его Анзуд – птица-буря, поселила своего птенца, а ствол его находится под властью демона-девы Лилит – соблазнительницы людских сердец. Плачу я от этой обиды. Помоги мне, герой Гильгамеш, вернуть власть над моим деревом!

Тронула душу Гильгамеша мольба Инанны-Иштар. Не стал он одевать тяжелые боевые доспехи. Одел он только легкий пояс и взял в руки свой бронзовый топор. Поразил он им в корнях ивы змею, не знающую заклятья, схватил птенца Анзуд-птицы и зашвырнул его в горы, разорил жилище Лилит в стволе дерева, и бежала дева-соблазнительница в пустыню. После этого вырвал он иву с корнем и отсек ее ствол, а горожане Урука, что были неподалеку, срезали ветви. И отдал он ствол ивы Инанне-Иштар, чтобы она сотворила из него себе и трон, и ложе. А из ветвей дерева он повелел сделать для него барабан и барабанные палочки. И снова ему после этого пришлось чистить топор и смывать пыль боя.

Гильгамеш и богиня Инанна-Иштар

Гильгамеш умылся, выкинул грязную одежду, начистил свои боевые доспехи до блеска, облачился в белоснежный плащ, расчесал свои кудри, закинул их себе за спину, а потом надел золотую тиару и вышел из своих покоев. Увидев героя во всей его ослепительной красоте и решив отблагодарить его за помощь своей любовью, богиня Инанна-Иштар покинула свою обитель, храм Кулаба, и подошла к нему со словами:

– Давай, Гильгамеш, будь мне супругом, зрелостью тела своего одари меня щедро! Ты станешь моим мужем, а я – твоею верной и любящей женою! Приготовлю я для тебя золотую колесницу с золотыми же колесами, украшенную янтарными рогами, и впрягут в нее мулов, могучих, словно бури. Таким будет мой свадебный подарок! Ты войдешь в наш дом в благоухании кедра и займешь в нем самое достойное место. Покорю я тебе государей, царей и владык всего мира, и, приходя на поклон к тебе, будут целовать они порог твоего дома, твой престол и твои ноги! И потекут к тебе их данью дары холмов и равнин. Да и сам ты будешь богат и удачлив. Твои овцы станут приносить двойню, а козы – тройню. Ослы твои станут быстрее мулов, твоих коней в колеснице никто не обгонит в беге, и не будет в мире волов, равных по силе и усердию твоим волам, не знающим усталости!

Гильгамеш смотрел туда, откуда доносился чарующий голос богини любви Инанны-Иштар, и видел бледное, пленительно-прекрасное лицо. Печать задумчивой сосредоточенности лежала на нем, и оно излучало необыкновенное спокойствие. Под прекрасными строгими бровями перламутровым блеском горели огромные глаза. Гильгамеш следил за этим лицом все время, пока звучали обращенные к нему слова, но ни разу не заметил, чтобы при этом на нем хотя бы раз шевельнулись сомкнутые тонкие губы и приоткрылся рот.

Гильгамеш улыбнулся: как верховный жрец Кулаба он хорошо знал эту маску, украшавшую внутренние покои храма Инанны-Иштар, и вот теперь богиня скрыла за ней свое истинное лицо. Но Гильгамеш многое знал о ней и так ответил на ее предложения:

– Зачем ты хочешь, чтоб я взял тебя в жены? Я дам тебе роскошные одеяния, елей и изысканные благовония для твоего прекрасного тела. Я обеспечу тебя хлебом и всякой пищей, накормлю тебя яствами, достойными богини. Напою вином поистине царским. Твою обитель я украшу пышно, закрома дополна зерном засыплю. Я в золотые ткани заверну твоих кумиров в храме, но в жены себе тебя не возьму я! Ты – жаровня, что не согреет в холод, ты – черная дверь, что не выдержит натиска ветра и бури, ты – дворец, несущий смерть своему владельцу, ты – колодец, проглотивший свою крышку, ты – смола, которая обварит всех, кто ее коснется, ты – дырявый мех, вода из которого выльется на плечи и спину насильщика, ты – плита, на которой не устоит возведенная стена, ты – таран, направленный на тех, кто ждет защиты, ты – сандалия, жмущая ногу того, кто ее наденет. Ну какого же супруга ты любила вечно? И кого ты хотя бы по сей день любишь? Вот сейчас я перечислю всех, с кем ты блудила!

В растерянности внимала Инанна-Иштар Гильгамешу, пораженная его словами, а герой, тем временем, продолжил:

– Каждый год жизни супруга твоей юности Думузи был преисполнен страданий. Еще ты птичку-пастушка любила, но сама же сломала ему крылья, и он теперь живет в лесах и кричит: «Где мои крылья?!» И в могучего льва ты влюбилась, а потом два раза вырывала ему по семь ловушек, и в одну из них он попался. И боевого красавца коня ты любила, но что видел он от тебя, кроме кнута, узды и плети? Заставляла ты его десятки верст скакать без отдыха и поила его мутной водой, а мать его Силили страдала, переживала за сына. И еще ты любила пастуха-козопаса, который постоянно носил тебе твои любимые зольные хлебцы и каждый день для тебя козлят-сосунков резал, а ты его ударила и превратила в волка, и теперь гоняют его подпаски, а собаки овчарки его за ляжки кусают. Ишуллану-садовника ты вдруг полюбила, постоянно носившего тебе фиников гроздья, каждый день ими стол твой украшая. «О мой Ишуллану, давай твоей зрелости вкусим, – говорила ты ему, его соблазняя, – обнажись предо мной и коснись моего лона!» Но Ишуллану тебе ответил: «Чего ты от меня пожелала? Я живу так, как меня моя мать учила. Как же буду я есть хлеб прегрешений и скверны?» Ты же, услышав эти речи, ударила его и в паука превратила. Очутился он среди паутины между полом и потолком так, что не мог ни вверх подняться, ни вниз опуститься. Видишь, я все про тебя знаю! Знаю и то, что, полюбив меня, со мною ты так же поступишь.

Неслучайно первым пострадавшим от любви Инанны-Иштар Гильгамеш назвал Думузи. Этот бог цветущих степей был любимцем всего Шумера, а история его страданий по вине коварной супруги была связана с Уруком. Все люди радовались, узнав о бракосочетании своей любимой прекрасной богини с юным божеством плодородия и весеннего цветения, сыном богини Туртур. Поначалу брак этот казался счастливым и ничто не предвещало беды. Но Инанна была ненасытной не только в любви. Она жаждала беспредельной власти не только на Небе и на Земле, где все ей подчинялось, но и в Подземном мире – в Стране без возврата, которой управляла ее старшая сестра богиня Эрешкигаль. Инанна хорошо знала ее злобный нрав. Знала и то, что не менее семи Ануннаков – судей Подземного мира – надежно оберегают ее царство от посторонних, а на тех, кому все же удавалось дойти до ее покоев, она направляла свой взгляд смерти. И поэтому Инанна стала действовать хитростью. Узнав, что великий властитель Гугальанна погиб и что Страна без возврата погружена в траур, она решила навестить старшую сестру, чтобы принести ей свои соболезнования. Инанна рассчитывала на то, что в такой день сестра ее обязательно примет и, разделив с нею свое горе, приблизит ее к себе. Но у Инанны все же не было уверенности в том, что все задуманное ею осуществится и ее путешествие в Подземный мир пройдет без осложнений. Думузи она ничего не сказала о своих планах, но посвятила в них своего верного визиря Ниншубура и дала ему поручение: если она не вернется через три дня, совершить на холмах погребальных обряд ее оплакивания, а затем отправиться в храмы Энлиля, Нанны и Энки и обратиться к этим могучим богам, – один из которых Наннар, ее отец, – с просьбой помочь ей выбраться из Страны без возврата.

После этого Инанна стала собираться в свой опасный путь. Она навесила на свои руки и ноги семь волшебных амулетов, освященных божественным знанием, считая, что они обеспечат ей покорность Подземного мира и безопасность пребывания там. Затем она надела на голову корону, из-под которой на ее лоб, плечи и спину опускались пряди ее прекрасных волос. Ее шею украшали большие бусы, а грудь – мелкий бисер из лазурита. Она надела на себя роскошное царское платье, а глаза умастила волшебной мазью, открывающей любые двери. В правую руку она взяла изящную лазуритовую трость, а в левую – золотой обруч, знак царской власти.

Посмотрев на свое отражение в зеркале, она осталась довольной, и тут же покинула Небо и Землю, где она властвовала безраздельно, направившись к мрачному входу в Страну без возврата.

Вскоре на ее пути возник огромный, как горный хребет, дворец ее старшей сестры, построенный из кусков лазурита. У его порога ее встретил Нети – главный страж дворца.

– Кто ты и зачем здесь? – спросил ее мрачный страж.

– Я спустилась сюда с Неба, над которым я властвую, с его восточного края, где каждый день появляется мой сияющий брат Уту, – чтобы посетить свою старшую сестру Эрешкигаль и побыть рядом с нею на траурных обрядах по ее мужу, – ответила Инанна.

– Подожди здесь у врат, – сказал Нети, узнавший Инанну, – а я пойду доложу своей царице о твоем приходе. Как она решит, так и будет.

Выслушав своего дворцового стража, Эрешкигаль рассвирепела и, впав от злобы в ярость, укусила свой собственный палец. Когда ярость ее прошла, а злоба и ненависть остались, она сказала Нети:

– Впусти ее, но она, как и все, кто к нам приходит, должна появиться здесь нагой. Раздень ее, ибо тем, кто попадает в Страну без возврата, одежда больше не потребуется!

Нети выполнил поручение своей царицы и, пропуская Инанну через семь ворот, снял с нее украшения и волшебные амулеты, заключавшие в себе ее силы и сущности. Из последних ворот она уже вышла беспомощной и обнаженной и в таком виде предстала перед своей старшей сестрой. Эрешкигаль возвышалась перед ней, сидя на своем троне. Ее окружали семь Ануннаков, которые судили мертвецов, прибывавших в Страну без возврата. Только это и успела заметить Инанна до того, как ее коснулся взгляд смерти, брошенный на нее царицей Подземного мира и в одно мгновение умертвивший ее, а ее безжизненное тело слуги Эрешкигаль повесили на крюк.

Как только начался четвертый день отсутствия Инанны, визирь Ниншубур, не дождавшись ее возвращения, отправился к богу Энлилю с просьбой о помощи. Но Энлилю не хотелось ссориться с Эрешкигаль, и он не стал вмешиваться в судьбу своей прекрасной внучки.

Столь же бесплодным оказалось обращение Ниншубура к родному отцу Инанны, богу Луны Наннару, ради которого он примчался в город Ур. И только мудрый Энки, обитель которого находилась в низовьях Евфрата в городе Эриду, понимая, какими бедами угрожает миру исчезновение богини плодородия Инанны, решился спасти ее. Он погрузил свою руку в мягкий грунт, потом извлек глину, застрявшую под его крашеными ногтями, и вылепил из нее двух бесполых существ – Кургарру и Калатурру. Эти существа, подчиненные его воле, стали его вестниками, которых он научил магическим заклинаниям и отправил в Подземное царство. Одному из них он дал с собой траву жизни, а другому – живую воду.

Кургарра и Калатурра незаметно спустились под землю, и там повели они себя очень осторожно: они не пили воду из подземной реки и не съели ни одного зернышка из посевов, выросших по ее берегам, поскольку знали, что это воды и травы забвения, отведав которых они бы навсегда забыли Землю и остались в Царстве мертвых.

Так они добрались до дворца Эрешкигаль и, представ перед нею, потребовали освобождения Инанны именем бога Энки.

Эрешкигаль было не до них: она в это время пребывала в родовых муках. Случилось то, чего боялся Энки, – с исчезновением богини любви и плодородия прекратились роды, и жертвой этого стала даже сама владычица Царства мертвых. Поэтому Эрешкигаль только ухмыльнулась и показала на безжизненное тело, висевшее неподалеку от нее на крюке.

– Вот ваша повелительница, – сказала царица Подземного царства. – Можете ее забрать, мне она не нужна!

Получив такое разрешение, Кургарра и Калатурра сняли тело Инанны, укрыли его травой жизни и опрыскали живой водой. И встала Инанна во весь рост и во всей своей красоте и сразу же быстро направилась к вратам Подземного мира. Но ее догнали все семь судей-Ануннаков и остановили ее со словами: