Пролог (стр. 4 )

– Никто не вправе покинуть Подземное царство, не оставив кого-нибудь вместо себя!

– Отстаньте от меня! – ответила им Инанна. – Когда я выйду отсюда, я пришлю вам себе замену.

И она совершила свой обратный путь, пройдя через семь ворот, постепенно облачаясь в оставленные в них свои наряды и одевая на себя драгоценности и волшебные амулеты.

Чтобы, выбравшись в свой светлый мир, Инанна не забыла о своем обязательстве, Ануннаки из окружения Эрешкигаль направили по ее следам гала – целое скопище свирепых демонов, в котором были и мелкие бесы, ростом с былинку, и огромные – как высокие тростники, растущие по краям болот. Они не имели ничего общего с человеческими существами, не нуждались в воде и пище, не были подвластны усталости и не знали, что такое жалость. Им ничего не стоило похитить жену у супруга прямо с брачного ложа или оторвать беспомощного младенца от груди матери.

Вскоре Инанна появилась в городе Умме у бога Шары и попросила его:

– О мой возлюбленный брат, спустись вместо меня в Подземное царство Эрешкигаль!

Но от взгляда Шары не укрылись страшные и злобные демоны, следовавшие по пятам за богиней, и он упал к ее ногам и взмолился:

– О моя возлюбленная сестра! Пощади меня и кого-нибудь другого пошли вместо меня в Страну без возврата!

Тогда она отправилась в город Бад-Тибиру к богу Лулалю, но и тот, плача, попросил ее о пощаде. Даже верный ей Ниншубур не пожелал заменить ее в Царстве мертвых. В своих метаниях по земле вспомнила Инанна о своем супруге Думузи, и, появившись в Уруке, она нашла его в храме Кулаба, сидящим на престоле в царских одеждах. У нее уже не было сил и надежды на уговоры, и она просто устремила на него свой ледяной взгляд смерти. Думузи кинулся с мольбой о помощи к брату Инанны светлому богу Уту, но тот равнодушно спрятал от него свой лучезарный лик за тучами. Думузи убежал из Урука и спрятался, сообщив место своего убежища только своей сестре Гештинанне, богине виноградной лозы, и одному из своих друзей. Однако демоны гала, посланные царицей Эрешкигаль и ее Ануннаками, уже признали замену, предложенную Инанной, и теперь искали Думузи. Друг юного бога оказался ненадежным и выдал им место, где он прятался. Гала настигли его и разорвали на части. Чтобы сохранить присутствие брата на Земле, Гештинанна выразила готовность заменить его в преисподней, и теперь уже пришла очередь Инанны судить, кто из них должен уйти в Страну без возврата вместо нее. Она не долго колебалась и изрекла свой приговор:

– Полгода там будешь ты, – сказала она, обращаясь к Гештинанне, и закончила, повернувшись к Думузи, – а полгода – он!

Последние слова она произнесла, плача о печальной судьбе своего возлюбленного, но ее печаль не повлияла на ее решение, и теперь рыдания стали уделом Думузи, обреченного из года в год на долгие месяцы покидать Землю и претерпевать тяжкие муки в Царстве зла и тьмы.

Эту историю и все прочие прегрешения Инанны хорошо знал Гильгамеш и, опасаясь ее коварства, отверг ее предложение, откровенно рассказав о причинах своего поступка.

Выслушав Гильгамеша, Инанна от ярости потеряла дар речи. Не сказав герою ни слова, она поднялась на Небо и предстала перед своим отцом, могущественным богом Аном, и перед своей матерью Ану. Сквозь слезы, потоком льющиеся по ее щекам, она сказала:

– Отец мой! Жестокое поношение Гильгамеш учинил мне. Он перечислил все мои прегрешения и все мои скверны!

Бог Ан хорошо знал характер своей дочери и потому сразу же спросил ее:

– А не ты ли сама оскорбила царя Гильгамеша и не в ответ ли на твои оскорбления он перечислил все твои прегрешения и все твои скверны?

Промолчала Инанна-Иштар и, не ответив отцу, стала просить его слезно:

– Отец мой! Быка создай мне, и пусть он убьет Гильгамеша! Должен же этот гордец за обиду, мне нанесенную, поплатиться.

Видя, что отец ее, могучий Ан, медлит со своим решением, Инанна-Иштар прибегла к угрозам:

– Если же ты быка не дашь мне, постучу я в дверь Страны без возврата, благо, знаю уже туда дорогу, и открою я врата преисподней, подниму я мертвых, чтобы живых они пожирали, и станет тогда на Земле живых меньше, чем мертвых!

Не захотел могучий Ан испытывать судьбу всего сотворенного богами на Земле и решил он уступить своей мстительной дочери, но поставить ей условия, на выполнение которых необходимо время, надеясь, что это время охладит ее пыл.

– Если ты хочешь, чтобы я создал для тебя быка, – сказал Ан, – то тебе следует накопить запас зерна и трав на семь лет, чтобы хватило еды и быку, и людям.

Но расчет Ана не оправдался: оказалось, что Инанна-Иштар была готова немедленно принять на Земле быка.

– Зерно я ссыпала, траву взрастила, – торжествующе сказала она отцу, – и людей зерном я уже наделила, и уже вдоволь трав взрастила для скота, и бык, спустившись с Неба, только уничтожит Гильгамеша, никому другому не причинив вреда!

Когда услышал Ан эти речи, ничего уже он не мог поделать. Пришлось ему создать быка для Инанны-Иштар. А та, как только бык явился, в Урук с Небес его погнала.

И вот достиг бык огражденного Урука. Сразу же улицы и площади города опустели – все, и малые и большие, по домам попрятались. А бык помчался к Евфрату и, спустившись к реке, в семь глотков ее выпил. На седьмом его глотке река иссякла. Тем временем подошли и стали на круче храбрые мужи Урука – всем хотелось увидеть это чудо. Бык же, повернувшись к ним, дохнул в их сторону, и от его дыхания раскололась поверхность земли и разверзлась яма, в которую провалились сто мужей Урука. Еще раз дохнул бык – и образовался ров, и еще двести мужей Урука туда упали. Повернул свою морду бык в сторону Энкиду и дохнул в третий раз.

Удержался Энкиду. Не провалился, не упал, лишь стан его согнулся, когда коснулось его это мощное дыхание. Выпрямившись, он внезапно вспрыгнул на быка и удержался на нем, за рога ухватившись. Не смог его сбросить бык и ударом всей толщи своего хвоста. Лишь крутился он и слюною брызгал.

А Энкиду, оставаясь на быке, закричал Гильгамешу:

– Друг мой, давай же ответим на эту обиду, чтобы знали люди, что не зря мы гордимся нашей отвагой!

Услышал этот призыв царь Гильгамеш и так отвечает Энкиду:

– Друг мой Энкиду! Видел я этого быка деяния, но силы его для нас неопасны. Вырву я его сердце и положу его у ног сияющего Уту-Шамаша. Рога же его наполню елеем и поднесу великому Лугальбанде!

Подошел Гильгамеш к быку поближе, приготовился к бою и говорит Энкиду:

– А теперь, друг мой Энкиду, за толщу хвоста ухвати его, чтобы не мог он им двинуть, а я меж рогами, меж головой и шеей поражу его кинжалом!

Все сделал Энкиду, как Гильгамеш ему велел. Схватил он быка за толщу хвоста и развернул его в сторону Гильгамеша. А Гильгамеш как отважный боец и могучий воин меж его рогами, меж головой и шеей вонзил кинжал свой, и бык упал замертво. Вырвал Гильгамеш сердце у убитого зверя, положил его перед Уту-Шамашем, отошел к Энкиду, и оба героя ниц склонились перед богом Солнца.

Тем временем весть о гибели быка дошла и до Инанны-Иштар. Взобралась она на зубчатую стену огражденного Урука, на зубец вскочила и проклинает Гильгамеша.

– Горе Гильгамешу! – кричит она. – Он опять меня унизил, быка сразивши!

Услыхал Энкиду эти крики Инанны-Иштар, оторвал у быка переднюю ногу и бросил ей в лицо со словами:

– А с тобой, если бы мог достать тебя, я бы то же самое сделал, да еще и кишки его на тебя намотал бы!

Созвала Инанна-Иштар жриц, блудниц и девок, и оплакивали они горестно гибель Небесного быка. А Гильгамеш созвал мастеров и приказал им красиво обработать рога быка. Мастерам понравились рога. Они хвалили их толщину и, щедро украсив их, сделали для них оправу толщиной в два пальца.

Шесть мер елея, вошедшие в оба рога, подарил Гильгамеш для помазания своего отца Лугальбанды, а рога потом повесил в своей царской спальне. Евфрат же снова стал полноводным, и омыли Гильгамеш и Энкиду в нем свои руки. Обнялись они и едут улицами Урука, а толпы людей ими любуются.

Кто же красивее среди героев, кто отважнее среди людей? – спрашивает Гильгамеш у народа.

Гильгамеш красивее всех героев, Энкиду отважнее всех мужей! – отвечают женщины Урука.

А Гильгамеш негромко говорит Энкиду:

– Богиня хотела моей погибели, но только славу нашу преумножила.

И был веселый пир во дворце Гильгамеша. Допоздна он продолжался. Только среди ночи ушли спать герои. Заснули они, и Энкиду сон увидел. Досмотрев его, герой сразу же проснулся и рассказал о нем Гильгамешу.

Смерть Энкиду

Сон Энкиду был страшен и даже в толкованиях не нуждался: все в нем было ясно.

– Дорогой мой Гильгамеш! – говорит Энкиду, – слушай про сон мой, что я видел этой ночью. Совещались в моем сне великие боги. Расскажу тебе, о чем они совет держали.

Совещались меж собою Ан, Энлиль и Уту-Шамаш. И говорит Ан Энлилю: «Зачем они сразили быка и Хуваву?», и не нашел Ан в своей беседе с другими богами никаких оправданий этим убийствам: никто не смог убедить отца богов в том, что так было нужно. И выслушав всех, вынес Ан свое решение: «Умереть должны те, кто у гор похитил кедры!» Тогда Энлиль сказал: «Пусть умрет один Энкиду. Гильгамеш же умереть не должен!» Возразил светлый Уту-Шамаш, защищая героев. Разгневался Ан. «Заступничество твое всем понятно!» – говорит он Уту-Шамашу и продолжает: «Не ты ли был с ними неотступно и ежедневно как боевой товарищ?!» Ничего не изменила эта перепалка. Не простили нас боги. Лишь совет Энлиля был принят Аном: согласился бог-отец с тем, чтобы во искупление нашей вины только я один лишился жизни.

Горько заплакал Гильгамеш, когда Энкиду закончил рассказ о своем вещем сновидении, и по лицу его ручьями бежали слезы.

– О брат мой! Милый брат мой! Зачем вместо брата меня оправдали?! Неужели мне теперь общаться только с твоим духом, у дверей того мира, куда ты уйдешь без возврата, и никогда больше не увижу я тебя живого?! Как я буду жить без тебя на этом свете?

Не спешит Энкиду с ответом на вопросы друга.

– Давай, – говорит он, – вспомним, о Гильгамеш, друг мой, что же мы совершили: с согласия Уту-Шамаша нарубили мы кедров. Вот эту деревянную дверь изготовили мы из кедра, и, выходит, что из-за этой двери деревянной все наши беды и случились!

Поднял свои очи Энкиду, устремил свой взгляд на кедровую дверь и говорит с ней, как с человеком:

– О деревянная дверь! Нет в тебе никакого толка и никакого смысла, не понимаешь ты, что вокруг творится. За деревом для тебя я сотни верст шел, пока не увидел высокого кедра – дерева, которому не было равных в мире ни по высоте, ни по раскидистой кроне. А твою высоту и ширину твою, твои засовы и петли в локтях измерить можно. Всего-то на тебе и есть, что украшения. И в Ниппуре по моей воле тебя украсили. Знал бы я, о дверь, что такова за мои труды будет плата, я бы взял топор и порубил бы тебя в щепы, а дверной проем завесил бы простою циновкой. Ан и Инанна-Иштар не простили мне моих хлопот, о дверь, с тобою. Пусть бы не я, а будущий царь тебя доставил! Пусть бы бог изготовил твои дверные створки и стер бы с них мое имя, а свое написал бы!

Ох, как горько Гильгамешу было слышать эти речи друга, и со слезами на лице и в голосе он ему молвит:

– Тебе боги даровали щедрое сердце и глубокую мудрость. Человек ты разумный, а молвишь странные вещи! Откуда у тебя эти странные мысли? Сон твой, действительно, вещий, и много в нем страха. Живому во сне твоем хуже: ему боги навек тоску оставят. Не хочу я в тоске оставаться! Обращусь я к Небу, помолюсь за тебя богам великим, что всю жизнь были рядом с нами. Милость взыскуя, умолять их буду. Пусть отец богов Ан будет милостив, пусть сжалится Энлиль, да заступится светлый Уту-Шамаш! Золотом без счета украшу я их кумиры, и отвратят они от тебя гибель!

Услыхал светлый Уту-Шамаш мольбу Гильгамеша и отвечает с высоты небес:

– Ты не трать, о царь, свое золото на кумиры. Не изменят боги слово, сказанное ими. Не вернут они это слово и не отменят. Неизменным остается брошенный жребий. И судьба и жизнь человеческая преходящи. Ничего не остается в мире от человека после его ухода!

Не только Гильгамеш, но и Энкиду слышал этот голос бога. Обратил он к Небу свой лик, не стесняясь бегущих по нему слез обильных, и воззвал он к повелителю Солнца:

– Вещий сон ты послал мне, Уту-Шамаш, и подтверждаешь теперь, что сбудется все, что в нем предсказано. Принимаю я свой приговор со смирением, но и ты не оставь меня на этом свете не отмщенным! Слово свое исполни, великий Уту-Шамаш. Вот она моя просьба: пусть ловец-охотник, вольную жизнь мою в степях бескрайних среди верных мне зверей переменивший на людскую неволю, никогда и ни в чем во веки веков не знает удачи, отпугни его добычу, ослабь его руки, пусть мучительной будет судьба его, пусть все звери от него уходят и пусть не исполнится до конца дней его ни одно желание его сердца. Но не только об этом тебя прошу я, бог светлый и сияющий! Проклинаю я также блудницу Шамхат, что ни на миг не отпуская меня от себя, привела меня в этот город. И хочу я блуднице тяжкую долю до скончания века ее назначить. Проклинаю тебя, Шамхат, великим проклятием: пусть отвергнут люди твою ласку, пусть погрязнешь ты в кровосмешениях, пусть ты будешь посмешищем среди женщин. И ворон пусть в твоем доме гадит, и будешь валяться ты, как овца, в нечистотах, как собака, у печи будешь греться! Пусть пожар в твоем доме случится, и пусть сгорит он дотла, чтобы перекрестки дорог стали тебе жилищем, и пусть тень от стены твоей обителью станет! Чтобы отдыха твои ноги не знали! Доживай свой век среди голодных и пьяных и терпи от них побои. Грязный нищий пусть теперь ищет твоей ласки, отбирая у тебя все, что тебе заплатят. И тогда голод и жажда сокрушат твое тело, ибо это ты, Шамхат, навела на меня проклятье, и напасть, и беду на меня навела ты!

Вознеслись к Небу слова Энкиду, и Уту-Шамаш, их услышав, закричал ему оттуда:

– Зачем ты, о Энкиду, блудницу Шамхат проклял? Ведь это она кормила тебя хлебом, достойным бога, поила питьем царским, в роскошные одежды тебя одела и в товарищи добрые дала тебе Гильгамеша! И теперь ты не один на свете – Гильгамеш, друг и брат твой, будет с тобою рядом. Уложит он тебя во дворце на почетном ложе, и до того, как ты поселишься в жилище вечного покоя, государи всей Земли придут тебе поклониться и облобызать тебе ноги. Народу Урука он велит тебя оплакать, а знающим людям скорбный обряд поручит. Сам же он, расставшись с тобою, рубище оденет, завернется в львиную шкуру и в тоске будет бродить по пустыне, тебя вспоминая!

Смягчилось сердце Энкиду от таких речей Уту-Шамаша. Утих гнев, в его душе бушевавший. И заговорил он тихо и без злости:

– Зря, Шамхат, проклинал тебя я, и теперь я тебе другое назначу: пусть покинувший тебя к тебе вернется. Государи и владыки как любили тебя, пусть так и любят. Всякий, кто тебя увидит, пусть красоте твоей изумится. Герой над тобою пусть встряхнет кудрями, а уходящий от тебя пусть кошель свой развяжет и одарит тебя щедро золотом и лазурью. Если ж есть у тебя враг, отомстить ему ты так сумеешь, что потухнет его очаг и хлеб его оскудеет! А любящие тебя пусть так тебе преданны будут, что ради тебя они жен своих забудут, матерей, детей своих покинут!

Вскоре вещий сон начал сбываться, и болезнь стала одолевать Энкиду. В тело его проникла боль. Он неподвижно лежал на ложе и лишь ночью ненадолго забылся во сне. Гильгамеш был рядом с ним, и, проснувшись, Энкиду поведал ему о страшном сне, который смутил его душу:

– Друг мой Гильгамеш, – сказал Энкиду, – вот какой сон я видел этой ночью: завывала буря в небе, а земля ей отвечала. И среди этой бури в темной ночи стою один я. Но вдруг вблизи себя я увидел человека. Лицо его было мрачным. Птице бури он лицом был подобен, и крылья он имел подобно птице, а вместо пальцев у него были орлиные когти. Я почувствовал в нем врага и стал с ним бороться, но одолевать меня он начал. Как мог, я защищался, но он на плечи мне вспрыгнул. И отверзлась земля, и меня он погрузил в эту пропасть. Там, на дне ее, ко мне он прикоснулся, и сам я стал подобием птицы. Крылья, по виду птичьи, он надел мне на плечи и повел меня по пути, по которому не выйти обратно, к дому мрака, – в жилище Нергала, владыки Подземного мира, – в дом, откуда вошедший уже никогда не выходит. Все живущие в нем лишаются света, прах и глина служат им пищей. Даже тоненький лучик света не пронзает там тьму густую, а засовы и дверь там покрыты пылью, ибо всегда закрыты. В доме праха, где я поселился, видел я царей венценосных, несказанно великих в прошлом, что обширными странами владели. Там же были жрецы и блудницы – все равны в этом месте страшном. Встретил там и великих героев, что живут в наших легендах. И еще Эрешкигаль, владычица Кура, восседала там на своем троне, перед нею Нинэдена, дева-писец всей Земли, на коленях стояла. Книгу судеб взяла она в руки и, раскрыв ее, вслух читала. А когда на меня случайно взгляд ее упал, прекратила свое чтение она и сказала: «Смерть взяла этого человека!»

Опечалил Гильгамеша рассказ Энкиду, и почувствовал он, что теряет друга безвозвратно.

– Друг мой, которого я так люблю, – говорит он Энкиду, – мы с тобой все труды и тяготы нашей жизни делили. И были нам эти труды и тяготы в радость, ведь мы были вместе. И вот, друг мой верный, увидел ты сон о судьбе своей, о смерти неотвратимой. И сегодня исполнился он: слег мой друг и на ноги подняться не может!

И день, и второй лежит Энкиду на ложе, не вставая. Третий и четвертый день лежит он без движения, и недуг неисцелимый пожирает его могучее тело. День десятый и одиннадцатый миновали, а на двенадцатый он, не поднимаясь со своего ложа, позвал к себе Гильгамеша и говорит ему:

– Друг мой, проклял меня бог великий, и, как тяжелый камень, на моей душе лежит это проклятие. Помнишь, когда мы с тобой говорили о походе в кедровые леса Хувавы, я боялся сражения, идти не хотел я. Теперь я знаю: нестрашна смерть в бою, и славен будет тот, кто падет в сражении. Зря тогда я смерти страшился. Не погиб я тогда, а теперь болезнь меня настигла, и на ложе этом скорбном я умираю с позором!

И с этими словами навсегда закрыл свои очи храбрый воин Энкиду. Гильгамеш приложил голову к груди друга, но не билось уже сердце героя. Гильгамеш закрыл его лицо, как лицо невесты, чистой и светлой прозрачной тканью. А тем временем наступило утро.

Плач Гильгамеша по Энкиду

Только когда занялось сияние утра – начало первого дня без Энкиду, осознал Гильгамеш всю тяжесть своей утраты. Обратился он к Энкиду, лежащему перед ним на ложе бездыханно, обратился с горькими и печальными словами:

– Энкиду, друг мой, вырос ты среди зверья и скота в степи на пастбищах дальних! Был ты молод, красив и умен, но ушел ты от нас безвозвратно. Плачут о тебе старейшины огражденного Урука, плачет всякий житель великого города, в походы нас провожавший. Плачут уступы гор лесистых, по которым мы с тобой к их вершинам взбирались. Плачут о тебе скот и зверье лесное. Да плачет бурная река Евлей на востоке, по берегам которой мы с тобою бродили, и плачет светлый Евфрат, из которого мы черпали воду. Плачут мужи и жены огражденного Урука, видевшие, как быка мы убили. Плачет жрец Эреду, славивший твое имя. Плачет мудрец, в своих речах тебя возвышавший перед ликом ясноглазого Эа-Нинигику. Плачут те, кто кормил тебя хлебом, подносил тебе вино и пиво. Плачет блудница, умастившая благоуханным елеем твое могучее тело. И тот, кто твоим мудрым советом обрел добрую супругу, плачет на пороге своего брачного покоя. Каждый муж в Уруке плачет о тебе, как о своем погибшем брате, и каждая жена – как о муже погибшем. Вместе с ними и я, Гильгамеш, о тебе, Энкиду, буду плакать.

Внимайте же, старейшины огражденного Урука! Это мои вы слышите рыдания. Это я об Энкиду, моем друге, плачу, словно плакальщица громко причитаю: мощный мой топор боевой, оплот мой в сраженьях, и кинжал мой острый и верный, – мой надежный друг в опасных походах, – таким был для меня Энкиду; словно плащ нарядный и убор прекрасный, украшал он меня своей верною дружбой, и теперь у меня все это злая судьба отняла! О младший брат мой Энкиду, с кем мы побеждали, поднимались в горы, с кем рубили кедры, погубив Хуваву – хозяина леса, и с кем Небесного быка убили, – что за крепкий сон теперь овладел тобою? Почему не слышишь ты меня и не взглянешь мне в очи?

А Энкиду с остановившимся сердцем лежит неподвижно. И Гильгамеш, как орел, кружит над ним в горе. Он – словно львица, чьи львята в ловушке, мечется взад и вперед по покоям. Словно кудель, он волосы рвет на себе, разрывает и на пол бросает одежды.

Когда утреннее Солнце поднялось высоко, озарив всю Землю своим сиянием, Гильгамеш по всей стране созывает кличем искуснейших мастеров – ваятелей, медников, кузнецов, камнерезов. Когда все собрались у ложа неподвижного Энкиду, говорит он, к нему обращаясь:

– Друг мой, сделают эти мастера искусные по моей воле кумир твой, равного которому еще никто не сотворял для друга: будет он одного с тобой роста и будет иметь твой облик, твои кудри; каменное подножье сделают из лазури, лицо вырежут из алебастра и из золота отольют тело.

Мастера немедля начали работу, и, когда сняли с Энкиду мерки, а с лица его маску, начался обряд погребения. К почетному ложу, на котором лежал Энкиду, для прощания подходили великие государи всех царств Шумера, весь народ Урука подходил к нему с плачем.

Соблюсти скорбный обряд по законам предков поручил Гильгамеш знающим людям, а сам тихо удалился. Он в знак траура по другу надел на себя рубище, завернулся в львиную шкуру и ушел в пустынную степь, как предсказывал светлый Уту-Шамаш.

Не успокоило его сердце одинокое блуждание по пустыне. Возвратился Гильгамеш в Урук поздней ночью, а наутро, с первыми лучами солнца, изготовил он из глины фигурку, вынес из покоев стол большой деревянный и под открытым небом водрузил на него два красивых сосуда. Сосуд из сердолика он наполнил медом, а сосуд из лазури – маслом. Потом он украсил сотворенную фигурку и тоже на стол поставил, чтобы сияющий Уту-Шамаш дары его увидел. Увидели их и Уту-Шамаш, и другие боги, и собрались они к этой жертве героя. Гильгамеш же испросил у них чуда: чтобы жизнь и душа Энкиду вернулись в его неподвижное тело. Он сказал, что без друга жить не сможет и что, если Энкиду не будет с ним рядом, он Урук огражденный навсегда покинет. Первым с Неба бог Энлиль ему ответил:

– Издревле, Гильгамеш, так назначено людям! Земледелец пашет землю, урожай собирает, скотовод живет в степи со своим стадом, а охотник, где бы ни был он, добыть зверя стремится. Едят люди хлеб из злаков, взращенных землепашцем, едят мясо животных, пастухом хранимых, надевают шкуры зверей, охотником добытых. Так живут все люди, каждый до своего срока, а потом этот мир покидают безвозвратно. Ты же хочешь, Гильгамеш, того, чего не бывало с тех пор, как мой ветер гонит воды!

А потом Гильгамешу явился Уту-Шамаш. Был печален бог сверкающего солнца, и сказал он герою такие речи:

– Гильгамеш! Куда и зачем ты стремишься? Жизнь людская может быть короче или длиннее, только вечною она не бывает, так что жизни той, что ты ищешь, не найдешь ты! Так смирись же и срок, тебе отведенный, проживи в покое и достатке!

Отвечает Гильгамеш светлому Уту-Шамашу, подняв очи свои к небу:

– О великий бог мой, солнце нашей жизни! – говорит он светилу. – После того, как я столько бродил по свету, как я мог бы утешиться покоем и столько времени прожить, не покидая огражденного Урука? Видно, я проспал все эти годы! Так пусть же веет мне в лицо ветер дальних странствий. Пусть солнечным светом наполняются мои очи! Живущий на одном месте – сиднем сидящий – отвыкает от яркого света на дальних дорогах. Как во тьме живет, и пуста окружающая его темнота. И сам он и душа его со временем становятся мертвы, а зачем мертвым видеть сияние солнца?

Странствия Гильгамеша

Все, что мог, сделал Гильгамеш в память о своем друге Энкиду, но не утешило это его душу. По-прежнему Гильгамеш об Энкиду, своем друге, тоскует. Тяжко жить ему в своем городе, где все ему о счастье дружбы напоминает. Горько плакал он, и бежал он в пустыню со словами:

– И сам я так же умру, как Энкиду? Черная тоска разъедает мои внутренности, и страх смерти проник в мою душу. И бегу я в безлюдную пустыню!

Но побег Гильгамеша из Урука огражденного не был просто побегом. Он хотел достичь города Шуруппака и встретиться с его царем Утнапишти – единственным человеком на земле, которому была дарована жизнь вечная. Предстоящая встреча с этим царем, сыном древнего царя Убар-Туту, волновала Гильгамеша и вселяла в него надежду на то, что он узнает у Утнапишти тайну его бессмертия. Ради этого он, не боясь ни усталости, ни лишений, преодолевал горные перевалы, давая себе лишь короткий отдых, после чего, еще до наступления утра, помолившись владыке ночи и богу Луны Наннару-Сину, снова пускался в путь.

И днем не забывал он о молитве. Подняв голову к небу, говорил он богам-владыкам:

– Как прежде бывало, меня сохраните.

На пути ему попадались свирепые львы, и бывало ему страшно в такие минуты. Однажды вздремнул он ночью и близкий шум разбудил его. Открыл глаза он и видит: неподалеку от его привала игру брачную затеяли лев и львица, резвятся звери, забыв, что не одни они в мире. Гильгамеш поднял свой боевой топор и выхватил из-за пояса кинжал. Как стрела, он пронесся меж зверями, поражая их справа и слева, и повержены им были свирепые хищники.

В своих странствиях Гильгамеш переплыл бурное море и достиг горизонта. До этого он лишь слыхал о горах на далеком западе, именующихся Машу, – о двух вершинах на краю света, окаймляющих ворота, которые открываются только для сияющего Уту-Шамаша, когда он отправляется на ночной покой. Теперь он подошел к этим горам, стерегущим закат, и видел их воочию. Глубоко в землю, в преисподнюю, уходил корень этих гор, а вершинами своими они подпирали небосвод. А ворота, устроенные между ними, стерегли люди-скорпионы – два чудовища с человечьми лицами. Грозен их вид, и сеют смерть и гибель их ужасные взоры, и казалось, что своим взглядом они могут сокрушить горы. При закате они охраняют Солнце.

Как только Гильгамеш их увидел, свет померк для него, и его лицо омрачили ужас и страх, а чудовища, его увидев, были очень удивлены: Гильгамеш был первым из смертных, дошедшим до гор Машу, и они не могли поверить, что такое могло случиться. Да и внешне Гильгамеш больше походил на бога, чем на человека, и скорпион-мужчина воскликнул:

– Тело того, кто подходит к нам, это плоть богов!

Но жена-скорпион ему возразила, глядя на Гильгамеша:

– Лишь на две трети он бог, а на одну – человек он!

И тогда скорпион-мужчина обратился к герою, потомку богов, с такими речами:

– Почему ты идешь таким путем дальним? Недоступен он смертным, и скажи мне, как ты мог его пройти, как ты преодолел моря, переплыть которые невозможно? Хочу я знать, зачем ты пришел и куда твой путь лежит дальше. Ответь мне, герой!

И Гильгамеш ему отвечает:

– Моего младшего брата, преследовавшего онагров горных и пантер в пустынях, младшего моего брата, с кем мы вместе пересекали степи, переплывали реки и поднимались в горы, с кем мы вместе с быком небесным схватились и быка этого одолели, с кем победили Хуваву в его лесах кедровых; друга моего, которого так любил я, с которым мы тяготы дорог, труды и радости делили, – его постигла судьба человека, и я пережил его на этом свете! Семь дней и семь ночей я над ним плакал, не предавая его могиле. Звал я его ежечасно, надеясь, что встанет друг на мой голос. А когда шесть дней миновало и на седьмой день в его нос проникли черви, я понял, что он уже не вернется, предал я земле его тело. Тело друга моего, Энкиду, на моих глазах смешалось с прахом, и с того часа я не знаю покоя, ибо понял, что и мне суждена та же участь. Станет прахом и глиной и мое тело. Друг мой любимый стал землею, это значит, что и я скоро в нее превращусь и во веки веков уже не встану! Этот страшный удел меня пугает, иду я дальними путями – избавления от смерти разыскать пытаюсь. Вот тебя, скорпион, я встретил и надеюсь, что ты мне поможешь, облегчишь мне достижение цели. Если нет, то пойду я дальше, разыщу я Утнапишти, прадеда моих дедов, того, кто пережил все земные невзгоды и в собрание богов был принят, получив от них в дар бессмертие. Говорить буду я с ним о тайнах жизни и смерти, о вечности и ее тайнах!

Выслушал скорпион-мужчина Гильгамеша и молвит он герою:

– Никогда и никто, о Гильгамеш, еще не знал сюда дороги, и, конечно, никто из людей не проходил через эти ворота. За ними лежит длинный ход под горами. Темен он, и ни один луч света в него не проникнет. Входит туда только бог светлый Уту-Шамаш, опаляя все живое своим сиянием. Потому и царят в этом почти всегда закрытом ходе, что сотню верст тянется под горами, то жестокая жара, то лютый мороз. Как же ты собираешься пройти этим ходом? Ты войдешь и больше оттуда не выйдешь!

Ни запугать, ни уговорить не сумел Гильгамеша скорпион-мужчина, и на его речи отвечал герой твердым словом:

– Движут мной, о страж ворот, память об утраченном друге, тоска моей плоти и печаль сердца. И пойду я вперед и в жару, и в стужу, и в темноте, и во мраке! Не остановят меня страхи! А теперь молю тебя: открой мне горные ворота!

Восхитила скорпиона-мужчину отвага Гильгамеша, его верность памяти друга, и перестал он пугать героя дорожными страхами.

– Иди, Гильгамеш, – сказал ему скорпион-мужчина, – трудным будет твой путь, но горы Машу ты миновать сумеешь, и пройти леса и горы хватит у тебя отваги. Верю я, что ждет тебя удача, и назад возвратишься ты благополучно! Так иди же! Открыты для тебя горные ворота!

И ворота тут же распахнулись, и Гильгамеш вступил во мрак кромешный. Ощупью двинулся он в темноте дорогой, по которой каждый день проходил Уту-Шамаш; двинулся туда, куда вел его ход. На пути его невыносимую жару, что обжигала кожу, сменял страшный холод, дрожью отзывавшийся в его теле.

Первые десять верст уже прошел он, а вокруг него все та же тьма густая и не видно света; ни впереди себя, ни сзади не различал он дороги. И вот уже двадцать верст осталось позади, а света вокруг себя он по-прежнему не видел. И на третьем десятке верст – все то же. Страх тогда объял Гильгамеша, и он вспять обратился. Но, пройдя назад версту, он с духом собрался, и снова вперед зашагал герой.

Много верст прошел он в густой темноте на ощупь, не видя дороги. Временами он останавливался, прислушиваясь к мраку и всматриваясь в него, но полная темнота и мертвая тишина его окружали. И вот свежесть в воздухе он почуял, и лица его коснулось дыхание ветра, темнота же вокруг него все еще была густой и непроглядной. А когда уже сотни верст его пути позади остались, он почувствовал, что выход уже близок. Вскоре появились проблески света, а затем конец темного хода показался.

Вышел Гильгамеш наружу и увидел чудо чудное: перед ним был сад сердоликовых деревьев. Драгоценные сердолики на них висели гроздьями, обрамленные лазуритовыми листьями. От вида этой красоты несказанной радостью и весельем наполнилось сердце Гильгамеша впервые за время его трудных странствий.

Пошел Гильгамеш вперед, по пути любуясь этим садом, и вскоре оказался на берегу великого Океана, что всю твердь земную окружает. И на самом краю суши, у кромки воды, прекрасный дворец он увидел.