Пролог (стр. 5 )

Встреча Гильгамеша с бессмертным Утнапишти

Во дворце, стоящем на краю морской пучины, жила Сидури, богиня-виночерпий. По своим праздникам боги у нее собирались, и она их вином и брагой угощала. Для этого боги дали ей кувшин и золотую чашу. Было у богини Сидури и волшебное покрывало. Накинув его себе на плечи, становилась она незримой для людей.

Издали заметила она приближавшегося к ее дворцу Гильгамеша. Увидела, что он покрыт пылью и одет в истрепанную звериную шкуру, и не почувствовала, что плоть богов таится в его теле, а сама себе сказала: «Наверное, это убийца буйный, свирепый разбойник! Куда же стремится он в своем безумии, мир людей покинув?» И в страхе она плотно закрыла дворцовые двери, заложив их изнутри засовом.

Грохот закрывающегося засова Гильгамеш услышал, и, подняв голову, обратился к Сидури, стоявшей у дворцового окна:

– Эй, хозяйка! – говорит он. – Чего ты испугалась, зачем затворила дверь и засов заложила? Плоть богов ты не распознала в моем теле? Вот сейчас ударю я в дверь, разобью засовы и тяжелые медные створы. Отворяй сама их, если хочешь, чтоб они были целы!

Не спешит Сидури открывать двери, и только гнев вызвали у нее угрозы Гильгамеша. Из окна дворца говорит она потомку богов такие речи:

– Кто ты такой? И почему ты ходишь этими путями, которыми не ходил никто из смертных? Как оказался ты у моего дворца, где свои пиры проводят боги? Как ты смог сюда добраться через бурное море? Зачем ты пришел и куда собираешься идти дальше? Хочу узнать я.

– Я Гильгамеш, убивший стража кедрового леса свирепого Хуваву, – ей герой отвечает. – Затем быка я сразил, что спустился с неба, а по пути сюда львов перебил на перевалах горных!

Не поверила ему Сидури – не похож он был сейчас на героя, и она продолжила свои вопросы:

– Если ты Гильгамеш, убивший стража кедрового леса, если ты погубил быка, что спустился с неба, и перебил львов на перевалах горных, то почему щеки твои впали, почему голова твоя поникла, почему лицо твое увяло, почему печально твое сердце и тоска заполонила твою душу? Ты похож не на бойца и героя, а на странника, дальними путями идущего, которому жара и стужа на дорогах лицо опалили, – на того, кто марева ищет впустую, по степи блуждая!

И отвечает Гильгамеш хозяйке дворца Сидури такими словами:

– Как не впасть моим щекам, как голове не поникнуть? Как не быть моему сердцу печальным, как лицу моему не увянуть, как тоске глухой не овладеть моей душою? Как на бездомного странника не быть мне похожим – на того, кто за маревом гонится с челом, обожженным жарою и стужей? Ведь друг мой, Энкиду, младшим братом мне бывший, преследовавший онагров горных и пантер пустыни, герой, с которым мы вместе шли в походы, поднимались в горы, дошли до лесов кедровых и убили их стража – свирепого Хуваву, а потом сошедшего с небес быка погубили; друг, которого так любил я, с которым все свои труды делил я, зарыт теперь в землю сырую и стал глиной. Постигла его судьба человека – сразила его болезнь в его же постели. Дни и ночи я над ним плакал, не предавая его могиле. Все надеялся я, а вдруг встанет он и ответит на мои призывы! Семь ночей и семь дней провел я рядом с его телом, пока в нос его не проникли черви. Так воочию смерть я увидел. Устрашился я земного своего удела – того пути людского, что неотвратимо завершится смертью! И, одевши шкуру, я покинул город. Словно разбойник, я бродил по пустыне. Мысль об усопшем герое мне покоя не давала. Уходил я все дальше и дальше, но от этого легче не стало: не покидали меня думы об Энкиду, о моем любимом друге, – он был полон жизни, а землею стал, и в судьбе его я свою увидел – разве я так не лягу, чтоб вовеки уже не подняться? И теперь пред тобою стою я, пред чертогом, где боги пируют! Здесь я встретил тебя, богиня Сидури, от тебя жду ответа, что делать, чтоб от смерти уйти мне и стать бессмертным?

Пожалела Сидури Гильгамеша, и, как мать, она ему вещает:

– Гильгамеш, герой мой, куда ты стремишься? Вечной жизни ты нигде найти не сможешь. Когда боги создавали человека, смерть они ему определили, жизнь же вечную себе оставив. Ты же, Гильгамеш, ешь и пей, будь ты весел светлым днем и темной ночью. Каждый день пусть будет тебе праздник, проводи его в играх и плясках. И пусть будут белыми твои одежды, чистыми будут волосы и тело, омытые водой благоуханной. Радуйся, когда в твоей руке лежит рука ребенка, а своими объятиями радуй супругу долгими ночами. Во всем этом – доля и счастье человека!

Не утешил Гильгамеша ответ богини, и решил он свой путь продолжить дальше, чтоб найти бессмертного Утнапишти.

– Не по сердцу мне твои сладкие речи, – говорит герой в ответ Сидури. – И не буду я с тобою спорить о жизни и смерти. Укажи мне лучше дорогу к Утнапишти. Расскажи мне, как найти его и каков его облик. Если можно будет, переправлюсь к нему морем, если нет, то побегу пустыней!

Отвечает ему Сидури, дворца хозяйка:

– Никогда, Гильгамеш, через море переправы здесь не бывало, и никто из бывавших тут издревле не сумел ступить на тот берег. Только Уту-Шамаш светлый каждый день проносится туда над морем, и никому, кроме него, такое не под силу. Ох, как трудна эта переправа, как тяжела морская дорога – глубоки слишком смерти воды, что ее преграждают. Если ты, Гильгамеш, выйдешь в море и достигнешь вод смерти, скажи мне, что тогда делать будешь?

Вот что я тебе скажу, Гильгамеш, герой мой, есть в этих краях некий Уршанаби. У него есть чудо-амулеты, ими он ловит змея, затем запрягает его в свою лодку, как на суше – коня в колесницу. И несет его змей через море. Уршанаби – корабельщик Утнапишти. Разыщи его и с ним повидайся. Если сумеешь его уговорить, он тебя через море переправит, если не сумеешь, то лучше в свой Урук огражденный сразу возвращайся!

Эти речи Сидури вселили в Гильгамеша надежду на то, что он сумеет достичь своей цели, и, как только прозвучали последние слова хозяйки дворца, он схватил одной рукой свой боевой топор, взял в другую кинжал свой и углубился в лес, подходивший прямо к берегу моря. Беспричинная ярость внезапно ослепила героя. Словно стрела, пролетел он между деревьями, и в их чаще нашел и разбил заговоренные амулеты, и своими руками задушил волшебного змея. На все это ушло у него несколько мгновений, и, когда он насытился своим буйством, ярость, бушевавшая в его груди, улеглась, и дальше он двинулся спокойно. «Вот нет уже ни амулетов, ни змея, а никакой лодки я так и не нашел, и лодочника я не встретил. Как же одолею я воды смерти, как переправлюсь через широкое море?» – думал он, по лесу шагая.

Через некоторое время лесные тропы вывели его на берег полноводной реки, и там он, наконец, увидел Уршанаби, плывшего в лодке по ее водам. Закричал Гильгамеш корабельщику:

– Я – Гильгамеш, таково мое имя! Я пришел из огражденного Урука. Пересек я степи и пустыни, реки и горы. Путь прошел я от восхода до заката ослепительного солнца, прежде чем сюда добраться!

Услышал крик героя Уршанаби, и из лодки своей спрашивает Гильгамеша:

– Почему твои щеки впали? Почему голова поникла? Почему на лице твоем печать печали, что терзает твое сердце, и о чем душа твоя тоскует? Почему ты выглядишь, как странник, с ликом, опаленным стужей и жарою? Может, миражи пустынь тебя манили и блуждал ты по степям без цели? Не похож ты, пришелец, на героя!

Отвечает Гильгамеш Уршанаби:

– Как не впасть моим щекам, голове не поникнуть, как мне защитить от печали свое сердце и от тоски свою душу, как защитить чело свое от жара и стужи на дальних дорогах, чтобы странникам степей не быть подобным, что гонятся за миражами в пустынях, если младший брат мой, ловец онагров горных и пантер пустыни, с кем мы вместе ходили в дальние походы, поднимались в горы, победили Хуваву, небесного быка одолели, убивали львов на горных перевалах, друг мой Энкиду, которого любил я, с ним мы все свои труды и радости делили, – стал теперь сам добычей смерти!

Дни и ночи над ним я плакал. Призывал я его в мир живых вернуться, жил надеждой, что подымется он на мой голос со смертного одра. Но семь дней, семь ночей миновали, и угасли навсегда мои надежды. На глазах моих его постигло тление! Устрашился я тогда вида смерти. Если смерть не щадит героев, то и меня та же судьба ожидает. Я представил себя на смертном одре, ощутил неотвратимость тления и бежал из города в пустыню. И бродил я в степи, как разбойник, и на дальних земных дорогах мысли о судьбе моего друга Энкиду, мысли о собственной судьбе моей не дают мне покоя. Друг мой любимый стал землею! И не суждено ли и мне лечь с ним рядом, чтоб во веки веков уже не подняться?

Выслушал героя Уршанаби и в ответ ему говорит такие речи:

– Мне понятно, Гильгамеш, твое горе. Смерть любимого друга – тяжелая утрата. Тяжко думать и о том, что все мы смертны! Но чего же ты теперь от меня хочешь?

– Я ищу теперь дорогу к Утнапишти, – отвечает Гильгамеш Уршанаби, – и хочу от тебя услышать, где лежит и каков он – путь к царю Шуруппака. Расскажи мне обо всем без утайки. Расскажи и о самом Утнапишти: каков облик его и как его я узнаю? Я готов переправиться морем, я готов пересечь пустыни, чтоб достичь своей цели непременно!

Задумался Уршанаби над словами Гильгамеша. Долго он молчал, а потом говорит герою:

– Ты сам, Гильгамеш, себе путь отрезал: ты разбил волшебные амулеты. Уничтожил змея. Потрудиться теперь тебе придется: возьми в руки свой боевой топор, подними его, углубись с ним в лес, наруби сто двадцать шестов по пятнадцати сажен длиной, осмоли их, вырежь лопасти и принеси их ко мне в лодку.

Гильгамеш так стремился к встрече с Утнапишти, что наказ этот корабельщику не пришлось повторять дважды.

Лишь умолкли слова Уршанаби, поднял он свой боевой топор одною рукой, а другою выхватил кинжал свой. В лес он ринулся и рубить шесты стал там сразу. На сто двадцать шестов по пятнадцати сажен он немного времени потратил. Нарубил их, осмолил их, как надо, и на каждом лопасти сделал, а потом принес их к Уршанаби. Погрузили они шесты эти в лодку, а затем вошли в нее сами и, от берега оттолкнувшись, вниз по реке поплыли.

Путь в шесть недель они в три дня совершили и на четвертый день в устье реки оказались. Там река кончалась, и перед ними были морские воды смерти. Здесь сошел на берег Уршанаби, и напутствовал он Гильгамеша:

– Отстранись от борта, Гильгамеш, в руки шест возьми и следи, чтоб вод смерти рукою не коснуться. Оттолкнись от дна одним шестом сначала раз, другой и третий, а когда сломается он, – новый шест возьми в руки. Так один за другим шесты меняя, доплывешь ты в лодке до обители Утнапишти!

Так и сделал герой и уплыл далеко в море, но вот незадача: сто двадцатый шест у него сломался. Кончились шесты у Гильгамеша, а берег не видно ни впереди ни сзади. Развязал тогда Гильгамеш свой пояс, скинул он с себя всю одежду, развернул ее и, как парус, в руках своих поднял. Ветер сразу наполнил ее силой, и помчалась дальше лодка, на волнах качаясь.

Впереди, наконец, земля показалась. Там на берегу морском стоит Утнапишти. Издали заметил он лодку, но корабельщика своего в ней не увидел. Он не может понять, что случилось, и в растерянности говорит сам с собою:

– Где же чудо-амулеты, где мой змей, как могла без них ладья переплыть это бурное море? Почему не мой человек правит ею? Кто же он и где ладьи хозяин? Вот гляжу я на того, кто подходит, справа посмотрю я и слева – человек этот мне неизвестен, и зачем он здесь, понять не могу я. Может, сам мне он скажет, кто он и чего от меня желает?

Вот к берегу приблизилась лодка, и кричит Утнапишти тому, кто ею правит:

– Кто ты, путник? Ответь мне, откуда и зачем ты сюда явился, и куда лежит путь твой, хочу знать я!

Отвечает герой из лодки:

– Гильгамеш я, победивший стража леса кедрового, свирепого Хуваву, и быка сразил я, что спустился с Неба. Перебил я львов на перевалах горных!

Подивился его ответу Утнапишти – не такими он представлял себе героев. Гильгамеша вид его смущает, и задает ему вопросы он в тревоге:

– Если ты герой, то объясни мне, почему так впали твои щеки, почему так голова твоя поникла? Что печалить может сердце героя и какая тоска терзает твою душу? Какая жара и стужа так чело твое опалили, что ты ликом стал страннику подобен, – тому, что за маревом гонится по степям диким? Отвечай мне, не выходя из лодки!

Остановил Гильгамеш свою лодку и, в ней сидя, говорит на берегу стоящему Утнапишти:

– Как не впасть моим щекам и голове моей не поникнуть, лицу моему не увянуть, как сердцу моему не быть печальным, как тоске смертельной не терзать мою душу? Как не быть мне на странника похожим, что за миражами гоняется по пустыне? Ведь мой друг Энкиду, брат мой названый, без устали гнавший онагров горных и пантер пустыни, храбрый воин, с которым мы ходили в походы, поднимались в горы и врагов побеждали; друг, с которым стража кедрового леса, лютого Хуваву, мы убили и быка Небесного одолели; друг, которого так любил я и делил с ним радости и печали, умер на руках моих, ушел безвозвратно. Много дней я над ним плакал, звал его, надеясь, что он встанет! Но все было тщетно. Не поднялся он на мои призывы, и воочию я увидел тление его могучего тела. И тогда испугался я смерти. Я представил себе, что вот так же истлею, и бежал я, как разбойник, в пустыню. Мысль о судьбе людской, постигшей Энкиду, моего друга, ставшего землею, меня не покидала. Думал я, что сам землею стану, если не сумею обрести вечной жизни! И решил разыскать тебя я, Утнапишти, чтоб увидеться с тем, о ком ходит предание!

А дойти до тебя было непросто. Я скитался долго, обошел многие страны, я взбирался на крутые горы, через моря переправлялся. Сладким сном не утолял свои очи, тосковал я, бодрствуя ночами. Убивал я медведей, львов, барсов и тигров, оленей и серн, скот и зверье степное, ел их мясо, а шкурами укрывал свое тело, и сам так стал похож на зверя, что при виде меня Сидури заперла двери. По ее совету я разыскал Уршанаби. С ним вместе заготовил шесты я, просмолив и обмазав их жиром, и поплыли вдвоем по реке полноводной туда мы, где она в море впадает. Уршанаби остался на берегу моря, ну а я переправился через него в лодке, вод смерти рукой не коснувшись. И теперь я достиг своей цели – говорю я с тобой, Утнапишти, и надеюсь, тайну жизни вечной от тебя, в конце концов, узнаю!

Утнапишти отвечает Гильгамешу:

– На две трети – бог ты, Гильгамеш, на одну – человек ты. Плоть богов восстает в твоем теле, понимая, что оно смертно. Но когда отец и мать тебя создали, определили они тебе судьбу человека. И напрасно избежать смерти ты стремишься. Где ты видел что-либо вечное в мире. Разве дома свои мы строим навеки? Разве навеки договоры скреплены печатями? Разве вечно отцовское наследство? Разве навеки ненависть поселяется в сердце? Разве вечно несет река полные воды? И всегда ли в стрекозу превращается личинка? Никому не дано в упор смотреть на Солнце. Мертвый и спящий друг с другом схожи. Сам ты заметил это, когда Энкиду умер. Каждый спящий являет образ смерти, приучая к нему человека. Ни над чем человек не властен, и, когда близок он к смерти, собираются Ануннаки, великие боги и Мамет – та, что судьбы вершит. Человека они вместе судят, смерть или жизнь ему определяя. И над часом смертным у человека нет власти, ибо по воле богов не ведает он дня своего ухода!

Утнапишти рассказывает о Всемирном потопе

Смотрит Гильгамеш на Утнапишти, удивления своего не скрывая.

– Вот гляжу на тебя, Утнапишти, – говорит он царю Шуруппака, – все в тебе обычно: и ростом меня ты не выше, и обликом своим мне подобен. И в привычках своих мы схожи: оба спим на спине лежа. Так скажи мне, как же ты избегаешь дыхания смерти, как в собрание богов ты был принят и как вечную жизнь обрел в нем.

И в ответ бессмертный Утнапишти рассказал Гильгамешу о своей жизни.

– Я открою тебе, Гильгамеш, сокровенную тайну богов, – так он начал рассказ свой долгий. – Моя вотчина – Шуруппак, что стоит на берегу Евфрата. Этот город – красивый и древний, и близки к нему боги. Жил в достатке я там, благополучен был я, уважаем народом, и спокойно было мое сердце. И не заметил я, как пришла беда.

Собрались однажды все боги. Ан великий, отец богов, Энлиль – владыка Ветра, бог войны Нинурта и Нергал-Эннуги, подземных вод хозяин, – меж собою совет держали. Говорили они, что много появилось людей на свете, что сильны люди стали, – совладать с ними очень трудно. И решили они на совете избавить мир от человека, погубить все людское племя. Решили боги, что потоп великий покроет землю, и ни один человек не спасется.

Энлиль, великий бог, взял клятвы с остальных в собрании, что никто из смертных предупрежден не будет. Был там и премудрый Нинигику-Эа, и он тоже со всеми поклялся.

Я всю жизнь молился Нинигику-Эа. Мудрый бог знал мою верность и своего преданного раба во мне видел. Пожелал он спасти меня, но при этом не нарушить клятвы. И вот снится мне, будто в дом мой входит мудрый Нинигику-Эа. Не ко мне он обратился с речью, а при мне со стенами дома моего стал вести беседу, по имени меня не называя: «Пусть хозяин ваш, житель Шуруппака, сын Убар-Туту почтенного, снесет свое жилище и из тростника и досок большой корабль себе построит. Пусть свое богатство не жалеет, к изобилию пусть больше не стремится. О спасении жизни ему теперь думать надо. На корабль свой пусть погрузит все живое. А корабль, что будет им построен, очертанием должен быть четырехугольным с равными длиной и шириною. И укрыт он должен быть кровлей».

Понял я, что это повеление мне предназначалось, а не стенам моего дома, и ответил я владыке Нинигику-Эа:

«Те слова, владыка, что я здесь услышал, открывают мне путь к спасению. Все, что сказано здесь, с почтением я и с точностью исполню, но что скажу я городу и миру – народу моему и его старцам, как я им объясню свои деяния? »

И опять услышал я голос мудрого Нинигику-Эа: меня, раба своего, он поучает:

– А ты речь им такую промолви: «Знаю я, что Энлиль меня ненавидит, и потому решил я ваш город покинуть и уйти из его владений. Я спущусь по полноводному Евфрату. К океану, где властвует Нинигику-Эа! А как только меня здесь не будет, над вами дождь Энлиль прольет обильный, обнаружите вы тайные гнездовья птиц, рыба выплывет из своих убежищ, на земле будет всюду изобильная жатва. Утром будет ливень, а ночью вы своими глазами увидите хлебный дождь!» Так ты скажешь им, и они помогать тебе будут.

И, действительно, едва занялось сияние утра, по зову моему весь народ собрался. Все сказал я им, чему научил меня мудрый Нинигику-Эа, и всех мужей призвал себе на помощь. Стали дружно работать горожане. Разбирали они на доски мой дом и его ограду. Даже дети смолу подносили, взрослые мужи в корзинах несли снаряжение. Очень быстро мы выложили днище, но пять суток ушло на бортов возведение. Три десятины составила площадь днища, а борта – в сто двадцать локтей высотою. Предусмотрел я в нем шесть палуб, которыми разделил его по высоте на семь частей. Потом установил я руль и всю корабельную оснастку. Три меры жира я в печи расплавил и еще три меры смолы влил в него, готовя эту смесь для пропитки судна. А носильщики к тому времени доставили три меры елея, которые пошли на грунтовую промазку. Еще две меры елея спрятал кормчий на случай, если в пути нужда в нем возникнет.

На постройке корабля моего с усердием работали горожане. Для них я каждый день закалывал быков и резал овец, чтобы все были сыты. Соком ягод, пивом, вином народ поил я, как водой речною. А когда корабль был готов, я для всех пир большой устроил. Пировали они, как в день новогодний. Открыл я благовония, умастил свои руки и любовался красотой величественного корабля в час захода Солнца. Тут все, кто был в силе, сдвигать его к воде стали. Подпирали его кольями, подкладывали бревна, и вот уже он коснулся воды, а потом и погрузился в нее на две трети.

И тут я услышал предупреждение Нинигику-Эа, великого бога. Его голос до меня донесся с неба, и только мне были предназначены его речи. «Утром хлынет дождь, – говорил мне мудрый Нинигику-Эа, – каков будет этот хлебный дождь, ты увидишь еще ночью. Поэтому поторопись, взойди на корабль и засмоли его двери».

И нагрузил я корабль всем тем, чем владел, а потом на его палубу поднялись вся моя семья и род мой. Мастеров я пригласил на судно, чтобы не забылась рукотворная красота на этом свете. Взял с собой я также скот и зверье степное, чтоб не пустовали долы, если воды когда-нибудь схлынут.

И когда корабль уже был полон, среди ночи хлебный дождь пошел, а к утру он обернулся ливнем. Плотным слоем землю вода покрыла, стали реками улицы Шуруппака. Я взбежал на корабль, засмолил его двери изнутри, а корабельщик Пузур-Амурри хорошо просмолил их снаружи. Я хотел, чтобы Пузур-Амурри был на корабле с нами, но он решил в Шуруппаке остаться. Потрудился он на славу при постройке судна, и за это я ему отдал во владение свой дворец городской и все добро, что в нем находилось, но вряд ли он имел от моего дара пользу.

А когда наступило утро, на краю небес появилась черная туча. Ее приближение сопровождалось ужасным громом – это бог бури Ишкур-Адду бушевал в ее середине. А перед нею шли божества Шуллат и Ханиш – верные спутники, помощники бога-громовержца. Идут они, гонцы его, горами и равнинами, и трепещет перед ними все живое. За ними, повергая столбы и деревья, двигался Эрагаль, бог смерти. Дальше шел Нинурта, разметая мосты и гати. Подняли свои факелы Ануннаки, чтобы их лучами зажечь всю землю. Из-за грозного Ишкур-Адду потемнело небо, не осталось на нем даже пятнышка светлого: среди дня тьма на землю спустилась. А потом земля раскололась, как чаша, и к концу первого дня налетел южный ветер, буйствовал он и в горах, и в долинах. Некуда было людям деться – везде настигал он их, как в бою неприятель, преследовал и добивал слабых. Не видят люди один другого, и вот уже и с небес не видать людей.

И тогда устрашились боги того, что они на земле допустили. Напугал их потоп, и, чтоб его не видеть, поднялись они высоко на Небо к отцу своему Ану. Прижались они к нему, как псы замерзшие, плотным кольцом они его окружили. А Инанна-Иштар кричит, как роженица в муках, и никто на свете не узнал бы в этом крике госпожи прекрасный глас: «Пусть бы день тот обратился в глину, когда в совете богов я решила злое. Как могла пойти я на этот сговор, как могла с богами согласиться, обрекая моих людей на гибель? Для того ль по моей воле рождаются люди, чтобы ими, как рыбами, наполняли море?!» От горьких слов ее заплакали даже Ануннаки, и все боги притихли, печаль их охватила. Тесно прижались они друг к другу, пересохли их губы, а ураган на земле бушует.

Шесть дней и семь ночей бесчинствовал свирепый южный ветер, и потопом он накрыл всю сушу без остатка. Лишь на седьмой день ветер прекратился, буря стала затихать, и потоп терял свою силу. Успокоилось море, перестало качать мой корабль и бить его волнами. Я открыл отдушину, мягкие лучи света на лицо мое упали. Я взглянул на море – тишь и гладь на море царили, но живых людей на земле не осталось – человечество сделалось глиной!

Плоскими, как крыша, я увидел водные просторы, простиравшиеся до самого горизонта. Вышел я на верхнюю палубу, стал на колени, помолился богам, а потом тут же сел и заплакал. Сквозь слезы я смотрел по сторонам, высматривая сушу в открытом море. Проходили дни, и, наконец, я увидел поднимавшийся из воды остров. В ста верстах от нас он находился, и, когда подплыли мы к нему, оказалось, что это вершина горы Ницир.

Пристали мы к этому острову, и корабль мой перестал на волнах качаться. И день, и два, и шесть дней прошло, а корабль мой все стоял на причале. А когда наступил седьмой день, вынес я на верхнюю палубу голубя и отпустил его. Улетел голубь, но прошло время, и он назад вернулся, не найдя в мире сухого места. Тогда вынес я ласточку, и в небо она улетела. Однако вскоре и она на корабль вернулась. На другой день я вынес ворона, отпустил его на волю. Не вернулся он. С высоты увидела птица, как из моря показалась суша, и на ней осталась. И тогда принес богам я жертву – совершил воскурение. Поставил я семь курильниц, наломал я мирта, тростника и кедра, их ветвями и стеблями заполнил жертвенные чаши и поджег эти пахучие смеси. Боги почуяли благоухание ароматного дыма и, как мухи, к жертвеннику собрались.

А когда прибыла богиня-мать, Инанна-Иштар, то взяла она в руки большое ожерелье, подаренное ей на радость великим Аном. Подняла она его, чтобы всем было видно, и обратилась к богам с такими речами:

– О боги! Вот лазурные камни – я ношу их на своей шее, никогда о них не забывая. Так и черные дни потопа навсегда я запомню. Во веки веков я их не забуду! Подходите же, боги, к этой жертве Утнапишти, подходите все, кроме Энлиля. Недостоин Энлиль этой жертвы, ибо он, ни о чем не поразмыслив, этот страшный потоп на земле устроил и рожденных по моей воле людей поголовно обрек на истребление!

Энлиль прибыл на это собрание богов у жертвенника Утнапишти с опозданием, и, увидев корабль, пришел в ярость. Исполнился он гневом на всех богов небесных.

– Какая это душа сумела спастись, – кричал он. – Ни один человек не должен был выжить!

Тут заговорил ранее молчавший Нинурта:

– Все это затеи премудрого Нинигику-Эа, – постоянно он что-то замышляет!

И тогда в разговор этот вмешался сам Нинигику-Эа. Обратился он к Энлилю и молвит:

– Ты, Энлиль, герой и самый мудрый среди нас. Как же ты мог, не поразмыслив как следует, потоп на земле устроить. Если кто-то из людей был грешен, ты бы его за его грехи и покарал бы. Если среди них были бы виноватые в чем-то, наказал бы виноватых за их вину. Если бы ты не затопил бы всю землю, не пострадал бы безгрешный и не был бы наказан безвинный. Если же тебе просто хотелось число людей на земле поубавить, то чем потоп устраивать, напустил бы на них льва, волка или голод. Стало бы их меньше, но земля не была бы разорена. Даже мор жестокий лучше того потопа, который ты устроил! Я же, – продолжал Нинигику-Эа, – никому не выдал тайны богов великих. Я всего лишь самому многомудрому из людей вещий сон послал, и сумел он истолковать его правильно и приготовиться к тому, что его ожидало. А теперь ты скажи ему, чего он должен ждать дальше.

Поднялся Энлиль, взошел на корабль, взял меня за руку и вывел наружу, и жена моя за нами вышла следом. Поставил он меня и ее рядом на колени. И стояли мы, пока к нашим лбам не прикоснулся владыка-Ветер, и благословил нас он своим прикосновением и такими словами:

– Доселе Утнапишти был человеком среди людей, а отныне он будет нам, богам, подобен. Пусть теперь живет Утнапишти при устье рек в уединении, чтобы не было другим людям соблазна добиваться на земле жизни вечной.

Увели меня боги от людей подальше. В устье реки меня поселили, и ты первый из людей, кого мы с тех пор видели.

Так закончил свой рассказ Утнапишти.

С большим вниманием, стараясь не пропустить ни единого слова, выслушал Гильгамеш все то, о чем ему поведал Утнапишти, и в душе его ожила надежда, что и ему по воле богов может быть даровано бессмертие.

– Может быть, и я смогу заслужить милость богов, и они наградят меня вечной жизнью? – спросил он.

Но Утнапишти охладил его пыл:

– Не один ты угождал небесным владыкам, но, кроме меня и моей жены, никто не стал бессмертным по их воле. Да и подумай сам, соберутся ли ради тебя на совет великие боги? Говорил же я тебе, что сон и смерть схожи. Попробуй победить сон, не заснув в течение шести дней и семи ночей, и, может быть, тогда ты победишь смерть! – отвечал ему Утнапишти.

И Гильгамеш решился испытать свои силы. Он тут же присел, прислонившись к стене, но как только он вытянул свои усталые ноги, в то же мгновение сон дохнул на него, как мгла пустыни, и смежил ему очи.

Посмотрел на него Утнапишти и говорит жене:

– Посмотри-ка на этого богатыря, что хочет вечной жизни! Только сел и сразу же во сне забылся!

Пожалела бессмертная супруга Утнапишти спящего героя, и просит она мужа:

– А ты прикоснись к нему, и он проснется! Поймет, что борьба за вечность ему не под силу, и тем же путем отправится обратно, выйдет из ворот меж горами Машу и вернется в свой Урук огражденный.

Но Утнапишти с этим планом не согласился. Он хотел, чтобы Гильгамеш сам убедился в том, что бессмертия он никогда не достигнет, поскольку даже против сна не выстоял, и он приказал своей супруге:

– Человек лжив по природе своей, и, проснувшись, он станет уверять нас, что проспал минуту, не больше. Поэтому испекай каждый день по хлебу и клади ему у изголовья, и, кроме того, каждый день прошедший ты тут же на стене отмечай-ка!

Так и сделала бессмертная супруга Утнапишти: каждый день она по хлебу выпекала и укладывала рядом с изголовьем Гильгамеша, делая при этом на стене отметку. Через день первый хлеб развалился, но остался лежать на своем месте, потом и второй треснул. А затем ранние хлеба заплесневели, и у них побелели корки. Пятый зачерствел, и лишь шестой был еще свежим, когда на седьмой день Утнапишти слегка коснулся Гильгамеша, и тот пробудился.

Прогнав сон, Гильгамеш, как и предрекал Утнапишти, сразу же сказал ему и его супруге:

– Одолел меня сон на одно мгновение, и, как только ты, Утнапишти, меня коснулся, пробудился я сейчас же!

Засмеялся Утнапишти и ответил Гильгамешу:

– Это тебе, герой, так показалось. Встань-ка ты и посчитай хлеба, что лежат у твоего изголовья. Посчитай и посмотри, в каком они виде. Ты увидишь, что первый хлеб развалился, второй треснул, заплесневел третий, у четвертого – побелела корка, пятый зачерствел и только шестой, вчера испеченный, еще сохранил свою свежесть. Сколько хлебов – столько ночей и дней проспал ты и лишь на седьмой пробудился. Посмотри еще на стене отметки: в каждый день сна твоего моя жена их наносила!

Понял все Гильгамеш и говорит в печали глубокой:

– Что же мне делать, Утнапишти? Чувствую я, что плоть мою уже одолел Похититель жизней, будто не принадлежит она мне больше! Чувствую я, что в моих покоях только смерть теперь обитает. И везде, куда я взор не брошу, вижу там я смерть свою повсюду.

Выслушал Гильгамеша Утнапишти и ничего ему не ответил, а позвал своего корабельщика Уршанаби и отдал ему такие приказы:

– Ты, Уршанаби, – сказал он, – позабудь на некоторое время о делах своих каждодневных, не ходи на пристань, не занимайся перевозом. Побудь здесь, на этом берегу моря, позаботься о нашем госте. Ты привел его ко мне в рубище одетым, и эти грязные тряпки сковали его в движениях, погубили красоту его тела, скрыв ее от наших взглядов. Так возьми же его с собой, Уршанаби, отведи его к реке умыться. Пусть он выбросит в море облезлые звериные шкуры, что на себе носит, а свое платье добела отмоет. Потом пусть наденет его на себя, свою наготу им прикроет, новой повязкой голову пусть повяжет, и тогда прекрасным он предстанет перед нами. А потом он уйдет своей дорогой, и, пока в пути он будет, пока не дойдет до своего города Урука, облачение это не сносится и будет выглядеть новым!

Уршанаби сделал все, что повелел ему Утнапишти. Он отвел Гильгамеша на реку, где герой смыл с себя пыль и грязь дальних дорог, выстирал и обновил свое платье, а сброшенные им с себя шкуры унесло море. Облачился Гильгамеш в чистое одеяние, повязал голову новой повязкой, и прекрасным и могучим мужем предстал перед Утнапишти и его супругой.

– Вот теперь ты можешь возвращаться в свой город, – сказал ему Утнапишти, – и, когда ты туда прибудешь, одеяние твое еще будет совсем новым казаться!

Гильгамеш, однако, был печален, ибо весь мир пересек он, но не достиг цели желанной. И пришел он к Утнапишти смертным, и уходит, не добившись вечной жизни. Вслед за Уршанаби, молча, шагнул он в лодку, и вот уже ее прибрежная волна качает.

Пожалела Гильгамеша бессмертная супруга Утнапишти, и говорит она мужу:

– Гильгамеш столько прошел, чтобы тебя встретить. Столько он на свой поход сил затратил. Многими днями не ел он, многими ночами не спал. Усталость и сон приходили к нему, но он преодолевал их и шел вперед упрямо. И теперь в свою страну он должен возвратиться. Что же дашь ты ему от себя на память?

А Гильгамеш тем временем уже взял в руки багор и поднял его, чтобы оттолкнуться от берега. Но Утнапишти на берегу поднял руку, чтобы остановить героя, и говорит ему такие речи:

– Гильгамеш, ты столько труда вложил в свои странствия, столько сил потратил, чтобы сюда добраться, и теперь, когда ты в свою страну уходишь, я должен сделать тебе прощальный подарок. Подарком этим пусть будет открытая мною тайна. Это тайна цветка, что растет на дне моря. Шипы на его стеблях, как у розы, руку твою они уколят. Но, если тот цветок ты сорвешь своей рукою, будешь ты вечно молод, и в этом будет твое бессмертие!