Правительственная политика в отношении тяглых сословий в России второй половины XVI – начала XVII в (стр. 2 )

Из делопроизводственных документов одним из наиболее ранних является Боярская книга 1556/57 г. «Боярская книга» – это условное наименование одного из сложнейших источников середины XVI в., данное ему архивистами XVIII в. Как можно считать доказанным, Боярская книга в действительности не принадлежит к числу позднейших боярских списков и книг. и считают ее книгой раздачи денежного жалованья служилым людям государева полка, по форме наиболее близкой к десятням разборного типа[25]. Близким к их мнению была точка зрения , считавшего «Боярскую книгу» «книгой общего смотра служилых людей, произведенного московским правительством в 1556 г. в Серпухове»[26]. Иное мнение высказал , который считал этот источник книгой раздачи денежного жалованья детям боярским, чья очередь на получение кормлений подошла в 1555/56 г. Как показал исследователь, структура Боярской книги соответствует ее предназначению – процедуре раздачи денежного жалованья, и поэтому ее текст разбит на статьи в соответствии с денежными окладами[27].

в обоснование своей точки зрения указал на ряд «слабых мест» в построениях Носова. По его мнению, тот факт, что в «Боярской книге» встречаются упоминания о том, сколько «людей» тот или иной служилый человек должен был выставить «в полк» говорит о том, что записанные в книгу люди были членами этого формирования. Проблема интерпретации выражения «в полк» состоит в том, что любое крупное подразделение русской армии, а не только «государев полк» именовалось таким образом. Второй контраргумент Антонова состоит в том, что «зафиксированная источником динамика процесса распределения кормлений и отметки о выходе территорий из кормленного оборота противоречат мнению Носова» о том, что в книгу были внесены лишь те служилые люди, чья очередь на получение кормлений подошла в 1555/56 г.[28]

Приведенные суждения свидетельствуют о существенных разногласиях в осмыслении текста источника, которые, как нам представляется, все же были если не устранены, то, по крайней мере, объяснены в исследовании Носова. Носов обратил внимание на ряд ремарок в тексте книги, не оставляющих сомнения в ее уникальности и принадлежности к ведомству кормленых дьяков. Носов совершенно справедливо указал, что вопреки мнению Мятлева Боярская книга никак не может быть сопоставлена с десятнями, ибо в отличие от десятен объединяет в одной раздаточной ведомости служилых людей более 30 уездов[29].

Его конечный вывод пока представляется наиболее аргументированным: «Боярская книга 1556 г. не может быть причислена ни к тому, ни к другому типу источников и в ней как бы в потенции мы находим элементы как будущих боярских, так и кормленных книг, а сам она представляет собой в известной мере механическое объединение верстальных десятен и списков на кормленное верстание; перед нами еще не установившийся тип документа, а первый образец освоения московским приказным аппаратом новой и несколько необычной для него сферы деятельности»[30]. Понимание Боярской книги как результата деятельности кормленных дьяков в период отсутствия четвертных приказов снимает многие вопросы исследователей, стремившихся отнести этот источник к одному из известных типов документов.

Второй разряд делопроизводственных материалов, составивших источниковую базу диссертации – документы земского делопроизводства в коллекциях монастырских актов. В своем выступлении на защите диссертации говорил: «Автор был лишен возможности воспользоваться документами архивов местных земских и приказных изб XVI в., ибо они утрачены»[31]. К настоящему времени ясно, что выдающийся знаток русских феодальных архивов поспешил со своим заключением: в настоящей диссертации в научный оборот вводятся две небольших, но представительных коллекции монастырских актов, содержащих фрагменты земского делопроизводства[32]. Коллекция из 17 документов псковского Пятницкого с Бродов монастыря представляет первое из этих собраний. Помимо традиционных для такого рода собраний документов (заемные кабалы, порядные записи, указные грамоты, купчие), коллекция содержит уникальные акты: отписи земских денежных сборщиков и сотских, земских даньщиков, засадских старост и других лиц выборного земского управления[33].

Второе собрание уникально и в количественном отношении, и по обстоятельствам его обнаружения в ходе реставрационных работ в церкви Сергия с Залужья в Пскове. Среди источников этого документального клада из 66 актов второй половины XVI–XVII вв. преобладают отписи настоятелей двух монастырей – Сергиевского и Варваринского, а также отписи «приимщиков» и других лиц земской администрации[34]. Таким образом, 83 документа из фондов псковских монастырей позволяют впервые показать особенности функционирования земских органов управления в крупном административном центре России.

В качестве одного из основных источников в диссертации использованы обыскные и отдельные книги Новгородской приказной избы[35]. Источниковедческий анализ обыскных и отдельных книг преследовал своей целью раскрыть структуру и понять логику составителей документов, упоминавших «заповедные годы». Конкретная источниковедческая задача состояла в определении места, занимаемого в структуре книги актом с упоминанием «заповедных лет», и проверкой гипотезы . Этот исследователь определил грамоты как «разрозненные», а употребление в них термина «заповедные годы» считал случайным, поскольку, по его мнению, приказы редко и неохотно пользовались этим термином и чаще всего обходились без него. Опровержение или подтверждение этой гипотезы может повлечь за собой разные интерпретации процесса закрепощения: либо как прикрепления к тяглу на ограниченных территориях путем практических распоряжений, либо как целенаправленной политики, осуществлявшейся на большей части территории страны.

В диссертации был осуществлен пересмотр источниковой базы и создана новая объяснительная модель процесса закрепощения. Упоминания о «заповедных годах» содержатся в трех делопроизводственных книгах, составленных в Новгородской приказной избе. Это сложные по составу сборники, состоящие из разнотипных документов, в числе которых отдельные, отписные, отказные и ужиные книги, относящиеся к разным пятинам Новгородской земли. Входящие в состав этих сборников делопроизводственные книги Деревской пятины составлялись с октября 1584 по июль 1585 г., и с ноября 1587 по май 1590 г. по указанию дьяков Новгородской приказной избы Саввы Фролова и Семена Емельянова.

По результатам обысков и отделов дьячки погостских церквей составляли запись обыскных речей или отдельную выпись. Большая часть этих документов – 43 акта поместного права – были выписаны выборными губными старостами Деревской пятины и . В изученных нами книгах Деревской пятины содержатся 64 таких записи: 70 обыскных, 35 отдельных и 3 дозорных. , и обнаружили в трех вышеперечисленных книгах и опубликовали 10 документов с упоминанием «заповедных лет».

При исследовании сборника № 000 нами была обнаружена еще одна «обыскная выпись», составленная 11 апреля 1588 г. во время обыска в Березовском ряду о сбежавших «в заповедные годы» крестьянах И. Непейцына[36]. Таким образом, на самом деле «заповедные годы» упоминаются в 11 новгородских документах. Как показано в диссертации, материалы обысков о крестьянах Кропоткина, Непейцына и Пестрикова предназначались для суда и по проведении обыска использовались в судебных слушаниях в Новгороде весной 1588 и зимой 1589–1590 гг.

Сохранившиеся обыскные книги губных старост с упоминанием «заповедных лет» являются копиями, или противнями с обыскных речей. «Речи» оперативно отправляли в Новгород для судебных слушаний с ямщиком или самим заинтересованным помещиком, а «книги» находились на стану в Едрове до истечения календарного года. Но дела о беглых крестьянах , И. Непейцына и Т. Пестрикова, видимо, безвозвратно утрачены. А материалы обысков в книгах губных старост являются самостоятельным документальным комплексом, полно отражающим деятельность Мусина и Бункова. Таким образом, в результате источниковедческого исследования удалось заново интерпретировать источники, что позволило предложить новые объяснительные модели процесса закрепощения.

Исследование документальной базы работы основано на применении всего арсенала методов, разработанных в европейском и российском источниковедении: классификации, сплошной обработки информации, хронологического и диахронического сопоставления. Поиск и введение в научный оборот новых источников осуществлялось на основе методов архивной эвристики. Все вышеназванные методы позволили осмыслить процесс отражения в памятниках права эволюции в положении тяглого населения, показать специфику отражения положения социальных групп в текстах с разными функциями – кадастрах, законодательных актах, делопроизводственной документации, нарративных источниках. Значительное внимание в диссертации уделено лексике источников, в которой отражаются представления участников исторических событий об обществе, социальной иерархии, власти. При анализе источников рассматриваются такие понятия, как «старожильцы», «заповедные годы», старые места», с помощью которых власть закрепляла в общественном сознании сложившуюся социальную иерархию.

В главе II «ТЯГЛОЕ НАСЕЛЕНИЕ В СОЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЕ РОССИИ СЕРЕДИНЫ XVI в.» показаны ключевые структуры аграрного социума, порождавшие новые отношения зависимости. На этом материале продемонстрированы столкновения государственных, земских и частновладельческих интересов, вылившиеся в преобразования середины XVI в.

Проблема предыстории закрепощения тесно связана с правом перехода крестьян, которое исследовано в параграфе 2.1. «Крестьянский отказ и поряд: социальные отношения в русской деревне XV–XVI вв.» Крестьянский отказ принадлежал к числу институтов обычного права, и как таковой использовался в течение всего периода существования сельской общины в различных формах, но впервые упоминается в источниках только в середине XVI в. Указные грамоты великого московского и удельного белозерского князя трактовали спорные вопросы переходов крестьян: их время и условия. В советской исторической литературе эти акты зачастую истолковывались в контексте закрепостительных мероприятий княжеских «правительств», осуществлявшихся в процессе решения «крестьянского вопроса». Цель исследования состоит в поиске определенных закономерностей в происхождении подобных документов. В связи с этим необходимо решить две задачи: во-первых, исследовать состояние землевладения и статус владений, получивших грамоты и, во-вторых, изучить характер действия указных грамот и других княжеских актов.

Осуществленный в диссертации анализ этих документов показал, что все четыре акта о крестьянских переходах, выданных великим московским князем, относятся к владениям либо в недавнем прошлом имевшим статус слободы, либо находившимся в уездах, насыщенных колонизуемыми землями, где интенсивно ставились слободы. Внутренней жизнью слободы, в том числе правом принимать или не принимать тяглецов, распоряжались ответственные налогоплательщики. Именно их интересы затрагивала проблема ухода льготчиков и новоприходцев. Таким образом, великокняжеские пожалования права вывода тяглецов или запрета их перехода было связано в первую очередь с отношениями в сфере фиска. Можно ли рассматривать право вывода тяглецов, жалуемое князем монастырю или слободе как свидетельство прикрепления крестьян и жителей промысловых слобод?

Если бы удалось доказать, что бежецкая и углицкая грамоты 1455–1462 гг. сохраняли свое действие, например, до принятия Судебника 1497 г., это было бы равнозначно признанию факта частичного закрепощения вотчинных крестьян. Однако привлеченный в диссертации наличный материал свидетельствует о том, что такого рода запреты носили временный характер, и прекращали свое действие после нового описания. В частности, указные грамоты, выданные в последние годы правления Василия II, сохраняли действие до описания 1460-х гг., которое должны были провести сыновья великого князя согласно его духовной.

Проблема законодательного оформления права крестьянских переходов рассматривается в параграфе 2.2. «Крестьянские переходы по Судебникам». В диссертации раскрывается важная проблема крестьянских переходов, подвергшихся правовому регулированию в Судебниках в конце XV – первой половине XVI в. В исторической науке (, , ) разнообразные аспекты этой проблемы (выплата пожилого и его дифференцированный размер) рассматривались, как правило, в контексте отношений между крестьянином и вотчинником. Однако понятие Судебников «отказ из волости» можно понимать и как переход крестьянина из одной административной единицы в другую, и как уход из волости дворцовой или черносошной. В диссертации приведены аргументы в пользу второго варианта прочтения текста. Стоящий в ст. 57 и 88 на первом месте оборот «из волости» недвусмысленно свидетельствует о том, что законодатель имел в виду в первую очередь интересы государства, контролировавшего в первой половине XVI в. огромный фонд дворцовых, оброчных и черносошных земель.

Очевидно, что крестьяне уходили не только от землевладельцев, но и из черносошных и дворцовых волостей, и процедура отказа распространялась на все категории крестьян. Отказ крестьян в середине XVI в. проходил двумя способами: в то время как интересы черных крестьян представляли выбранные волостью «отказщики», помещики отказывали черных крестьян самостоятельно. Очевидно, что и пожилое уходившие крестьяне платили в одном случае черной волости «в столец», в другом случае – землевладельцу. Закон о Юрьевом дне нужно рассматривать в контексте противостояния черносошных волостей и феодалов. Такой подход позволяет иначе интерпретировать природу пожилого.

Поскольку черносошные крестьяне не несли феодальных повинностей, ясно, что сопоставление величины повинностей крестьян в пользу землевладельцев в денежном выражении и пожилого не позволяет раскрыть его происхождение. Крестьян владельческих и черносошных объединяли лишь их обязанности по отношению к государству, и именно в фискальной политике последнего целесообразно искать источник происхождения интересующей нас нормы. В диссертации осуществлено сопоставление объема государственных налогов, приходившихся на рубеже XV–XVI вв. на крестьянский двор, с размерами пожилого. Сумма пожилого в 2,5 – 5 раз превышала размер тягла в денежном выражении, и, таким образом, пожилое полностью покрывало все траты, которые волость или землевладелец несли для выполнения тягла.

В исследовании предложено также объяснение дифференцированного размера пожилого, зависящего от места и срока проживания крестьянина; доказывается гипотеза о происхождении четырехлетнего срока выплаты пожилого из порядка землепользования, характерного для трехпольной системы, и норм обычного права. Введение пожилого как обязательной компенсации волости или землевладельцу за ушедшего тяглеца стало особенно актуальным в конце XV в., когда почти полностью прекратились земельные пожалования монастырям и предоставление податных льгот землевладельцам. С ликвидацией податного иммунитета и изменениями в слободском праве партикулярное феодальное право стало трансформироваться в общегосударственное. Частные распоряжения князей уступили место общегосударственному праву крестьянского отказа и поряда, отразившемуся в Судебниках.

Проблема формирования сословия посадских людей изучена в параграфе 2.3. «Посадские люди в первой половине XVI в. и право перехода тяглых людей». С целью изучения этого вопроса в диссертации, во-первых, рассмотрена эволюция правового положения княжеских «служебных» людей и жителей государевых слобод, а, во-вторых, подвергнуты анализу источники, свидетельствующие об изменении правового положения населения бывших вечевых городов. Показано, что процесс распада «служебной организации» происходил путем выдачи промысловым слободам бобровников, рыболовов уставных грамот наместничьего управления, уравнивавших их права с правами посадского населения. Положение «черных людей» бывших вечевых городов также было унифицировано с положением посадского населения Северо-восточной Руси путем ликвидации их права собственности на дворовые и пригородные земельные участки с конфискацией документов на право владения землей «в одерень» и переводом в категорию оброчных земель.

Эти изменения в положении посадских людей, однако, не привели к ущемлению для них права переходов. В исторической науке первой половины XX в. высказывались суждения о том, что во второй половине XVI в. тяглые люди рассматривались как «крепкие тяглу» и не пользовались правом перехода. В диссертации рассмотрены аргументы, опровергающие это концептуальное построение. Судебник 1550 г. не прикреплял посадских людей к тяглу; и в ст. 91 Судебника, и в гл. 98 Стоглава норма права о сведении тяглецов с монастырских слобод была вектором однонаправленного действия. В диссертации раскрыт генезис предписаний Мало-Пинежской и Важской уставных грамот о свозе тяглецов из-за монастырей; установившийся порядок объясняется гомогенным характером земских учреждений, созданных на Пинеге и Ваге по уставным грамотам 1552 г.

Отсутствие служилого землевладения в Поморье имело своим следствием то, что черносошные земли не были отделены в фискальном отношении от монастырских земель, составляя единый податной округ. Земские власти Мало-Пинежской волости и Важского уезда постарались закрепить в грамотах норму Судебника о свозе тяглецов, и даже добились расширительного толкования ст. 91, распространив ее действие на черных крестьян, составлявших единую «кость» с посадскими людьми. Таким образом, объясняется парадокс законодательства 1550-х гг., предписывавшего ограничения в переходах исключительно для посадских людей и черносошных крестьян.

Состояние архаичной для середины XVI в. системы кормлений рассматривается в параграфе 2.4. «Институт наместников накануне земской реформы». В современной историографии институт наместников и волостелей справедливо рассматривается как архаичная для середины XVI в. система управления, однако вопрос о том, насколько она была жизнеспособна, спорен. Не вполне проясненными до настоящего времени являются следующие аспекты проблемы: на каких территориях были распространены кормления с боярским судом, был ли институт наместников единственной формой управления на местах, в чем состояло существо постановлений Земского собора 27–28 февраля 1549 г. о судебной компетенции наместников. Взаимоисключающие суждения высказывались исследователями во многом потому, что институт наместников изучался вне связи с такими важными явлениями, как формирование дворянского сословия, изменения в фискальной политике, эволюция холопства, оформление приказного аппарата.

Продвижение в исследовании проблемы возможно, если исследовать институт кормлений не изолированно, а как элемент социально-политической системы. Исследование показало, что уже в первой половине XVI в. традиционная система кормлений подвергалась трансформации, связанной с коммутацией кормов. Введенная в научный оборот указная грамота Ивана III предоставила недостающие факты для анализа административно-хозяйственной деятельности наместников.

С принятием Судебника 1550 г. компетенция кормленщиков была ограничена в ст. 64, но существо этого ограничения до настоящего времени является предметом дискуссии. Большинство исследователей предполагали, что дети боярские были выведены из подсудности наместников. В диссертации изучены иммунитетные грамоты служилым людям на их поместья в северо-западных, западных и приуральских уездах, выданные в конце XV – первой половине XVI в. Они составлялись по особому формуляру, отличавшемуся от формуляра грамот, выдававшихся служилым людям Замосковного края. Поскольку волостели и наместники бывших новгородско-псковских земель обладали правом боярского суда, они должны были обладать расширенной компетенцией в сфере суда и над местными служилыми людьми.

Кормленщики правили в районах, где московская власть не имела глубоких корней и, в сущности, являлись главными доверенными лицами великого князя. Поэтому несудимые жалованные грамоты служилых людей этих территорий содержали существенные изъятия из общероссийского иммунитетного права, передавая суд над детьми боярскими в руки наместников. В сущности, к помещикам окраинных уездов перешла лишь судебная власть над их крестьянами, что, конечно, было немаловажно для установления вотчинного режима. Но личный судебный иммунитет служилые люди этих территорий не получили, причем можно предположить, что в составе поместного дворянства России удельный вес служилых людей, лишенных судебного иммунитета, был немалым.

Значение ст. 64 Судебника 1550 г. как раз и заключалось в снятии этого противоречия и уравнении детей боярских всех городов и уездов в судебных правах. «Вопчие» грамоты должны были ликвидировать разнобой в личных грамотах служилых людей «разных городов». Правительство сделало решительный шаг в преодолении региональных различий, и служилые люди были выведены из-под судебной власти наместников. В унификации правовых норм и создании единого правового пространства на территории страны и состояла одна из главных задач Судебника 1550 г.

Объяснение загадочных формулировок ст. 64. содержится в тексте Рыльской уставной грамоты 1549 г., которая предполагала подсудность детей боярских наместнику отнюдь не только в разбойных делах, но и в гражданских исках и мелких уголовных правонарушениях. Служилые люди получили довольно существенную привилегию, избавившую их от необходимости выходить по таким делам на судебный поединок с тяглыми людьми. Составитель судебника, делая акцент на обороте «детей боярских судити наместником по всем городом», стремился указать на всеобщность новой процессуальной практики, выводившей детей боярских из обязанности участия в поединках с тяглыми людьми.

В середине XVI в. государственный строй России был архаичным, поскольку ему не хватало институциональной связи с населением, отсутствие которой компенсировалось широкими полномочиями кормленщиков. Власть наместников с боярским судом в миниатюре копировала власть государя, усвоив такое ее важное качество как синкретичность – слитность, нерасчлененность административных, судебных и фискальных полномочий. Простираясь над обществом в формах трансцендентного господства (делегирование наместником своих судебных полномочий собственному холопу-тиуну), власть наместника не проникала в толщу тяглых миров.

Глава III диссертационного исследования «ЗЕМСКАЯ РЕФОРМА И ПОЛИТИКА В ОТНОШЕНИИ ПОСАДСКОГО НАСЕЛЕНИЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVI в.» посвящена анализу системы местного управления и ее преобразований. Система местного управления обнажает механизмы связи общества и государства, и при наличии источников легко просматриваются узловые моменты, связывающие такие процессы, как закрепощение, фиск и реорганизацию государственных структур

Задачей параграфа 3.1. «Приговор о кормлениях и службе и вопрос о начале земской реформы» является анализ постановлений Стоглавого собора, земских уставных грамот и летописного «Приговора о кормлениях и службе» в сопоставлении с известными по другим источникам данными о ходе земской реформы. Для понимания генезиса земских уставных грамот и их правовых норм необходимо проанализировать всю совокупность этих документов, обращая сугубое внимание на упоминание в их тексте всяческих «уставных грамот». Здесь мы сталкиваемся с очевидным парадоксом, на котором не фокусировал внимание : в трех ранних земских грамотах 1551–1552 гг. «уставная грамота, как есмя уложили о суде во всей земле» не упоминается. Впервые после Стоглава этот загадочный документ упомянут в уставной грамоте посадским людям Соли Переяславской от 01.01.01 г. Понять сущность упоминаемых в тексте земских грамот «уставных грамот» возможно путем сопоставления синхронных памятников права, и особенно Судебника 1550 г., ст. 60 которого в судных грамотах подвергалась модификации. Вероятно, эта статья, как и другие постановления, предназначалась для использования их земскими судьями в своем суде как совершенно самостоятельно, так и автономно от сохранявшегося в ряде случаев суда наместников.

Содержание земских судных грамот позволяет дать уверенный ответ на вопрос о том, что представляла собой «уставная грамота, как есмя уложили о суде во всей земле». Содержание этого документа невозможно реконструировать по земским грамотам 1551–1552 гг., ибо в них нет достаточного для ведения судебного процесса набора правовых норм, которые ограничены лишь статьями о душегубстве и разбоях. Очевидно, что «уставной грамоты, как есмя уложили о суде во всей земле» в 1552 г. еще не существовало. Упоминавшаяся в Стоглаве «уставная грамота, которой в Казне быти», как писал Ключевский, не подразумевала отмены кормлений и в полном соответствии с Судебником 1550 г. всего лишь вводила земских судебных целовальников в наместничий суд. Однако не позднее 29 апреля 1556 г. была издана вторая «уставная грамота», которая обобщала судебную практику по гражданским делам и неквалифицированным уголовным преступлениям преимущественно для уездов центра и северо-запада страны.

Сформулированные выводы позволяют пересмотреть и такие вопросы, как датировка и сущность «Приговора о кормлениях и службе». В первом фрагменте приговора отразились реалии земской реформы, осуществлявшееся не только на землях черносошного севера, но и центра страны. Можно было бы допустить, что в «Приговоре» идет речь о губной реформе, но этому противоречит контекст сообщения о борьбе с лихими людьми: как было показано ранее, сообщение предваряется рассказом о злоупотреблениях наместников, а непосредственно за ним следует оборот о возложении «оброков» на грады и волости. Все это убеждает в том, что автор «Приговора» излагал содержание именно земской реформы. сопоставление «Приговора о кормлениях и службе» с сохранившимися документальными источниками показало их полное соответствие реалиям 1556–1558 гг.

В принципе, источником первого фрагмента «Повеления» могли стать и уставные грамоты 1552 г., но коль скоро мы констатировали соответствие ему Двинской уставной и Переяславской судной грамот 1556 г., необходимость возводить происхождение «Повеления» к начальному периоду земской реформы отпадает. Полагаем, что сама постановка вопроса о том, является ли летописное изложение «Приговора» свидетельством принятия закона об отмене кормлений царем и Боярской думой в 1555 г., или представляет собой «публицистическое обобщение многочисленных практических мероприятий в этой области» неверна. Мы не исключаем возможность принятия некоего закона с одновременным утверждением уставной грамоты о порядке судопроизводства царем и Боярской думой до 29 апреля 1556 г. Однако этот приговор не мог быть ничем иным, как обобщением практики земской реформы в 1552–1555 гг.

Целью параграфа 3.2. «Ход земской реформы в 1550-х гг.» является исследование так называемой «Боярской книги» 1556/57 г., а также новгородских актов 1555–1556 гг. о кормлениях и переводе на откуп волостей и городов в географическом и хронологическом аспектах. Несмотря на существующее в науке понимание общей картины земской реформы, до настоящего времени спорными являются почти все ее ключевые характеристики, в том числе хронологическая (динамика реформы, ее этапы) и географическая (территориальное распространение откупов). От ответов на эти вопросы зависит и общая оценка преобразований: следует ли считать, что реформа была осуществлена лишь там, где тяглый мир избавился от кормленщика, перейдя на откуп, или мы вправе считать реформой и не столь радикальную реорганизацию земского мира.

Из 45 упомянутых в Боярской книге черных или дворцовых волостей лишь 6 являются волостями черносошного Севера, а из 17 осуществленных в них переводов на откуп к Поморью относятся лишь 4. Абсолютное большинство данных Боярской книги (более 2/3) относится к уездам поместно-вотчинного землевладения, в составе которых в середине XVI в. было немало черносошных волостей и городов с посадами.

Как показано в диссертационном исследовании, формы получения кормлений были разнообразны. Кормленщики Борка Железного Батюшков, Мещерский-Киясов и Волконский «имали» свой корм, видимо, еще до начала реформы. В большинстве случаев, однако, кормленщики получали фиксированные денежные суммы у местного населения или в Казне в процессе осуществления реформы в 1555–1556 гг. Массовый перевод волостей на откуп, начавшийся весной 1555 г., заставал многих служилых людей на кормлении, многих в очереди на получение кормления. Чтобы не ущемлять кормленщиков в праве на получение государева жалованья, дьяки практиковали различные формы его выдачи. Некоторые, как Зачесломский, добирали Петровский корм в Казне; другие, как Отяев, Ступишин и Яропкин «имали» его с местного населения, если перевод волости на откуп затягивался, как это произошло с Малой Пинегой.

Административная практика правительства в Новгороде в декабре 1555 г. не подразумевала ликвидации наместничьего управления. Земская реформа в Новгороде выразилась, видимо, только в увеличении фискальной ответственности посадского мира, поскольку судебными полномочиями купеческие старосты и выборные целовальники были наделены уже в 1518 г. Процесс перевода кормлений на откуп охватил основные регионы страны и хронологически делится на два периода, однако их границы были размыты. В северо-западных землях перевод волостей и посадов на откуп начался осенью 1554 г., и тянулся до начала 1556 г. В центральных уездах реформа в основном была проведена в 1555 г., когда большинство кормленщиков покинули свои присуды, добирая неполученные кормы в Казне. По своему характеру реформа носила в первую очередь фискальный характер, почему и воплощалась в регионах в различных формах, многообразие которых придавало ей устойчивость.

Белым пятном в историографии является функционирование земских учреждений, возникших в стране в ходе земской реформы. В параграфе 3.3. «Земские учреждения в действии: Северо-запад России» проанализированы два комплекса источников, содержащих уникальные сведения о деятельности земской администрации Пскова во второй половине XVI в. Это документы монастыря Сергия с Залужья 1563–1609 гг. и комплекс документов о землевладении и налогообложении монастыря Пятницы из Бродов 1542–1605 гг. К середине XVI в. Псков унаследовал от времен независимости сложную иерархическую систему административного деления, ставшую основой структурных преобразований и в 1540/41, и в 1554–55 гг., и в конце XVI в.

На первом этапе, в 1554–1555 гг. город получил уставную грамоту, аналогичную Устюженской, существенно ограничивавшую власть наместников и вводившую здесь налоговое и судебное самоуправление. С 1 сентября 1555 г. кормления в псковских пригородах были ликвидированы, а реформа самоуправления в них воплотилась в передаче власти выборным земским старостам, делившим судебные и административные полномочия с городовыми приказчиками.

Земские преобразования 1550-х гг. в Пскове обладали определенной спецификой, выражавшейся в сохранении наместников и «больших старост» и не носили завершенного характера. Функции земского самоуправления среднего административного уровня (городские концы и уездные засады) в основном были сосредоточены в налогово-финансовой сфере. Исследование документов 1556–1579 гг. ведет к постановке вопроса о сущности земских преобразований в уездах поместно-вотчинного землевладения. Первоочередной задачей земских структур в Пскове была разверстка и взимание государственных и земских повинностей, именно поэтому низшим должностным лицом земских учреждений стали сотские в городе и «земле».

Если городские сотские возглавляли сотни, совпадавшие с крупными улицами, то сельским сотским естественно соответствует такая низшая административная единица, как губа. Упомянутые в грамоте 1569 г. десятские, скорее всего, представляли деревни или их группы. Выборные земские учреждения сосуществовали с властью наместников, дьяков, городовых приказчиков, чья компетенция в годы Ливонской войны все больше оказывалась связана с нуждами обороны. Вышеизложенные факты свидетельствуют о существовании в Пскове разветвленной системы земского самоуправления, охватывавшей все административные единицы.

Существенно укрепив посад на первом этапе, реформа была продолжена на рубеже XVI–XVII вв. В этот остающийся хронологически неопределенным период произошло объединение сотен, почти совпадавших с улицами, в более крупные территориальные структуры, сохранившие аналогичное название. Кончанская же администрация в лице старост, денежных сборщиков и дьячков была упразднена, или постепенно перестала избираться. Судя по сохранившимся документам 1560-х–1580-х годов, основная функция кончанской администрации состояла в разверстке и сборе налогов. После 1585 г. определение тяглоспособности посадских людей и раскладка повинностей «по животам» перешли в ведение «всего города», то есть общегородской «избы». Термины «всегородная изба» и «всегородные старосты», скорее всего, должны были более четко, чем термин «большие старосты», обозначать новые функции земских органов самоуправления, которые придавали посадской общине качества самоуправляющегося социального института.

Параграф 3.4. «Земские учреждения в действии: Замосковный край, Юг и Поморье» посвящен исследованию системы земского самоуправления на остальной территории страны. По сравнению с северо-западными уездами, от центра страны сохранились лишь фрагментарные данные о наличии здесь выборных органов самоуправления. Привлечение всей совокупности сохранившихся источников дало возможность выявить новые явления, не получившие до сего времени должной оценки в историографии. Ретроспективный анализ летописного изложения царского указа об опричнине показал, что помимо поименованных административных единиц, непосредственно составивших опричную территорию, «кормленый окуп за наместнич доход» на содержание опричнины должны были платить «и иные волости», не вошедшие в ее состав. Обозначение вида повинностей, которые «волости» должны были вносить в опричную четверть («кормленый окуп»), дает ответ на вопрос, какие это были «волости». Очевидно, это были административные единицы, затронутые земской реформой 1551–1556 гг., население которых должно было выплачивать кормленый окуп в качестве компенсации за освобождение от власти наместников.

В результате исследования источников второй половины XVI–начала XVII в. удалось выявить наличие земских учреждений в большинстве административных центров и уездов Замосковного края: Вологде, Белоозере, Ярославле, Бежецком Верхе, Владимире, Суздале, Переяславле Залесском, Рузе, Московском уезде, Галиче, Коломне, Кашине, Вязьме, Малоярославце, Медыни. В то же время, сведения об отмене кормлений в юго-восточных и южных городах и уездах России отличаются неопределенностью. В таких городах, как Балахна, Переяславль Рязанский, Путивль, Новгород-Северский кормления были отменены, но источников, показывающих деятельность выборных земских учреждений, не известно. Видимо, в этом регионе власть кормленщиков была сменена «приказными людьми», в которых следует видеть губных старост.

Третий вариант развития системы земского управления являет собой Поморье, где в отличие от большей части территории страны функционировала разветвленная система уездных и волостных земских учреждений. Однако государство сохраняло свой контроль и над земскими старостами и судьями Поморья, что не позволяет видеть в этом регионе особый, отличный от центра России, вариант социально-политического развития.