Правительственная политика в отношении тяглых сословий в России второй половины XVI – начала XVII в (стр. 3 )

В ходе реформ 1550-х гг. процесс самоуправления в волостях и посадах был бюрократизирован и документирован, что свидетельствовало о начинавшемся переходе к современной системе управления. Процесс складывания земских учреждений в России середины XVI в. был гораздо более сложным, чем это представляется по сохранившемуся материалу. Земские учреждения охватывали гораздо большую территорию, не представленную в дошедших до нас учредительных грамотах и Боярской книге 1556 г. Сама реформа 1555/56 г. опиралась на сложившуюся в отдельных землях Русского государства земскую традицию. Законодатели стремились учесть и сохранить прежний опыт самоуправления городов и волостей, а также документальную традицию, которая проявлялась в архаичной терминологии.

Мероприятия 1550-х годов приняли характер реформы лишь в черносошных посадах и волостях с однородной структурой населения, которое получило существенные права и привилегии. В уездах поместно-вотчинного землевладения, действительно самоуправляющиеся земства так и не возникли, поскольку этому препятствовали объединенные в одну «кость» разные категории населения. Жители этих земель получали либо грамоты, редуцированные из уставных грамот наместничьего управления, либо судные грамоты, по объему привилегий и самому предназначению существенно отличавшиеся от уставных.

В главе IV «ЗАКРЕПОЩЕНИЕ» исследованы следующие вопросы: а) в каких формах и какими способами осуществлялось прикрепление посадских людей и черносошных крестьян к тяглу в конце XVI – начале XVII в.; б) в чем заключалось содержание закрепостительных мероприятий 1590-х гг.; в) что представлял собой режим «урочных лет» и применялся ли он в указах 1594 и 1597 гг.; г) в чем состояли существенные черты закрепостительного законодательства начала XVII в.

В параграфе 4.1. «Заповедные годы и прикрепление к тяглу крестьян и посадских людей в 1580-х гг.» осуществлен анализ упоминаний «заповедных лет» в делопроизводственных книгах Деревской пятины. В историографии преобладает мнение о нерепрезентативности этих источников для решения проблемы закрепощения крестьян по причине того, что эти упоминания являются локально ограниченными, а фрагменты утраченной документации носят осведомительный характер и не содержат четких правовых определений. В результате исследования удалось прийти к выводу о том, что обыски проходили на территории 8 погостов, охватив значительную часть Деревской пятины, и материалы обыскных книг репрезентативны (от фр. для распространения выводов, полученных в результате их анализа, на всю территорию пятины.

Выражение «заповедные лета» было употреблено в отдельной книге 1585 г. и обыскных книгах 1588–1589 гг. Изучение техники обысков и отделов показало, что выражение «заповедные лета» использовалось в делах, предполагавших сыск крестьян по челобитной помещиков. Основанием для сыска и возвращения крестьян был их выход с тяглых участков. Имеющийся набор прямых и косвенных данных позволяет охарактеризовать «заповедные лета» в новгородских пятинах как особый порядок сыска и возвращения беглых и вывезенных крестьян в поместья служилых людей по их челобитной и по суду. Исследователи, занимавшиеся проблемой «заповедных лет», изначально связывали их введение с составлением писцовых книг 1580-х годов и полагали, что аналогичный порядок сыска распространялся на другие категории тяглого населения.

Не вызывал особых разногласий у исследователей и общий смысл феномена заповедных лет, которые рассматривались как нововведение, существо которого состояло в запрещении переходов крестьян и посадских людей. Проведенное нами этимологическое исследование убеждает, что изначально заповедь соотносилась не с результатом заповедания в виде заповедной грамоты, а с процедурой заповедания – объявлением в розыск или самим розыском, что и отразилось в законодательных и распорядительных актах. Эти грамоты были розыскными по своим задачам, и значит заповедные годы – это розыскные годы, а не запрещенные для переходов. Режим заповедных лет» по сохранившимся источникам предстает как система возвращения беглых и вывезенных крестьян по инициативе самих землевладельцев и по суду, введенная в начале 1580-х годах и действовавшая на частновладельческих землях по меньшей мере до начала 1590-х годов. Срок давности по таким делам, видимо, не был установлен, и власти принимали челобитные о крестьянах, бежавших с 1581/1582 г.

В диссертации также изучены изменения в положении частновладельческих и черносошных крестьян в конце XVI в. по писцовым наказам 1585–1620-х гг. В писцовом наказе 1585 г. содержится наиболее раннее известное нам распоряжение о полном запрете крестьянских переходов: посадским людям и волостным крестьянам предписывается жить по-прежнему в старых своих дворах и «не выходити без государева указу ни за кого». Однако главные предписания писцам касаются организации сыска беглых: посадских людей и волостных крестьян предписывалось вывозить в «старые дворы». Никаких следов их зависимости от землевладельца (кроме государства) не видно, что позволяет определить, что в наказе речь идет о черносошных крестьянах.

Результаты исследования писцовых наказов 1580-х–1620-х годов дают возможность заключить, что в начале царствования Федора Ивановича (март 1584–июнь 1585 г.) начал осуществляться комплекс мероприятий по сыску и возвращению беглых посадских людей, черносошных и дворцовых крестьян. Правовые нормы наказов действовали однонаправлено: они обязывали осуществлять сыск черных тяглецов «где ни буди», в том числе и на частновладельческих землях, но не предполагали сыск частновладельческих крестьян на посадах и в черных волостях. Под выражением «где ни буди» следует понимать, главным образом, монастырские земли, что свидетельствует о жестком разграничении в положении тяглого населения, в правовом статусе которого до конца XVI в. имелись существенные различия.

В параграфе 4.2. «Закрепостительные мероприятия и вопрос об «урочных годах» в конце XVI–начале XVII в.» ставятся вопросы и предлагаются решения двух аспектов давно обсуждаемой научной проблемы: 1) каково взаимоотношение указов не позднее 1594 и 1597 гг. с указами о заповедных годах; 2) подтверждается ли находящимися в научном обороте данными факт существования гипотетически реконструируемого указа 1592/93 г. Исследование Елецких актов 1592–1593 гг. показало, что существенной разницы между принципами передвижения крестьянского населения на северо-западе России в период действия там заповедных лет и в южных уездах не прослеживается. В льготной грамоте, выданной Духову монастырю на вотчины в Деревской и Обонежской пятинах 20 марта 1585 г. переходы крестьян не воспрещаются, но также обуславливаются участием в них нетяглых людей, в обыскных книгах Деревской пятины 1588 г. также подчеркивался факт выхода крестьян с тягла. Таким образом, есть основания полагать, что в южных уездах России в 1592–1593 гг. применялась практика, отождествляемая исследователями с режимом заповедных лет.

Содержание гипотетического указа 1592–1593 гг. сконструировал из известных явлений закрепостительной практики в Русском государстве 1580-х и 1590-х гг. – заповедных и урочных лет. Если считать одним из основных требований, предъявляемых к методам моделирования в социальных науках экономность, то есть использование меньшего количества допущений и реконструкций, то модель, созданная Корецким в 1960-х гг. не обладала качествами экономности. Для того, чтобы объяснить известные нам по источникам изменения в положении тяглых людей, вполне достаточно известных нам по упоминаниям указов о заповедных летах и урочных годах 1594 и 1597 гг. Гипотетически реконструируемый указ 1592–1593 гг. в такой модели закрепощения является избыточным, а факт его существования не доказанным.

В диссертации показано, что складывание системы закрепостительных мероприятий в отношении частновладельческих крестьян происходило путем утверждения практики заповедных лет. Принятый в этой системе способ сыска и возвращения беглых был крайне громоздок и неудобен в применении, поскольку предполагал подачу судебного иска землевладельцев, «обыск» местного населения и саму судебную процедуру. Выполнение решений судов также было сопряжено с многими препятствиями, начиная от открытого сопротивления вывозимых и их соседей. Накопление судебных исков землевладельцев привело правительство к мысли ограничения срока сыска крестьян, которое было предпринято на северо-западе России в указе, изданном ранее 3 мая 1594 г.

Понятие «урочные годы» применительно к беглым крестьянам впервые было употреблено в челобитной дворян и детей боярских от 3 февраля 1637 г. и царском указе от 01.01.01 г. об установлении срока сыска беглых крестьян служилых людей. В современной исторической науке, однако, урочными летами именуется также 5-летний срок сыска, известный по указам конца XVI в. Впервые такую терминологическую подмену осуществил -Буданов в третьем издании «Обзора истории русского права». Значительность указа 1597 г. как источника по истории закрепощения обнаруживается на иных линиях его исследования, уводящих, на первый взгляд, в сторону от его содержания.

В указе рассматривается положение исключительно частновладельческих крестьян и ни слова не говорится о крестьянах дворцовых и черносошных, а также посадских людях, чье положение в это время изменялось в подобном направлении. Сущность указа 1597 г. может быть прояснена лишь сравнением правового положения этих двух больших групп тяглых людей. Значение указа от 01.01.01 г. состояло в том, что правительство подтвердило особый порядок разрешения конфликтов о крестьянах на почве частного владения населенными землями. Как и прежде, вотчинники и помещики должны были подавать иски, добиваться организации опроса «обыскных людей» и возвращения беглых по суду, причем крестьяне, бежавшие до 24 ноября 1592 г. сыску и возвращению не подлежали.

Положение о прикреплении дворцовых крестьян, наряду с черносошными, к тяглу впервые в качестве законодательной нормы известно нам из общегосударственного закона от 01.01.01 г., разрешавшего вывоз крестьян служилыми людьми на условиях Судебника 1550 г. (в сроки Юрьева дня и с выплатой пожилого). Законодатели, однако, не расценивали свои новации как раз навсегда установленные правила, и «выходные годы» в 1601 и 1602 гг. были не исключением из этих правил, а тоже одной из форм административной практики в чрезвычайных условиях великого голода.

В параграфе 4.3. «Спорные проблемы правительственной политики в сфере ительственнзакрепощения в начале XVII в.» рассмотрен памятник законодательства, дискуссии о подлинности которого длятся более двух столетий. В ходе историко-юридического исследования Уложения 1607 г. в его тексте выявились значительные расхождения с современным ему кодифицированным законодательством. Уникальные для законодательных актов термины «сигклит» и «кромолы», как представляется, свидетельствуют об искусственно сложившемся составе лексики вводной части Уложения.

Ссылка на доклад «Поместной избы бояр и диаков» и наименование писцовых книг конца XVI в. по аналогии с переписными книгами XVII в. («книги 101 году») обнаруживают зависимость редактора Уложения от хорошо знакомого ему делопроизводства XVII в. О том же свидетельствуют текстуальные совпадения с Соборным уложением 1649 г., в том числе, аналогичное уложению 1649 г. понимание пожилого. Модернизация конечного срока подачи челобитных (1 сентября «сего года»), искусственно выстроенная усложненная процедура возврата беглых прежним владельцам, экстраординарный штраф за прием беглых обнаруживают в редакторе Уложения 1607 г. человека XVIII века.

В то же время в тексте Уложения 1607 г. наличествуют труднообъяснимые в рамках сложившейся концепции нормы права: сыск беглых под руководством местных воевод и приказных людей и отсутствие упоминания земель служилых людей в перечне разрядов землевладения. Наконец, само обнаружение текста Соборного уложения 1607 г. в архиве Чердынской приказной избы вызывает закономерный вопрос: почему закон Шуйского, регулировавший взаимоотношения между землевладельцами и крестьянами, отложился именно в административном центре Пермской земли, где не существовало феодального землевладения в его классическом для центра России виде?

Отсутствие в тексте уложения упоминания земель служилых людей, само местонахождение этого документа в архиве далекой Чердыни заставляют предположить, что в руках у Татищева был дефектный подлинник или список указной грамоты, отправленной из московского приказа воеводе в Чердынь, или другой город северо-востока России. Указная грамота содержала ссылки на некое «уложение» и предписание осуществить сыск и вернуть на старые места сошедших посадских людей, а также дворцовых и черносошных крестьян. Возможно, в грамоте содержалась норма о 15-летнем сыске беглых крестьян. Правительство Василия Шуйского весной 1607 г. остро нуждалось в финансовой поддержке, поэтому понятен его интерес именно к торгово-промышленным общинам северо-востока России – одного из немногих районов, которые находились под безусловным контролем Москвы.

В параграфе 4.4. «Русское общество на завершающем этапе Смуты и закрепостительные мероприятия правительства» впервые вводятся в научный оборот и исследуются дела о беглых, датируемые апрелем – октябрем 1613 г. из фонда Оружейной палаты РГАДА. Их сопоставление с документами, упоминающими об указе 1613/14 г., дает возможность высказать более определенные суждения как о времени издания этого указа, так и о его содержании. Первое и самое важное наблюдение состоит в том, что методы сыска и идентификации беглых крестьян остались теми же, что использовались еще в 1580-х гг. в период издания указов о заповедных годах. Основная форма этого метода – повальный обыск – использовался еще ранее, во время обысков о запустевших землях в новгородских пятинах, и в судах общей юрисдикции. Второе наблюдение обнаруживает острейший парадокс, который еще в 1970-х гг. был камнем преткновения в спорах с .

Содержание изученных дел о беглых за апрель – октябрь 1613 г. убеждает, что норма об урочных годах в виде пятилетнего срока в 1613 г. не использовалась. Значит ли это, что в начале XVII в. имел место бессрочный сыск беглых крестьян в том смысле, как об этом писал , т. е. возникший вследствие прикрепления крестьян совокупностью крепостных документов в период реализации указов о заповедных годах.

, как известно, считал, что бессрочный сыск был подтвержден в дальнейшем указами 1597 и 1607 гг., отсчитывавшими давность на будущее время с 1592 г. Судя по изученным документам, именно такая постановка вопроса является наиболее достоверной. Но приказные, судя по делам о беглых 1613 г., руководствовались в первую очередь концептом, более ста лет назад изученным , но с тех пор незаслуженно отодвинутым на периферию проблемы. Речь идет о понятии «старины» и «старых дворов», на которые было нужно возвращать беглых крестьян.

Крепостной порядок в начале XVII в., видимо, восстанавливался именно путем практической реализации этого не вполне определенного понятия. Если удавалось доказать, что на «старых дворах» жили еще отцы и деды нынешних крестьян, это служило неоспоримым аргументом. Однако в условиях массового перемещения населения во времена Смуты этот аргумент использовался далеко не всегда. Землевладельцы, как правило, тоже искали крестьян, ушедших в «последнее разорение», чьи следы еще можно было найти.

Этим, видимо, объясняется, что сроки бегства крестьян в большинстве изученных нами дел не превышают пяти лет. Закрепостительная политика правительства в эпоху Смуты была мало успешна прежде всего, по причине ослабления государственного аппарата, особенно заметного в 1610–1612 гг. Реставрация государственного аппарата в 1613 г. не могла не опираться на «старину», придававшую законность первым постановлениям правительства Романовых.

В главе V «ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА ПОСЛЕДНЕЙ ТРЕТИ XVI – НАЧАЛА XVII в. И ЭВОЛЮЦИЯ ПОЛОЖЕНИЯ ТЯГЛЫХ СОСЛОВИЙ» рассмотрены такие важные изменения в методах и формах правительственной политики, как опричнина, ликвидация наместнической системы управления и события и роль посада в событиях Смуты на примере Пскова.

Цель параграфа 5.1. «Опричнина и деятельность посланников в 1560–1580-х гг.», состоящая в изучении влияния административной практики опричного и послеопричного времени на эволюцию общественно-политического строя России второй половины XVI в., может быть достигнута исследованием взаимодействия правительственного аппарата с земскими органами самоуправления. Перевод волостей и городов на откуп далеко не повсеместно сопровождался ликвидацией института наместников, поскольку земская реформа носила фискальный, а не политический характер. Поэтому во исполнение указа о введении опричнины на содержание новых структур «кормленый окуп» мог взиматься и с других городов и волостей, где земские учреждения сосуществовали с наместниками.

В этом указе результаты земской реформы не только не ставились под сомнение, но, наоборот, вошли в новую систему в качестве ее органичной основы. Формирование нового опричного порядка управления приняло формы беспрецедентного террора, ударившего, в том числе и по посадам и волостям. Однако в источниках нет прямых указаний на искоренение опричниками созданных в ходе реформ земских учреждений. Взаимоотношения опричных властей с земскими мирами на своей территории строились прежде всего на принципах фискального террора, когда волостям и посадам во главе с земскими старостами адресовывались нарастающие требования выплаты налогов. Однако, как показывает дальнейшее исследование, репрессивные формы фиска активно применялись и в земской части государства.

Далеко не случайным фактом является совпадение времени образования четвертных приказов в момент учреждения опричнины и первых упоминаний посланников в актах (1565, бесспорно – 1567 г.). Являясь институтом чрезвычайного управления страной, опричнина оказала влияние и на земскую систему управления, где действовали «всякие земские посланники». Соотнесение фактов деятельности посланников с административной принадлежностью территорий, на которых они выполняли свои функции, позволяет заключить, что во второй половине 1560-х гг. посланники направлялись на места земскими финансовыми приказами – Большим Приходом (П. Родионов) и Земской четвертью (А. Васильев).

После ликвидации опричнины, которая, как считает , «препятствовала созданию четкой общегосударственной системы учреждений по управлению отдельными землями государства»[37], посланники становятся подведомственны общегосударственным четвертям. Возникновение института посланников было стимулировано опричной политикой, приведшей к чересполосице земских и опричных земель, вынуждавшей земские приказы изобретать экстраординарные формы управления.

Изложенный материал позволяет утверждать, что опричнина не была антитезой «земле», но опиралась на нее. Формирование нового порядка взаимоотношений царя с подданными, конфликт Ивана IV со своим окружением, приведший к реорганизации Государева двора и выделению «опричнины» на его содержание, вынудили царя апеллировать к земским мирам, что проявилось уже в его известном обращении к жителям московского посада[38]. Торгово-промышленная верхушка земских миров, как это было на Двине в 1568 г., восприняла опричные методы управления и использовала их для ущемления прав конкурентов. Земская же часть государства, являясь объектом посягательств опричников, не была носителем альтернативных тенденций в развитии общества. Именно практика работы земских приказов породила такой специфический административный институт, как посланники, чьи прерогативы были малоотличимы от функций опричников.

Эволюция системы местного управления в последней трети XVI в. рассмотрена в параграфе 5.2. «Ликвидация института наместников: предпосылки и последствия». На протяжении XVI в. система местного управления в стране существенно изменилась, но направленность изменений до сих пор является предметом споров в историографии. Оживленную дискуссию в исторической науке вызывают такие вопросы, как изменения в положении кормленщиков, произошедшие в результате земской реформы 1551–1556 гг., положение наместников после реформы, последствия смены наместников воеводами. Поскольку переход к бюрократической системе управления в ходе земской реформы не был последовательным, значительные территории страны и после реформ 1550-х гг. остались под судебной властью наместников.

Взаимоисключающие суждения высказывались исследователями во многом потому, что институт наместников изучался вне связи с такими важными явлениями, как формирование дворянского сословия, изменения в фискальной политике государства, эволюция холопства, оформление приказного аппарата. В диссертации институт кормлений исследован не изолированно, а как элемент социально-политической системы. Изучение писцовых книг и доходных списков 1560-х–1580-х гг. показало, что даже в тех городах, где кормления сохранились, кормы были коммутированы (пересчитаны в денежном выражении), причем в уездах псковских пригородов произошло существенное отступление от традиционной системы их взимания, когда вместо трех праздничных кормов вводился всего один – Рождественский.

В последней трети XVI в. изменилась также компетенция наместников в делах о холопах. Ретроспективный анализ Уложения о холопстве 1597 г. и кабальных книг показал, что несохранившийся указ о служилых кабалах 1586 г. отменил ст. 77 Судебника 1550 г. о выдаче отпускных на холопов только в Москве, Новгороде и Пскове и разрешил регистрировать отпускные грамоты «во всех городех» с ведома приказных людей, т. е. воевод. Коль скоро регистрация сделок и отпускных на холопов с делалась заурядной бюрократической процедурой, наместники лишились чрезвычайно важной прерогативы, и указ 1586 г. о служилых кабалах ускорил ликвидацию института наместников, а в некоторых городах, например в Пскове, был синхронен ей.

В таком контексте замена наместников воеводами в 1580-х гг. выглядит, во-первых, как значимая реформа, а во-вторых, как закономерный результат земской реформы 1551–1556 гг. С полной отменой кормлений в 1580-х гг. существенно перераспределяются полномочия центра и провинции. Поэтому, на наш взгляд, суждения о «простом восстановлении старой системы управления» в это время слишком прямолинейно трактуют неоднозначные показания источников.

Лишенные права собирать в свою пользу пересчитанные в денежном эквиваленте наместничьи доходы и судебные пошлины, обремененные с 1586 г. хлопотными и неприбыльными обязанностями по контролю за оформлением и отпуском холопов, ограниченные в судебных полномочиях, воеводы конца XVI – XVII вв. были лишь слабой тенью прежних могущественных наместников.

В параграфе 5.3. «Земские миры и земское движение в годы Смутного времени (1606–1609 гг.)» рассматривается состояние земских институтов в двух русских городах в годы Смуты и народные движения в них, стимулированные разраставшейся гражданской войной и интервенций. Период Смутного времени был временем оживления деятельности земских миров, нашедшей свое выражение в создании всесословных органов самоуправления на почве политического противоборства. Распространенное представление об упадке земских органов самоуправления в годы опричнины недостаточным учетом сохранившихся источников.

От начала XVII в. до нас дошли две земских судных грамоты, выданных волости Луцкая Пермца в 1605/06 г. и посаду Шуи 7 июня 1606 г. вместо аналогичных грамот Ивана IV. Посадские и волостные люди сохранили тот же объем полномочий, который они получили в середине XVI в. Однако волостные и посадские миры в начале XVII в. не только добивались санкции верховной власти, но и проявляли качества самоорганизации. Как показывают «поволжские отписки» 1606 г., в таких городах как Арзамас, наблюдались признаки создания всесословного уездного совета, куда входили представители служилых, посадских людей и крестьян. Аналогичные явления были исследованы , на материалах, относящихся к поморским и средневолжским городам.

Синхронно с земским движением против Лжедмитрия II, движение в поддержку «тушинского вора» разворачивается в Пскове, где создается прототип «земского правительства», когда в состав всегородной избы входят представители служилых людей по отечеству, прибору, церкви, которые вместе с посадскими людьми осуществляют управление городом и его округой. Комплексный анализ нарративных источников и делопроизводственных материалов 1609–1617 гг. показал необоснованность попыток историков найти в Пскове признаки «восстания меньших людей» летом 1609 г. Классовая борьба и даже вспышки вооруженного противоборства в это время не вылились в захват власти, а наличие врага .

Таким образом, созданные в ходе земской реформы структуры местного управления оказались эффективными и действовали в годы Смуты, обеспечивая единство посажан. Поэтому, даже обладая фискально-юридической автономией не в полном объеме, города, в период Смуты стали, по выражению Э. Гидденса, «контейнерами генерирования власти» и местами концентрации военно-политических ресурсов. Несмотря на то, что земские учреждения использовались противоборствующими политическими сторонами как инструмент в борьбе за власть, они смогли отстоять свои локальные интересы, борьба за которые продолжится в течение всего XVII века.

В Заключении подведены итоги исследования. Правительственная политика в отношении тяглого населения предстает как полифункциональная деятельность, воплотившаяся как в создании законодательной базы, так и в повседневных административных практиках.

Анализ состояния дел в среде крестьянского социума во второй половине XV – первой половине XVI в. выявил глубинные основы княжеских постановлений о крестьянских переходах. Вопреки мнению многих исследователей, удалось доказать, что основой этих постановлений были интересы фиска и местных тяглых общин, которые традиционно изобретали механизмы компенсации за расходы при поселении нового тяглеца и удержания его на новом месте.

В диссертации показано, что постановления Судебников о пожилом преследовали цель компенсировать потери, понесенные тяглым миром из-за предоставления льгот новым тяглецам. Дифференцированный размер пожилого, пропорционально росший в течение четырех лет, проистекал из трудностей обустройства крестьянина «в полех» вдали от строевого леса и поэтапностью введения в сельскохозяйственный оборот осваиваемого участка. В организации системы крестьянского поряда и отказа решающее значение имело прекращение практики предоставления податного иммунитета землевладельцам, что перекладывало ответственность за прием новых тяглецов исключительно на их плечи.

Рассмотрение и сравнение источников 1550-х гг. объяснило причину известного запретительного распоряжения Важской земской грамоты 1552 г. о возвращении тяглецов «на старые их дворы». В диссертации сделан вывод о том, что закрепостительные мероприятия во второй половине XVI в. в первую очередь осуществлялись в интересах не землевладельцев, а государства, стремившегося законодательно укрепить попытки перешедших на откуп волостей и посадов добиться возвращения ушедших тяглецов. Таким образом, анализ источников из сферы указной практики дал возможность объяснить парадоксальный факт одновременно реализовывавшихся земских преобразований и первых попыток прикрепления населения к тяглу.

Вновь введенные в оборот источники позволили отвергнуть ряд устоявшихся в науке фактов, касающихся земской реформы 1550-х гг., например, предположение о том, что ст. 64 Судебника 1550 г. выводила служилых людей из-под суда наместников. Даже в период проведения земской реформы в 1550-х гг. не существовало единого плана преобразований, которые осуществлялись постепенно и в разном объеме. Поэтому посады разных регионов России получили разный объем прав, либо получив некоторую автономию от наместничьей администрации, либо избавившись от нее вовсе.

Сама земская реформа в свете новых источников никак не выглядит антитезой монархическому государству и его институтам. Фрагменты земского документооборота свидетельствуют, прежде всего, о проникновении государственного аппарата в толщу земских миров, чьи усилия по самоорганизации были бюрократизированы и поставлены под контроль и отчет. Диссертационное исследование показало, что система местного управления была неразрывно связана с кормлениями и наместничествами, которые эволюционировали в годы реформ. С другой стороны, удалось показать, что даже сохранившиеся после земской реформы наместничества покоились на новых принципах обеспечения кормами, повсеместно коммутированными.

Диссертационное исследование выявило особенности функционирования такой правительственной практики, как режим «заповедных лет». Исследование делопроизводственных книг Новгородской приказной избы позволило выявить еще одну обыскную грамоту с упоминанием «заповедных лет», которые функционировали на большей части территории страны, включая все пятины Новгородской земли и южные уезды (Елец, Тула). Режим «заповедных лет» представлял собой не запрет переходов, а особый порядок сыска и возвращения по суду тяглых крестьян по челобитьям частных землевладельцев, прежде всего, помещиков.

Одновременно на посадах и в черносошных волостях использовался порядок сыска тяглецов силами писцов и местных общин без суда. Такой порядок утвердился не позднее 1584/85 г. и использовался вплоть до 1620-х гг., отразившись в писцовых наказах этого времени. Режим «заповедных лет» постепенно перерос в порядок розыска беглых, известный нам по указам 1594 и 1597 г. Подвергнуты анализу методы работы , и сделан вывод, что реконструкция указа 1592/93 г. была им осуществлена на основе известной по источникам практики заповедных лет и указов 1590-х гг. и является избыточной для объяснения процесса закрепощения. Выводы, сделанные автором при рассмотрении закрепостительных мероприятий начала XVII в., позволяют утверждать, что гражданская война лишь в малой степени затормозила процесс закрепощения, который возобновился уже в 1613 г. на прежних основаниях.

В целом исследование привело к выводу о глубокой взаимосвязи двух синхронно протекавших процессов: закрепощения и привлечения земских учреждений к административному и фискальному управлению на местном уровне. Подход к изучению социально-политической истории с институциональной точки зрения позволил разглядеть новые аспекты правительственной политики в отношении тяглых миров и преодолеть противоречащие друг другу взгляды на отношения власти и общества в России XVI – начала XVII в.: 1) власть опирается на народ и «землю» и действует в конечном итоге в их интересах (земская монархия); 2) власть действует, не считаясь с интересами народа, эволюционируя в сторону «самодержавной монархии деспотического типа». В диссертации выявлены в потоке разнонаправленных актов и практик общеевропейские тенденции – к бюрократизации, рационализации, унификации, – сопровождавшиеся острыми конфликтами в годы опричнины и гражданской войны.

ПО ТЕМЕ ДИССЕРТАЦИИ ОПУБЛИКОВАНЫ

СЛЕДУЮЩИЕ РАБОТЫ:

Монографии:

2.  Аракчеев край в XV–XVII вв.: общество и государство. СПб., 20с. (12 п. л.)

3.  Аракчеев Псков: власть, общество, повседневная жизнь в XV–XVII вв. Псков, 20с. (22,5 п. л.)

Публикации в журналах, рекомендованных ВАК РФ:

4.  «Заповедные годы» на Северо-Западе России: историография, источники, методы исследования// Отечественная история. 2004. № 3. С. 128–140. (1,5 п. л.)

5.  В бегах…// Родина. 2005. № 7. С. 53–54. (0,25 п. л.)

6.  Аракчеев реформа XVI в.: общероссийские тенденции и региональные особенности// Отечественная история. 2006. № 4. С. 3–п. л.)

7.  Аракчеев и земские миры: к вопросу о географии и хронологии реформы 1551–1556 гг.// Отечественная история. 2007. № 6. С. 39–49. (1,25 п. л.)

8.  «Запись о душегубстве». Административно-судебная практика великих московских князей в XV в.//Известия Уральского государственного университета. 2008. № 59. Серия 2. Гуманитарные науки. Вып. 16. С. 25–37. (1,5 п. л.)

9.  Аракчеев миры и земское движение в России в годы Смутного времени (1606–1614 гг.)//Известия Российского государственного педагогического университета им. . 2008. №С. 27–34. (0,5 п. л.)

10.  Аракчеев мероприятия в Русском государстве в начале 1590-х гг.//Известия Российского государственного педагогического университета им. . 2008. №С. 60–66. (0,5 п. л.)

11.  К вопросу о правовом положении тяглого населения Русского государства в середине XVI в.//Известия Российского государственного педагогического университета им. . 2008. №С. 37–43. (0,5 п. л.)

12.  Аракчеев урочных лет в Русском государстве в конце XVI – начале XVII в.//Известия Российского государственного педагогического университета им. . 2008. №С. 31–37. (0,5 п. л.)

13.  Аракчеев крестьян в России в конце XVI – начале XVII в.//Вопросы истории. 2009. № 1. С. 106–1п. л.)

14.  Аракчеев переходы по Судебникам и происхождение пожилого//Вестник Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого. Серия «История. Филология. Искусствоведение». 2009. № 51. С. 5–8. (0,5 п. л.)

15.  Аракчеев в России XVI века//Вопросы истории. 2010. № 1. С. 3–19. (1,5 п. л.)

16.  Аракчеев и земщина: к изучению административной практики в Русском государстве 1560–1580-х гг.//Российская история. 2010. № 1. С. 16–28. (1,5 п. л.)

17.  Аракчеев Смуты (Аналитическая рецензия на кн.: Селин общество в эпоху Смуты. СПб., 2008)//Российская история. 2010. № 3. С. 162–167. (0,5 п. л.)

Статьи:

18.  Аракчеев миры накануне закрепощения (вторая половина XVI в.)//Александр Ильич Копанев: Сборник статей и воспоминаний. СПб., 1992. С. 145–150.

19.  Аракчеев судебный иммунитет служилых землевладельцев в конце XV – половине XVI в.// Российская государственность: традиции, преемственность, перспективы: Материалы межвузовских чтений. М., 1999. С. 30-35. (0,5 п. л.)

20.  Из истории закрепощения в России: прикрепление к тяглу в конце XVI – начале XVII в.// Очерки феодальной России: Сборник научных статей. М., УРСС, 2001. Вып. 5. С. 39–п. л.)

21.  Аракчеев этапы освоения земли и аграрная жизнь на Северо-Западе России в IX–XIX вв.// Социальные и экологические проблемы Балтийского региона: Материалы международной научной конференции. Псков, 2001. Ч. 2. С. 57–67. (0,5 п. л.)

22.  Аракчеев обычного права в формировании вотчинного режима в России XVII века// Правовед: межвузовский научно-методический сборник. Великий Новгород, 2001. Вып. 3. С. 18–24. (0,5 п. л.)

23.  Аракчеев уложение 9 марта 1607 г.// Российское государство в XIV–XVII вв.: Сборник научных статей, посвященных . СПб., 2002. С. 98–1п. л.)

24.  «Псковичи посадские люди» на службах и дома// Псков: Историко-краеведческий журнал. Псков, 2002. № 16. С. 6–10. (0,5 п. л.)

25.  Аракчеев восстание 1650 г.: рождение бунта из антиномий средневекового сознания// Псков: Историко-краеведческий журнал. Псков, 2002. № 17. С. 18–п. л.)

26.  Аракчеев время и Псковская земля (1608–1612 гг.)// Псков: Историко-краеведческий журнал. Псков, 2003. № 18. С. 49–60. (1,5 п. л.)

27.  Аракчеев положение псковских смердов в XIV–XV вв.// Правовед: Межвузовский научно-методический сборник. Великий Новгород, 2003. Вып. 4. С. 60–68. (0,5 п. л.)

28.  Аракчеев и общество в Пскове в эпоху Смуты (1608–1610 гг.)// Псков в российской и европейской истории. Т. 1–2. М., 2003. С. 289–295. (0,5 п. л.)

29.  Аракчеев судебный иммунитет помещиков в конце XV – первой половине XVI в.// Судебник Ивана III: становление самодержавного государства на Руси. СПб., 2004. С. 287–2п. л.)

30.  Аракчеев отказ и поряд: исследование социальных отношений в русской деревне XV–XVI вв.// Очерки феодальной России. Вып. 8. М., УРСС, 2004. С. 75–1п. л.)

30.  Аракчеев Петрович Шуйский// Псков: историко-краеведческий журнал. № 20. Псков, 2004. С. 30–35. (0,5 п. л.)

31.  Аракчеев система и сыск беглых во второй половине XVI – первой половине XVII в.// Проблемы истории государственного управления: государственный аппарат и реформы в России. Ч. 1–2. СПб., 2004. С. 28–30. (0,25 п. л.)

32.  Аракчеев землей «в одерень» по псковским актам XIV–XV вв.// Археология и история Пскова и Псковской земли. Псков, 2005. С. 175–181. (0,5 п. л.)

33.  Аракчеев и Новгород: две стратегии в хаосе Смуты// Чело. №С. 25–32. (0,5 п. л.)

34.  «Общий всенародный совет»: земское самоуправление Пскова во второй половине XVI–XVII вв.// Вестник филиала Северо-Западной академии государственной службы. Псков, 2005. С. 95–102. (0,5 п. л.)

35.  Аракчеев в социальной структуре средневековой Руси (XIV – первая половина XVI в.)// Cahiers du Monde russe, 46/1-2, Janvier-juin 2005, Paris, p. 107–114. (0,5 п. л.)

36.  Аракчеев Георгиевич Алексеев // Исследования по истории средневековой Руси. М.; СПб., 2006. С. 5–24 (В соавторстве с ) (2 п. л.: вклад соискателя 1 п. л.)

37.  Аракчеев правовой системы Великого Новгорода и Пскова (конец XII – середина XVII в.)// Эволюция политической и правовой культуры России. Региональные особенности и влияние европейского фактора. Великий Новгород, 2006. Части 1–3. С. 15–п. л.)

38.  Аракчеев конца XVI–XVII вв. в документах РГАДА// Материалы первых архивных чтений / Государственное архивное управление Псковской области. Псков, 2007. С. 137–140. (0,25 п. л.)

39.  Аракчеев реформа в Новгородской земле в 1550-х гг.//Новгородика–2006. Материалы научно-практической конференции. Ч. 1. Великий Новгород, 2007. С. 141–145. (0,5 п. л.)

40.  Аракчеев и задворные люди: к исследованию терминологии переписных книг 1640–1670-х гг.// Государство и общество в России XV – начала XX века. СПб., «Наука», 2007. С. 316–3п. л.)

41.  Аракчеев в дискуссии по книге // Отечественная история. 2008. № 1. С. 184–186. (0,5 п. л.)

42.  Аракчеев : о квалификации разбойных нападений в Русском государстве первой половины XVI в.//Историография, источниковедение, история России X–XX вв. М., 2008. С. 33–39. (0,5 п. л.)

43.  Аракчеев наказы как источник по истории закрепощения// Писцовые книги и другие массовые источники XVI–XX вв. Материалы всероссийской научной конференции / РГАДА. Археографическая комиссия РАН. М., 2008. С. 39–п. л.)

44.  Аракчеев . на кн.: Малов выборные полки нового строя в начальный период своей истории. М., 2006.// Отечественная история. 2008. № 5. С. 193–195. (0,25 п. л.)

45.  Аракчеев общество на завершающем этапе Смуты и закрепостительные мероприятия правительства// Россия и мир: панорама исторического развития. Екатеринбург, 2008. С. 539–544. (0,5 п. л.)

46.  Аракчеев на рубеже XVI–XVII вв. и исследование его военно-политической истории в трудах //Замятин и Швеция в начале XVII в. Очерки военной и политической истории. СПб., 2008. С. 469–4п. л.)

47.  Аракчеев документы 1590-х годов и вопрос о закрепощении крестьян в конце XVI века//Новгородика–2008: Вечевая республика в истории России. Материалы международной научно-практической конференции. Ч. 1–2. Великий Новгород, 2009. С. 143–1п. л.)

48.  О применении понятий «политика» и «правительство» в исследованиях по истории России XVI века//Гражданское общество и правовое государство как факторы модернизации российской правовой системы: Материалы международной научно-теоретической конференции. СПб., 2009. С. 269–272. (0,25 п. л.)

49.  Аракчеев -польские отношения на северо-западной границе России и перемирие 1617 г.//Россия, Польша, Германия: история и современность европейского единства в идеологии, политике и культуре. М., 2009. С. 70–81. (В соавторстве с ) (1 п. л.: вклад соискателя 0,5 п. л.)

50.  Аракчеев . на кн.: Лисейцев система Московского государства в эпоху Смуты. М., 2009.//Вопросы истории. 2010. № 3. С. 168–170. (0,25 п. л.)

[1] О методике актового источниковедения в работах по истории местного управления России первой половины XVI в. // Вопросы архивоведения. 1962. № 1. С. 33–45; О статистическом методе в актовом источниковедении // Вопросы архивоведения. 1962. № 4. С. 41–55; Трудные вопросы методики источниковедения Древней Руси // Источниковедение. Теоретические и методические проблемы. М., 1969; Рец. на кн.: Носов сословно-представительных учреждений в России. Л., 1969 // Вопросы истории. 1970 № 6. С. 139–143.

[2] Тернер Дж. Структура социологической теории. М., 1985. С. 368; Blau P. M. Exchange and Power in Social Life. New York, 1964. P. 278.

[3] Собственность в России: Средневековье и раннее новое время. М., 2001; Судебник Ивана III: традиция и реформа. СПб., 2001; Власть и общество на юге России в XVII в. Воронеж. 2001; Местное управление в Русском государстве первой половины XVI в. М., 2000; Закат Московского царства. М., 2005; Смутное время в России начала XVII столетия. М., 2008.

[4] Власть и общество в Западной Европе в средние века. М., 2008. С. 12, 204, 219.

[5] Франция XVI века: Опыт реконструкции по нотариальным актам. М., 2004. С. 471.

[6] Русская феодальная деревня в историографии XX в. М., 2006.

[7] Труды по источниковедению и истории России периода феодализма. М., 1978. С. 56.

[8] К вопросу о происхождении вотчинного режима. М., 1926. С. 3.

[9] Указ. соч. С. 76.

[10] Заповедные и урочные годы царя Федора Ивановича // История СССР. 1973. № 1. С. 99-129.

[11] Состав представительства на земских соборах // Сочинения в 9 тт. Т. 8. М., 1990. С. 277–375.

[12] Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII в. М.; Л., 1947.

[13] Становление сословно-представительных учреждений в России. Л., 1969.

[14] Исследования по истории опричнины. Л., 1950.

[15] . М., 1960; Он же. . М., 1964; Он же. В канун грозных потрясений. М., 1986.

[16] Эволюция государства и общества в России во второй половине XVI в. (К вопросу о сословно-представительной монархии) // Russische und Ukrainische vom. 16.–18. Jahrhundert. Wiesbaden, 2001. P. 33.

[17] Управление Россией как цивилизационный исторический фактор // Управление Россией. Опыт. Традиции. Новации. XVI–XX вв. М., 2007. С. 5–16; Выход из Смуты: на путях совершенствования государственной власти // Управление Россией. Опыт. Традиции. Новации. XVI–XX вв. М., 2007. С. 53–65.

[18] РГАДА. Ф. 141. Оп.г. № 30. Л. 38.

[19] РГАДА. Ф. 159. Оп. 2. № 000. Л. 109,172.

[20] ОР РНБ. Ф. 536. Оп. 1. № 000. Семь сставов.

[21] Архив СПб ИИ РАН. Кол. 120. Оп. 2. № 1. Л. 1–2.

[22] РГАДА. Ф. 1209. Оп. 3. № 000. Л. 287–287 об.

[23] ОР РГБ. Ф. 178. Карт. 10974. № 2–15.

[24] О крестьянских переходах в России XIV–XV вв. // Вестник Ленинградского государственного университета. Серия «История». 1979. № 14. Вып. 3. С. 20–25.

[25] Тысячники и московское дворянство XVI столетия. Орел, 1912. С. 59–66; «Боярская книга» 1556/57 г.//Русский дипломатарий. М., 2004. Вып. 10.

[26] Феодальное землевладение в Северо-восточной Руси. М., 1947. С. 275.

[27] Боярская книга 1556 г. (Из истории происхождения четвертчиков) // Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII–XVI вв. М.; Л., 1960. С. 191–227; Он же. Становление сословно-представительных учреждений в России. Л. 1969. С. 419–420.

[28] «Боярская книга» 1556/57 г. С. 81.

[29] Становление сословно-представительных учреждений в России. Л. 1969. С. 412, 413, 416.

[30] Указ. соч. С. 412, 416, 418.

[31] Государство и общество в России XV–начала XX в. Сборник статей памяти . СПб., 2007.

[32] Земская реформа XVI в.: Общероссийские тенденции и региональные особенности // Отечественная история. 2006. № 4. С. 3–11.

[33] ОР РГБ. Ф. 178. Карт. 10974. № 1–15.

[34] Сергиевский монастырь с Залужья в документах псковского Древлехранилища//Земля псковская, древняя и современная: Тезисы докладов. Псков, 1991. С. 32–49.

[35] РГАДА. Ф. 1209. Оп. 3. №, 16 939, 16 943 и др.

[36] РГАДА. Ф. 1209. Оп. 3. № 000. Л. 287–287 об.

[37] Эволюция государства и общества в России во второй половине XVI в. (К вопросу о сословно-представительной монархии) // Russische und Ukrainische vom. 16.–18. Jahrhundert. Wiesbaden, 2001. P. 33.

[38] Полное собрание русских летописей. Т. XIII. М., 2000. С. 392–394.