- Что вы говорите! Никаких калорий? – вскрикивает Валерий Алексеевич и поворачивается к жене. – Не мешало бы и нам, Аннушка, перейти на зелёный чай.
- Право и не знаю.
- Вы попробуйте «Зелёную жемчужину», - вступает в разговор Олег Александрович. - Я и маме, и Маргарите его рекомендовал.
Он тепло смотрит сначала на мать, затем на меня и продолжает:
- Этот чай растёт в Китае, его порой называют «Жемчужиной дракона».
- Как романтично! – закатывает глаза Валерий Алексеевич. – Люблю, когда обеденная церемония сопровождается легендами.
- В данном случае, Лерочка, не обеденная церемония, а чайная, - замечает Анна Семёновна.
- Не спорю, не спорю!
Валерий Алексеевич поворачивается к жене и целует у неё ручку.
- Но почему же «Жемчужина»?
- Наверное, потому, - отвечает Олег Александрович, - что молодые побеги скручивают в маленькие шарики.
- Ты говорил, что внутри этих шариков находятся распустившиеся почки, - добавляет Татьяна Леонидовна.
- Да, так мне рассказывал продавец.
- Олег покупает чай только в специализированных магазинах. Он не любит подделок.
- Кто же их любит, любезная Татьяна Леонидовна! Другое дело, не всем дано счастье отделить зёрна от плевел.
Валерий Алексеевич берёт очередное пирожное и продолжает:
- Вы уж извините меня, Олег Александрович, а я скажу. Такого светлого ума, как у вас не встречал! Нет, не встречал!
- Помилуйте, так и захвалить можно! – радостно восклицает Татьяна Леонидовна. – Начали с чая, закончили оценкой ума Олега.
- Что есть, то есть, Татьяна Леонидовна! Не постесняюсь сказать перед милой барышней, которая, к слову сказать, украшает наше чаепитие, Олег Александрович - выдающийся учёный!
- Давайте поговорим лучше о чае, - улыбается Олег и подкладывает Валерию Алексеевичу пирожные.
- Спасибо, друг мой. Слаб я на сладкое, ох, как слаб! Анна Семёновна не даст соврать.
- Будем считать, что это твой единственный недостаток, - замечает Анна Семёновна и поправляет салфетку на коленях мужа.
- Я вам не рассказывала, кто Риточкины родители? – меняет тему Татьяна Леонидовна.
- Интересно, интересно!
Валерий Алексеевич изящно стряхивает со стола крошки и умилённо смотрит на хозяйку.
- Ритин папа – знаменитый лётчик-испытатель, а мама – искусствовед
- Что вы говорите!? А как имя-отчество вашего батюшки? – обращается ко мне Валерий Алексеевич.
- Владимир Максимович Белых, - отвечаю я. – Мой отец погиб, когда мне было семнадцать лет.
- Как это ужасно! – Анна Семёновна в волнении поднимает пухлые ручки и прижимает их шее, переходящей в три подбородка.
- Маргарита имела славных родителей, - продолжает разговор Олег Александрович. Он делает ударение на слове «славных» и смотрит в мою сторону. – К сожалению, они слишком мало пожили!
- Милая вы моя! Как вам, наверное, одиноко! – Валерий Алексеевич тянется через стол и сочувственно пожимает мою руку.
Я опускаю глаза и вздыхаю. Острая боль уже отпустила меня, но чувство утраты ещё не прошло.
- Мама Маргариты – Елена Павловна имела благородное происхождение, - продолжает Олег Александрович и обнимает меня за плечи. Он сидит рядом и слегка прижимается ко мне своим большим телом. – Она – из знаменитого рода Лопухиных.
- Боже, ты мой! В это трудно поверить!
- Лерочка, то, что ты сказал, может обидеть Маргариту Владимировну, - говорит Анна Семёновна и строго смотрит на мужа. – Что значит, трудно поверить?
- Язык - враг мой! Право, я и не думал сомневаться.
- Покойная бабушка Маргариты – урождённая княжна Лопухина, - замечает Олег Александрович.
В его голосе звучит такая гордость, что я удивлённо смотрю в его сторону, а затем говорю:
- По-моему, это не имеет никакого значения. О своих благородных корнях я узнала совсем недавно, мама рассказала мне бабушкину историю только перед своей смертью.
- Какая скромность! – Анна Степановна обхватывает руками теперь уже не шею, а полные щёки, и опять сладко смотрит на меня.
- Думаю, что в своём молчании Елена Павловна была абсолютно права, - задумчиво говорит Татьяна Леонидовна. – Разве вы забыли, в какое время мы жили?
- Как же, как же! Меня при поступлении в институт просили заполнить анкету…, – Валерий Алексеевич округляет глаза и делает паузу. – В одном из пунктов я должен был ответить на вопрос: «Социальное происхождение».
«Что это такое?» - спросил я девушку-секретаря.
«Вы должны написать, кто по социальному статусу ваши родители», - ответила она. – «Например, крестьяне, рабочие или служащие».
«А если мама – служащая, а отец – рабочий?»
«Пишите лучше – рабочий».
«Почему?»
«Потому что, так у вас будет больше шансов пройти в институт».
- Представляете, что тогда творилось!
- Тоже мне, вспомнил! – вступает в разговор Анна Семёновна. – В каком году ты поступал в институт?
- Сразу после войны.
- После войны от дворян даже памяти не осталось! Те, кто не уехал в своё время за границу, сменили фамилию и постарались поскорее забыть о своём происхождении.
- А те, кто не забыл, очутились в ГУЛАГе, - добавляет Татьяна Леонидовна.
- Слава Богу, сейчас другие времена! – Валерий Алексеевич выпрямляет спину и обводит всех блестящими маленькими глазами. – В наше время благородное происхождение – в моде. Я читал, что уже появились Российское Дворянское собрание, Геральдический Совет….
- Некоторые мои знакомые даже стали задумываться о составлении генеалогического дерева, - прерывает его Татьяна Леонидовна.
- Вы тоже хотите покопаться в своей генеалогии? – опустив глаза, вкрадчиво спрашивает Анна Семёновна.
- Я? Нет, мне это ни к чему.
Татьяна Леонидовна бросает на Анну Степановну взгляд разбуженной кобры и обиженно замолкает.
- Если заняться этой проблемой, можно попробовать найти родственников Маргариты, - не обращая внимания на взгляды, которыми обменялись почтенные дамы, заявляет Олег Александрович.
- У меня здесь никого не осталось, - я подаю свой робкий голос и вздыхаю.
- Может быть, и остался, - возражает мне Олег Александрович. – Не здесь, так – за границей.
Не скрою, мне приятно внимание к моим корням, и я благодарно смотрю на сидящих за столом людей..
- Отыскать родственников - ваш долг, Риточка! - оживлённо говорит Татьяна Леонидовна.
Она встаёт с кресла и начинает быстро ходить по комнате. Её невысокая полная фигура излучает такую решительность, что, глядя на мать Олега, я думаю:
«Несмотря на рыхлость, она очень энергична».
- Надо пораскинуть мозгами, - продолжает Татьяна Леонидовна. – Может быть, среди моих знакомых найдутся те, кто имеет отношение к поиску родственников за границей.
- Вот это правильно! – вскакивает со своего места Валерий Алексеевич. – Тогда наша Маргарита Владимировна будет не так одинока!
- Она и сейчас не одинока, - одёргивает мужа Анна Степановна. – У неё есть Олег Александрович.
Я смущаюсь и покрываюсь румянцем.
- Очаровательно! Очаровательно! – смеётся Валерий Алексеевич. – Как тургеневская барышня!
Он внимательно смотрит на меня и добавляет:
- Какие у вас тонкие черты лица! Сразу видно благородное происхождение.
Олег Александрович ещё ближе прижимается ко мне, а Татьяна Леонидовна с гордостью смотрит то на меня, то на сына.
Глава 3
Очнувшись от воспоминаний, я встала с кресла и поплелась к холодильнику. Утренняя слабость тяжёлыми гирями ещё висела на моих ногах, но мозг, взбодрённый тремя чашками кофе, уже работал на полную мощь.
«Как любезен тогда был Олег Александрович! Каким вниманием меня окружал! Театры, выставки, концерты! Бесконечные разговоры о литературе! Он был похож на ходячую энциклопедию. Что ни спроси, ответит; о чём ни заговори, знает».
Я вытащила из морозилки мясо и поставила его в микроволновую печь. Включив режим разморозки, я уставилась на крутящийся в микроволновке кусок и продолжила свои размышления:
«Попалась на его крючок, как рыба! А разве можно было не попасться? Крючок – золотистый, наживка – вкусная! К тому же, такой опытный рыбак! Мужчина в полном расцвете лет…».
«Откуда это словосочетание?»
Я вспомнила маму. Она сидела на нашем диване, и солнечные лучи, пробивавшееся сквозь тюль, освещали её лицо. Мама держала в руках новую книгу и показывала мне красочные картинки.
«Это кто?» - спросила я, ткнув пальцем в толстого дядю с забавным вихром на голове и пропеллером за спиной.
«Карлсен», - ответила она. – «Мужчина в полном расцвете лет».
Тогда я не понимала, что такое «мужчина в полном расцвете лет» и, недоверчиво посмотрев на маму, перелистнула страницу.
«Тебе не нравится Карлсен?» - спросила мама.
«Нет! Он – пузатый!»
«И совсем не пузатый!» - засмеялась мама. – «Карлсен – в меру упитанный мужчина».
«Мне нравится вот этот!»
Я показала на картинку, где был изображён маленький мальчик, грустно смотревший в окно.
«Это Малыш! Он ждёт, когда прилетит Карлсен».
Микроволновка запищала, и, досадуя, что её писк прервал такие сладкие воспоминания, я быстро вытащила мясо и шлёпнула его в мойку.
«Причём тут Карлсен?»
Больше всего я не любила, когда терялась прежняя мысль. В такие моменты я замирала и старалась вспомнить, о чём только что думала.
«Вспомнила! У меня родилось образное сравнение: Олег Александрович и Карлсен. Надо признаться, и тот, и другой – законченные эгоисты!»
Я обернула мясо в фольгу и включила духовку.
«Малыш искренне и бескорыстно любил Карлсена, старался ему понравиться. Доверчивый и наивный, как я!»
Напряжённая работа мысли продолжалась, но она не мешала мне причёсываться, одеваться, подкрашивать глаза.
«Да и кто бы устоял на моём месте?» - задала я себе вопрос и положила в сумку пачку сочинений. – «С точки зрения здравомыслящего человека, Олег Александрович – мечта любой женщины! Доктор математических наук, руководитель отдела института теоретической математики, перспективный учёный! Конечно, и он – не без изъянов, но…. Разве можно его винить в том, что не живёт с женой? Такому мужчине и женщина должна быть под стать: умная, заботливая, чуткая! Когда женщина нужна, появляется; когда не нужна, исчезает.
Не в прямом смысле, конечно, а в переносном. Вторая половина должна сидеть в уголке и тихо делать свои женские дела: шить, вязать, любоваться своим мужем, думать, чем его накормить. Видимо, его жена была не такой! Насколько я знаю, Олег Александрович ушёл от неё, когда Никите было два месяца. Думаю, не поспав пару ночей, он нашёл благовидный предлог и исчез. Конечно же, Олег Александрович принимал самое живое участие в воспитании сына: звонил, передавал деньги, дарил подарки, водил мальчика гулять. Иногда он даже приводил Никиту к себе домой и оставлял ночевать. Татьяна Леонидовна с гордостью рассказывала, как много времени Олег уделял сыну, как терпеливо учил его читать! Олег Александрович о своей жене предпочитал не говорить. Сопоставив отдельные фразы Татьяны Леонидовны, я предположила, что его жена когда-то в молодости работала лаборанткой. Скорее всего, в том же институте, что и Олег».
Осмотрев себя со всех сторон, я выключила духовку, оделась и направилась к двери.
«А почему он до сих пор не развёлся?»
Этот вопрос озадачил меня в очередной раз, и, размышляя на эту тему, я вошла в лифт.
- Какая встреча! Ритуля! Куда собралась?
Не успев выйти из лифта, я попала в душистые объятия Ляльки.
- Как тебе нравится? – спросила она.
- Что нравится?
Мысль о женитьбе Олега Александровича тут же унеслась вместе с лифтом, и теперь я принадлежала только себе и Ляльке.
- Ты что? Не чувствуешь?
- Новые духи?
- Точно! Решила себя порадовать.
- Какой загадочный запах!
На самом деле, я еле-еле улавливала запах Лялькиных духов. Причина была проста и банальна: зимой мой нос бастовал против холода и отказывал служить по прямому назначению.
- А то! – Лялька сделала круг перед почтовыми ящиками и томно закинула голову. – Какая хозяйка, таков и запах!
- Откуда идёшь?
- С утра забежала в пару магазинов, прогулялась ….
Лялька встала в позу манекена и застыла.
- Трудно понять, что ты сейчас изображаешь, но мне не с руки разгадывать твои загадки. Спешу!
- У тебя уроки?
Лялька перестала позировать и нажала кнопу вызова лифта.
- Да, красавица моя, уроки! С четвёртого по седьмой.
Длинные ногти Ляльки привлекли моё внимание, и я ахнула:
- Накладные ногти?
- Не совсем так. Правильнее сказать, нарощенные.
Она задумалась, посмотрела на розовые ноготки и добавила:
- Или наращенные. Не знаю, как сказать правильно.
- Тоже собственный подарок?
- Ритуль, ты меня удивляешь! Кто ж о нас, русских бабах, будет заботиться?
- Только мы сами! – быстро ответила я и, посмотрев на часы, бросилась вниз по лестнице.
- Было бы хорошо, если бы ты чаще вспоминала эти слова! – услышала я вслед, и в ту же минуту выбежала из подъезда.
«Лялька права!» - хлопнув дверью, подумала я. – «Совершенно права!»
Однако эта мысль не задержалась в моей голове. Она исчезла на отрезке подъезд - угол дома. Скорее всего, она была или слишком молода, или мимолётна.
Направляясь к Покровскому бульвару, я вспомнила, что завтра - родительское собрание и сморщилась, как от зубной боли. Дело в том, что я не любила собрания вообще, а родительские собрания не любила в частности. Мне казалось, что общение с родителями - это издержки моей профессии. Насколько легко было иметь дело с детьми и настолько же тяжёло - с их родителями. Когда я стояла перед папами и мамами, видела их усталые лица, у меня возникало единственное желание - побыстрей закруглиться и отпустить всех по домам.
«У них столько собственных забот! Зачем грузить их нашими лицейскими проблемами?» - думала я.
Однако в этом году коротких родительских собраний не получится. 11Б класс, который я курирую, является выпускным, и вопросов для обсуждения у нас достаточно. Например, пора начинать разговор об экзаменах, последнем звонке, выпускном вечере…. Вместе с тем, мне давно хотелось выступить с так называемой «тронной» речью. В моём представлении, конец первого полугодия был бы для этой речи самым подходящим моментом. Во-первых, ещё не подпирают выпускные проблемы; во-вторых, родители уже начинают ностальгировать по тем временам, когда привели детей в лицей.
Я уже не раз принималась за «тронную» речь, поэтому кое-какие куски предполагаемого выступления были уже готовы.
«Всё-таки надо выступить», - думала я, переходя Покровский бульвар. – «В конце концов, учителя столько возились с их детьми, что и о наших проблемах можно послушать. К тому же, многие из родителей – люди со связями. Глядишь, и наш голос долетит до верхов».
Я перебежала дорогу и начала внутренний монолог:
«Думаю, вы согласитесь, что учить и воспитывать детей – это тяжёлый труд», - сделала я небольшое вступление. – «Наверняка собственные дети не раз
выбивали вас из колеи. Наверняка не раз ставили в тупик и заставляли волноваться, выкидывая неожиданные фортели. Однако у каждого из вас один или два ребёнка, в лучшем случае – три. Теперь представьте себе, что их тридцать. Тут уже возникают проблемы не в первой степени, как говорит мой муж - математик, а в четвёртой…, десятой и так далее степенях. Наверное, поэтому очередей на должности преподавателей не наблюдается. Я здесь не обсуждаю вопрос зарплаты, хотя иногда так и хочется сказать: «А на Западе учителя получают долларов в месяц!» Попробуй так сказать, и чиновник от образования тут же ответит, что мы живём не на Западе, а в России. Пожевав губами и поглядев в свои листочки, он добавит, что учителя, в конце концов, – эта часть передовой интеллигенции, отличительная черта которой – работа не за деньги, а за идею.
Всё это правильно! Но поверьте, подобные ответы нас не утешают.
Всё чаще и чаще мы – российские учителя думаем, что нас просто кинули. Кинули и всё! Другого слова не придумаешь. Всё равно, как ту лягушку из старой притчи. Но лягушку кинули в сливки! А куда бросили нас? Я отвечу. Нас бросили в джунгли! А там, как известно, выживает сильнейший. Не мудрейший, позволю
себе заметить, а сильнейший. Вот и приходится выживать: две ставки в школе, репетиторство в свободное время, а вечером – домашние дела».
Я вошла в роль и, остановившись посреди очередной дороги, оглядела ряды снующих машин. В этот момент вся я была там - на воображаемом родительском собрании.
«И в то же время есть что-то неуловимо притягательное в нашей профессии! Она как запах хороших духов: есть первая нотка, есть вторая, а в памяти остаётся третья».
Я глубоко вдохнула в себя воздух, пропитанный выхлопными газами, и ринулась на другую сторону дороги.
- Ненормальная! – послышался возмущённый голос, и, прошмыгнув перед бампером громадного джипа, я виновато махнула рукой.
- Ты что? На кладбище торопишься? – уже спокойнее спросил меня тот же голос.
- В школу! – ответила я и прыгнула на тротуар.
- Училка, значит! Все вы – с прибабахом!
Джип взревел и умчался
«Точно, с прибабахом!» - подумала я и затрусила дальше.
До лицея оставалось минут пять быстрым шагом, и я поспешила закончить свою речь.
«Так вот. Те, кто чувствует эту третью нотку, из школы не уходят.
И знаете почему? Во-первых, они чувствуют другую энергетику, а во-вторых, живут в молодой и здоровой среде».
В подтверждении этой мысли я кивнула головой, и шапка чуть не свалилась мне под ноги. Нахлобучив её до бровей, я продолжила:
«Вы никогда не обращали внимания, насколько моложе выглядят учителя, которых любят или уважают дети? Я не придумываю, это факт.
Безусловно, речь идёт лишь о тех, которых действительно любят и уважают».
Я гордо подняла голову и перешла на медленный шаг.
«Выжить в нашей профессии без любви невозможно. Поэтому по большому счёту в школах остаются те, кто по настоящему предан детям. И тогда…. Тогда появляется удивительная гармония, награда за которую некоторое неосязаемое НЕЧТО. Это НЕЧТО не измеришь никакими деньгами, его трудно объяснить и невозможно показать. Про себя я думаю, что оно объединяет в себе то, что ни дети, ни мы - взрослые не дополучили дома».
Я остановилась у ворот лицея и с торжеством посмотрела на высокую решётку.
«Хорошо сказано! Но не поймут, - подумала я и опустила гордо поднятые плечи. – Эти проблемы для них – слишком далеки. Ещё подумают так же, как и тот шофёр: «А наша Маргарита Владимировна, оказывается, с некоторым прибабахом!» Лучше поговорю о возможном ЕГЭ».
Я вошла в лицей и услышала звонок на урок.
«Опять опоздала!»
Глава 4
Не успела я войти, как встретила Нюту. Она опаздывала на урок, но упустить возможность переброситься со мной парой слов не могла. Вытирая об юбку руки, испачканные мелом, Нюта нервно заговорила:
- Прикинь, Адамыч запретил новогоднюю дискотеку! Ну, не козёл? Видите ли, приказ Департамента Образования!
- Причём тут Департамент? – спросила я, чувствуя, что Нютино возбуждение передаётся и мне.
- Эпидемия гриппа, милочка! Эпидемия! Нельзя проводить массовые мероприятия!
- Значит, и новогодний концерт отменяется?
- Сказала бы я, да дети кругом!
Нюта возмущённо махнула рукой и двинулась по направлению к своему кабинету. Её крутые бёдра угрожающе ходили из стороны в сторону, а короткие ножки, казалось, вбивали в линолеум огромные гвозди.
Я ошарашено посмотрела на дверь директорского кабинета и тяжело вздохнула.
«А как же быть с детьми? С теми, кто не болеет гриппом?»
Второй звонок на урок подстегнул меня, словно плёткой, и я резво взяла старт. Моя нога подвернулась, и я бы упала, если бы рядом не оказался толстенький мужчина. Он подхватил меня и елейным тоном сказал:
- Опаздываете, Маргарита Владимировна! Нехорошо!
- Уже бегу, Александр Адамович! Уже бегу!
Я оттолкнулась от директора и затерялась в толпе детей, спешащих на урок.
«Надо же было нарваться на Адамыча! Сейчас напротив моей фамилии поставит изящную закорючку. Затем другую, третью…. Через месяц вызовет к себе и сладеньким голосом скажет:
«Маргарита Владимировна, надо принять участие в конкурсе «Учитель года»!»
Попробуй, откажись! Директор загадочно посмотрит на тебя, постучит толстым пальцем по списку…. Тут уж ты и скажешь:
«Конечно, Александр Адамович, если для лицея надо, то…».
«Хорошо сказано!» - торжественно заметит он. – «Это надо для лицея!»
Вот тут ты и влипла, милочка! Три месяца, считай, из жизни выкинуто. Уроки на показ, куча бумажек, масса ненужных разговоров, улыбки дамам и господам из Департамента Образования. А результат? Для работы – чистый ноль! А, может быть, и минус. Для Адамыча – плюс: учителя лицея принимают участие в престижных профессиональных конкурсах! Для дам и господ из Департамента – тоже плюс: они провели мероприятие. А детям сорвали Новогодний праздник! И ничего, всем комфортно!»
С четвёртого по шестой уроки я работала в девятых классах. На седьмом уроке был объединённый семинар 11Б класса. Мне было лень проверять сочинения, поэтому я решила разобрать тему: «Судьба человека в произведениях и » устно. Те, кто немного знаком с преподавательской деятельностью,
понимают, что такие вещи с «бухты - барахты» не делаются. За три недели до предполагаемого семинара я попросила ребят перечитать «Судьбу человека» Шолохова, «Матрёнин двор» и «Один день из жизни Ивана Денисовича» Солженицына. Я сказала, что по этим произведениям достаточно часто дают темы вступительных сочинений, и задала на дом составить краткий план-конспект.
Надо сказать, что 11 «Б» - это мой класс. Помимо того, что в этом классе я преподаю литературу, на меня ещё возложены кураторские функции. Кураторами у нас в лицее называют классных руководителей. В наши задачи входят поездки, выступления, трудовые практики, родительские собрания и прочие, прочие внеклассные мероприятия. Реально это означает, что денно и нощно мы отвечаем за своих учеников, помогаем им адаптироваться не только в лицее, но и в жизни вообще. Подобные обязанности приводят меня «в полный восторг»: то, что не делают родители для своего единственного ребёнка, мы, как профессионалы, должны сделать для тридцати человек за четыре года.
В результате такой работы, кураторы, вложившие в своих «зайчиков» часть собственной души, к концу учебного года чувствуют себя совершенно разбитыми. В настоящий момент времени я уже подходила к этому рубежу, и всякий раз, глядя на знакомые до боли лица, моё сердце сжималось, а в голове пульсировала лихорадочная мысль: «Скоро уйдут, уйдут, уйдут…».
Эта пульсация походила на стук колёс поезда: «Тук-тук, уйдут; тук-тук, уйдут». В такие минуты я сжимала виски и закрывала глаза. Мне виделась одна и та же картинка. По блестящим рельсам несётся длинный поезд. В поезде много-много красивых вагонов. В каждом из вагонов - около тридцати детей и один взрослый. Поезд мчится вперёд. За окнами проносятся леса, поля, города, мосты, реки. В вагонах кипит бурная и весёлая жизнь, всем хорошо и комфортно. В какой-то момент времени поезд начинает замедлять своё движение. Все его обитатели чувствуют приближающуюся остановку и невольно настораживаются. Смех становился тише, разговоров - меньше. Наконец, поезд останавливается, и пара-тройка вагонов пустеет. Выпускники выходят на перрон, а дети, оставшиеся в поезде, грустно смотрят из окон и посылают им воздушные поцелуи. Затем раздаётся гудок, вышедшие на перрон вытирают слёзы и долго смотрят вслед уходящему поезду. Они понимают, что поезд увозит их детство. «Тук-тук, вперёд», - начинают выстукивать колёса поезда, - «тук-тук, ушли!» Некоторое время в вагонах царит тишина, но вот уже новая остановка. В поезд входят другие ребята. Начинаются иные разговоры. То там, то здесь раздаётся смех, и жизнь в поезде налаживается. И так из года в год. Дети постоянно меняются, а мы – взрослые остаёмся. Кажется, что учителя – вечные пленники этого поезда. Кажется, что мы ему служим. У нас нет личной жизни, нет постоянного общения с взрослым миром. Наша задача – особая: мы сопровождаем детей в будущее.
Вот и сегодня, посмотрев на свой 11»Б» класс, я услышала стук в ушах и крепко зажмурила глаза. Простояв так несколько минут, я почувствовала тёплое дыхание возле своего уха.
- Маргарита Владимировна-а-а?
Я вздрогнула и вынырнула из воображаемого поезда. Тридцать пар глаз смотрели на меня и ждали.
«Ждали? Чего же они ждали?» – спросите вы меня.
«Когда я войду в реальную жизнь».
«Вы же учитель! Вы – на уроке! Должны, голубушка, держать себя в руках!»
«Это верно. Со стороны всё это выглядит нелепо. Учитель стоит перед классом с зажмуренными глазами и мелко вздрагивает».
«Да, зрелище ещё то! Так и хочется пригласить в класс директора».
«А вот этого делать не надо!» – быстро реагирую я. – «Директор ничего не поймёт!»
«А кто же поймёт?»
«Мои ребята», - шёпотом отвечаю я, и с любовью смотрю на обращённые ко мне лица. – «Они знают, что время от времени я уношусь в свои фантазии. Или начинаю разговаривать сама с собой».
«Дурдом какой-то!»
- Маргарита Владимировна-а-а? - опять слышу я густой баритон около самого уха. – Всё тип-топ?
- Тип-топ, - тихо говорю я и улыбаюсь высокому парню, стоящему прямо предо мной. - Я уже с вами. Спасибо, Петя!
- «Мои мысли – мои скакуны!» – громко говорит Петя.
- Это цитата? – спрашиваю я.
- Это строчка из песни Газманова, - кричит мне Пуся.
Её пухлые щёчки дёргаются, и две маленькие ямочки весело подпрыгивают вверх.
- Хорошая строчка! - с одобрением говорю я и повторяю: «Мои мысли – мои скакуны». Это как раз про меня!
Ребята смеются и переводят своё внимание друг на друга. Они начинают вести разговорчики-междусобойчики и на время обо мне забывают.
- Пожалуй, начнём урок! - говорю я.
Ребята поворачивают ко мне лица и замолкают.
«Что значит взаимопонимание! Чувствуют меня на интуитивном уровне!»
Я делаю паузу, и иду между рядами. Опытные учителя, как и хорошие актёры, умеют делать длинные паузы. После таких пауз, как правило, внимание детей опять собирается в нужный фокус.
- Начнём с того, что коротко вспомним о судьбе главных героев нашего воображаемого сочинения, - говорю я и останавливаюсь около доски.
Обведя взглядом ребят, я вытягиваюсь в струнку и становлюсь как бы выше ростом. Мои ноги, обутые в туфли на высоком каблуке, напрягаются, и я чувствую себя скаковой лошадью, стоящей в ожидании выстрела стартёра.
- Пожалуй, я начну, - раздаётся голос Саши Гламурова.
- Поехали! - отвечаю я, и отхожу к двери.
Стоять сейчас рядом с Шуриком, значит, нарушить правила игры. Теперь центром внимания класса должен быть только он. Откинув назад длинные русые волосы, Шурик погасил улыбку, обычно не сходившую с его лица, и начал:
- Надо сказать, что судьба героев рассматриваемых произведений, не вызывает у меня ни малейшего желания поёрничать или пошутить. Более того, перечитывая Шолохова и Солженицына, я постоянно ловил себя на мысли, что, жизни Соколова, Шухова и Матрёны во многом очень похожи. Лишения, страдания, потери, борьба за выживание. Какие чувства могут возникнуть у нормального человека, следящего за их судьбой? По-моему, очевидно. Щемящая грусть и жалость. Возьмём, например, судьбу шолоховского героя – Андрея Соколова. Хороший русский мужик, добрый, порядочный. Всю жизнь трудится, не покладая рук. И что дальше? А дальше война. И у него ничего не остаётся! Сначала под бомбёжкой погибает семья, затем - плен, далее – гибель единственного оставшегося в живых сына. Кажется, после таких ударов судьбы уже и не встать, а, если и встанешь, то или ожесточишься, или сопьёшься.
- Это бывает чаще всего, - тихо заметила я.
- И можно понять таких людей! – горячо продолжил Шурик. – Война войной, но ведь именно ТЫ потерял всё! Как жить? Ради кого? Ведь, согласитесь, это не праздные вопросы. В жизни любого человека должен быть смысл! Как в данной ситуации не растерять интереса к жизни?
Шурик обвёл класс горящими глазами и замолчал. Все смотрели на него и ждали. На лицах ребят я видела понимание. Не равнодушие, не мысль, что Шурик старается за отметку, а настоящее, человеческое понимание. Каждый примеривал ситуацию на себя.
«Молодец, зацепил!» - подумала я.
Шурик решительно подошёл к доске и взял мел. Он нарисовал кружок, затем в некотором отдалении от него начал рисовать палочку за палочкой. Ребята напряжённо следили за его прыгающей рукой, и в их глазах стал появляться знакомый мне блеск.
«Теперь они понесутся!»
- Посмотрите, - сказал Шурик, останавливаясь. – !
Он ткнул пальцем, испачканным мелом, в кружок на доске.
- А вот – тысячи людей вокруг него. По их судьбам тоже проехалась война. Кто-то из-за войны не вышел замуж: не хватило женихов; кто-то потерял дом; кто-то….
Шурик остановился и тряхнул волосами.
- Что говорить, у каждого – своё! Но мы сейчас не про всех, а конкретно про Андрея Соколова. Он, как в фокусе фотоаппарата. Вот он! И среди этих тысяч - ОН ОДИН. Со своими мыслями, проблемами, со своим одиночеством. Кто ему поможет? Кому он нужен?
Шурик постучал по кружку.
- Щетина на небритых щеках, растерянная улыбка, грустные добрые глаза. Он мог бы ещё раз жениться, мог бы иметь собственных детей.
- То есть приспособиться, - заметила Пуся.
- А хоть бы и так! И никто его бы не осудил. Мало того, именно это решение, с обывательской точки зрения, было бы самым правильным.
- А он себе хомут на шею, - продолжала Пуся.
- По-другому и не скажешь, - согласился Шурик. – Одно дело ты один, другое дело пригреть около себя мальчишку-беспризорника. Сколько их таких мальчишек? Попробуем перекинуть мостик в современную Россию. Я читал, что у нас около миллиона беспризорников! А ведь в последние десятилетия не было войн! И что-то не много находится таких Соколовых, могущих пригреть около себя сироту-мальчишку.
Шурик замолчал и провёл рукой по лбу. Меловая полоса перерезала лоб пополам, и лицо Шурика стало растерянным и беспомощным.
- Какое же надо иметь сострадание, - тихо сказал он, - чтобы забыть про собственные беды ради желания доставить радость маленькому незнакомому мальчику. Я бы, наверное, так не смог!
- Смог, ещё как смог бы! – воскликнула Пуся и вскочила со своего места.
Шурик благодарно посмотрел на маленькую пухлую девушку и пошёл на своё место.
- Я продолжу! - решительно сказала Пуся. – Теперь поговорим о Матрёне Васильевне.
Она обвела ребят чёрными, как спелые вишни, глазами и заговорила:
- Судьба героини Солженицына – тоже не сахар. Хотела выйти замуж по любви, но где там! Довоенная деревня, работа с рассвета до заката. Какая тут любовь!
- Причём тут деревня? Ты думаешь, что в деревне не может быть любви? – язвительно спросила красавица Лера.
Пуся запнулась и перевела свои круглые глаза на третью парту около окна. Весь класс последовал её примеру. Лера повернулась на стуле, и, выставив в проход свои длинные красивые ноги, заметила:
- Любовь, Пуся, может быть везде! И в деревне тоже.
- Я и не спорю! - с вызовом сказала Пуся.
- Любовь может возникнуть и среди каторжных, - не обращая внимания на Пусю, продолжила первая красавица класса. – Было бы желание…
Она сделала многозначительную паузу и посмотрела на Петю.
- Немного отвлеклись, - вклинилась я. – Продолжай, Пуся.
«Лера, как всегда! Выступила не по делу», - подумала я. – «Что называется, показала себя. Жаль только, за этим красивым личиком собственных мыслей маловато».
Я оторвалась от двери, около которой стояла во время выступления Шурика, и переместилась в дальний угол класса.
«Смена декораций. Акт второй: Пуся и «Матрёнин двор»».
- Короче, Матрёна вышла замуж за нелюбимого человека, - тем временем уже продолжала Пуся. – Родила шесть детишек. Похоронила шесть детишек. Решила, что на ней порча лежит.
- Ты, как всегда, лаконична, - заметил Миша Фигус.
- Стараюсь, - тут же отреагировала Пуся. – Что языком зря молоть!
Она посмотрела на Леру, а затем на меня.
- Надеюсь, к здесь присутствующим твоё замечание не относится? – спросила я.
- Что за вопрос? – Пуся распахнула свои чёрные глаза и от избытка чувств взмахнула руками. – Вы, Маргарита Владимировна, и все наши говорят только по делу!
- Очень рада! Продолжаем наше обсуждение, - сказала я. – Пуся пусть отдохнёт, Миша продолжит.
Я дотронулась до Миши Фигуса, и он резко вскочил со стула.
- Расскажи, Фикус, про Шухова! - выкрикнул Петя.
- Про Шухова, так про Шухова, - пробурчал Миша и посмотрел на меня сверху вниз.
«Действительно, похож на фикус», - подумала я. – «Высокий, тонкий и слегка растрёпанный наверху».
- Иван Денисович Шухов – заключённый одного из лагерей сталинского периода, - начал Миша слегка гнусавым голосом. - Не скажу, чтобы он был очень храбрым человеком, но и трусом его назвать нельзя. Не скажу, чтобы он производил впечатление умного человека, но на уровне бытового сознания, безусловно, обладал определённой мудростью. Словом, Шухов – это человек, который пытается выжить, как может. Он не относится к категории лагерных «шестёрок», он борется и пытается подняться со «дна».
Фикус некоторое время помолчал и решил закруглиться.
- С моей точки зрения, Иван Денисович - такой же жизнестойкий, как Соколов и Матрёна.
Он удовлетворённо кивнул лохматой головой и посмотрел на класс.
- Хорошо! - сказала я, понимая, что красноречие Фикуса иссякает. – А скажи мне, Миш, что помимо жизнестойкости объединяет всех трёх героев?
Фикус переступил с ноги на ногу и стал рассматривать свой гигантский кроссовок.
- Наверное, оптимизм, - неожиданно изрёк он.
- Класс, Фикус! – воскликнул Шурик.
- Действительно, хорошо подмечено. Жизнестойкость всех трёх героев опирается на присущий им оптимизм. Выжить без него в условиях, в которых они оказались, было бы невозможно.
Я перевела взгляд на Аню Соловьёву и обратилась к ней:
- Попробуй подытожить.
- Попробую, - просто ответила Анечка и вышла к доске.
Миша Фигус галантно уступил ей место и, высоко поднимая длинные ноги, направился к своей парте. Эта предосторожность была нелишней, так как на проходе валялись многочисленные сумки и рюкзаки, брошенные как попало и где попало. Я уже давно смирилась с этим бардаком, хотя и страдала из-за него. Порой, пробираясь к дальней стенке класса, я спотыкалась о какой-нибудь ремень или лямку рюкзака и некоторое время балансировала на уровне фола.
- Пардон! – говорил в таких случаях хозяин брошенной впопыхах сумки. – Осторожно, Маргарита Владимировна! Не упадите!
Сумка подтягивалась на некоторое время к парте, и на следующем круге опять нахально лезла мне под ноги.
«Дурацкая школьная мебель!» - думала я, курсируя между рядами. – «Хоть бы крючки большие сделали!»
Я смотрела на тоненькие несерьёзные крючки, жалко торчащие по бокам парт, на рюкзаки и сумки, набитые учебниками, и качала головой. Ребята дружно наклонялись вниз и пытались пристроить свои вещи под ногами.
«Путь открыт», - говорила я себе и цокала по привычному маршруту.
Мои миграции по кабинету были давно известны, поэтому никому из учеников не приходило в голову мысль положить на парту что-то постороннее или нагло заняться списыванием.
- Итак, Аня, мы тебя слушаем.
- Всё очень просто. Во-первых, во всех трёх произведениях во главу угла поставлена жизнь простого человека. Война, репрессии, тяжёлый крестьянский труд – это лишь фон, позволяющий раскрыть характер главных героев. Во-вторых, судьбы этих героев объединяют суровые испытания. Наверное, это то, что называют судьбой-злодейкой. В-третьих, всем им свойственно мужество. В-четвёртых, несмотря на внешнюю мягкость это люди с сильными характерами. Я бы даже сказала, что это хребет нашего народа.
- Хребет – это хорошо! – обрадовался Пётр.
Он собирался поступать на факультет журналистики и любил образные сравнения.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 |
