Интенсификация сельского хозяйства в конце XIX – начале XX века (стр. 2 )

И тогда 20-летние крестьяне могли выбирать. Либо работать на этом клочке, пытаясь его расширить, улучшить хозяйство и т. д. (путь интенсификации сельского хозяйства). Либо наниматься на фабрики и заводы, вообще переезжать в город и таким образом «передавать» свою землю остающимся в деревне крестьянам (путь окончательной пролетаризации). Либо ничего не делать, наниматься на сезонные работы в своей же округе, то есть зарабатывать на жизнь батрачеством, в конечном счете, пополнять число сельской бедноты, требовать уравнительности и т. п. (экстенсивный путь).

К 1906 году, году начала Столыпинской аграрной реформы, это поколение уже проработало некоторое время на земле, столкнулось с трудностями и попыталось их разрешить, но самостоятельно это сделать в полной мере было сложно. Вместе с тем, как известно, к концу 1910-х годов усиливается земская помощь, в первую очередь агрономическая, а также ветеринарная. И именно молодые хозяева наиболее активно пользуются новейшими достижениями – они да еще те, кто их ненамного моложе.

Поколение достигает значительных успехов. Деревня меняется на глазах, экономика России растет, причем вслед за промышленностью начинается рост сельского хозяйства. Переселившиеся в Сибирь крестьяне, начиная там практически с нуля, вынуждены работать наиболее интенсивно; южные губернии Европейской России давно ориентированы на товарное производство; но даже северные, нечерноземные значительно трансформируются на новый лад. И народ хочет еще большего. Народ хочет реальной власти, реального закрепления своих прав и собственности, а также расширения экономических полномочий.

И тогда начинается Первая мировая война.

И в этой войне принимают участие те, кому 20–30 лет.

И эта война идет долго, стоит дорого и наконец проигрывается, а крестьяне хотят домой. И когда они начинают возвращаться, в стране происходит революция. «Землю – крестьянам, фабрики – рабочим» – эсеровский лозунг, взятый на вооружение большевиками, обеспечивает полный успех полного краха. И в Гражданской войне – войне, в конечном счете, за землю и за полную независимость от всех, за волю, – побеждают те, которые эксплуатируют извечную жалость каждого человека к самому себе, «бедному и несчастному». Но вместо земли и воли крестьяне не получают ничего.

Несколько лет войны, причем не где-нибудь, а на своей земле, несколько лет, когда поля не засеваются и деньги перестают из-за инфляции быть деньгами, заканчиваются тогда, когда заканчивается довоенный хлебный запас.

Небольшая передышка при нэпе воспринимается только что вышедшим из войны поколением окончательным успехом. Они добились того, чего хотели, им уже за 40, подросли их дети, и скоро дети будут новыми хозяевами земли.

Но дети-то к работе оказались не приучены. Они видели только войну и голод, и это стало для них нормальным. И они пошли вместе с выползшими из полуразрушенных домишек предводителями бедноты.

Население Российской империи. Среднедушевые доходы жителей России

и стран Запада

По данным переписи 1897 года, крестьяне составляли 76% населения.

Население в Российской империи стремительно увеличивалось – с 1800 по 1908 год оно выросло в 4 раза (с 39 до 153,5 млн человек), при этом только с 1880 по 1913 год этот рост был в 1,9 раза (с 84 до 159 млн).

При этом, например, в 1900 году в России на душу населения приходилось всего 63 рубля, в то время как в США – 346, в Англии – 273, во Франции – 233, в Германии – 184, в Австрии – 127, в Италии – 104, а в балканских государствах уровень доходов составлял 101 рубль на душу населения[26].

Все это показывает на то, что, несмотря на увеличение числа жителей, не наблюдалось пропорционального ему роста доходов. Автор статьи, откуда процитированы приведенные выше данные, объясняет это так: «…в рассматриваемый период Россия не стояла на месте, тем более не деградировала. Она развивалась, и жизнь в ней, если судить по основному ее показателю – доходу на душу населения, – улучшалась. В то же время темпы происходивших изменений были недостаточными. Разница в доходах на душу населения в России и в развитых странах не сокращалась, а увеличивалась. Жизнь улучшалась, но медленнее, чем в этих странах…»[27].

Эта точка зрения, при всей обтекаемости формулировки, совершенно справедлива. Но…

ДОПИСАТЬ ЯЗВИТЕЛЬНЫЙ ПАССАЖ!!!

Население Тверской губернии

К 1890 году население обоего пола в Тверской губернии составляло почти 1,8 млн душ, в том числе в городах проживало около 170 тыс. душ, а остальное составляло 1,65 млн человек[28]. К 1906 году население обоего пола, городское и внегородское, составляло около 2 млн человек[29] (см. график). Следовательно, за 16 лет население увеличилось почти на 250 тыс. человек, или на 14%.

Община в Тверской губернии

В первой  половине XIX века в губернии проводились первые статистические обследования (например, Василием Алексеевичем Преображенским, составившим «Описание Тверской губернии в сельскохозяйственном отношении»; Тверь, 1851), в 1870–1880-е годы их проводил первый статистик в губернии , а кроме того, сохранились подворные исследования 1884–1892 годов и др.

Почти вся (97,7%)[30] пахотная крестьянская земля в Тверской губернии принадлежала крестьянам, состоявшим в общинах. Это обстоятельство обусловливало определенную специфику землепользования.

Институт общины предполагал земельные переделы, суть которых состояла в том, что вся пахотная общинная земля делилась поровну между всеми общинниками в зависимости от количества мужских душ. Если учесть, что население при этом увеличивалось, а смертность, благодаря стараниям земских врачей, снижалась, то процесс дробления земли мог продолжаться до бесконечности.

Конечно, в предшествующие эпохи проблема отчуждаемости земельной собственности была неактуальна, о чем говорит неразвитость законодательства: до 1848 года крестьяне (кроме вольных хлебопашцев) не имели права покупать на свое имя любую недвижимую собственность (земли, дома, лавки, мельницы и т. п.) без согласия помещика, то есть при покупке они доверялись «честному слову» их господина, которое сплошь да рядом могло оказаться «честным» не вполне.

В начале XIX века в разных губерниях доля покупных земель была разной, но в некоторых, особенно в центрально-промышленных, она, как пишет , достигала 50–70% от величины надела. Однако многие земли были еще не освоены, и на них жило немногочисленное население, что было характерно, в частности, для лесных уездов Тверской губернии, где нормы земельного надела даже не устанавливались[31].

По большому счету, такая ситуация сохранялась до 1861 года. Затем в результате реформы был произведен большой передел земли в соответствии с нормами, определенными государством, в ходе которого через «отрезки» у крестьян было отобрано много земли (этому сюжету посвящена обширнейшая литература). После реформы в течение всего царствования Александра II переделы практически не производились, но в 1880-е годы, из-за развития промышленности, роста населения и в целом правительственной политики Александра III, снова возобновились и с тех пор совершались примерно раз в 12 лет, т. е. с той же периодичностью, как и до реформы.

Надо учесть, сколь серьезной оказывалась проблема роста крестьянского населения, ведь его увеличение влекло за собой увеличение крестьянских дворов, а значит, дробление земельных наделов на все более мелкие кусочки. Конечно, правительство препятствовало этому бесконечному дроблению, например, с помощью законов 1886, 1893, 1899 годов и др. В частности, по закону 1893 года запрещалось отбирать наделы домохозяев, если только 1) данный домохозяин не умер или отбыл в неизвестное место на неизвестный срок, оставив свое хозяйство без хотя бы одного члена семьи, за которым участок может быть закреплен; 2) он отказался от пользования землей; 3) не платит повинностей[32].

Указ, исходивший от , от 9 ноября 1906 года «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающегося крестьянского землевладения и землепользования» положил начало аграрной реформе, так как активно разрушал общину. Этот указ обсуждался в Государственной Думе и в жарких прениях был наконец принят в качестве закона 14 июля 1910 года под названием «Об изменении и дополнении некоторых постановлений о крестьянском землевладении». Год спустя был принят и закон «О землеустройстве».

О сущности и значении данных юридических актов в отечественной историографии высказываются разные точки зрения. ДОПИСАТЬ ПРО ИСТОРИОГРАФИЮ УКАЗОВ

Рост населения означал также, что для центральных районов страны был характерен избыток рабочей силы. «Комиссия центра», проведенная в 1900 году, сделала «попытку рассчитать перенасыщенность деревни рабочей силой и приняла единый для всей Европейской России показатель потребности в рабочих руках – один работник примерно на 4,5 дес. посева в период уборки хлебов»[33]. Если учесть неравномерность распределения населения – большая его часть была сконцентрирована в центральноземледельческих районах (7,1 млн из 23 млн «лишних» работников по подсчетам «Комиссии центра»[34]), то понятно, что в Тверской губернии даже при том уровне сельского хозяйства, какой был на рубеже веков, сельскохозяйственных работников было слишком много.

По поводу этой зависимости в литературе встречаются разные мнения. Андрей Матвеевич Анфимов считает данную цифру заниженной – сельскохозяйственный работник, мужчина, на рубеже XIX–XX веков мог качественно произвести все необходимые операции при том уровне техники и агрономических знаний и на куда большем земельном участке[35]. В противоположность этому (правда, о XVIII века) пишет, что из-за короткого сельскохозяйственного сезона однотягловый крестьянин, т. е. ведущий хозяйство вместе с женой и двумя детьми, «мог обработать лишь очень небольшую площадь ярового и озимого полей (2,48 дес.), соблюдая при этом минимум агрикультурных требований для получения необходимого для поддержания жизни семьи урожая»[36]. Вместе с тем надо учесть, что облегченные плуги усовершенствованной конструкции и железные бороны, как отмечает Анфимов, к началу XX века получили распространение в основном на юге, где было сконцентрировано большинство предприятий по их производству. В более же северных губерниях современный инвентарь был еще в незначительном числе хозяйств, а в остальных обработка земли велась по-прежнему деревянными сохами. «…Традиционная русская соха почти в половине хозяйств дожила до Октябрьской революции. Крестьяне между тем своим пытливым умом умело модифицировали соху применительно к почвенно-географическим условиям»[37].

В результате в первую очередь земельных переделов и перенаселенности центральных районов Российской империи на средний земледельческий двор по империи к началу XX века приходилось 12,6 дес.[38] надельной и купчей пахотной земли. В среднем в Нечерноземье общинные наделы составляли 8,57 дес.[39], и поэтому можно сделать вывод о том, что крестьяне активно покупали и арендовали землю, чтобы восполнить ее недостаток.

В частной собственности в Тверской губернии находилось 1 593 600 дес., а крупных землевладельцев – в первую очередь помещиков – было 1808 (эта цифра ). Крестьянских же дворов было в 170 раз больше, а именно 312 800, им принадлежало земли 3 775 700 дес., но это включая и надельную, и купчую землю. В среднем, таким образом, на 1 душу мужского пола в 1900 году приходилось около 2,6 дес. земли[40].

В исследованиях современников приводятся данные о том, что средний двор в Тверской губернии располагал 10,3 дес.[41], из них собственно надельной было 6,7 дес.[42]. Путем самостоятельных расчетов, правда, на результатах Карышева 1892 года (а первые данные относятся к 1906 году), можно сделать вывод о том, что удобной надельной земли на 1 крестьянский двор было в среднем 10,2 дес., купчей – 1,9 дес., а всего, таким образом, на двор приходилось 12,06 дес.

ВСТАВИТЬ РИСУНОК С РАСЧЕТАМИ!!!

Разница в данных большая, ведь эти почти 2 дес. – это ни много ни мало 1,93 га!

К сожалению, за неимением более точных данных, которые можно было бы почерпнуть в донесениях земских статистиков в Центральный статистический комитет (несомненно, хранящихся в архивах), придется оставить эту тему, приняв за ориентировочную цифру все-таки 12,06 дес., поскольку для ее получения были использованы конкретные численные данные источника.

Столыпинская аграрная реформа в губернии и в стране

Сто лет назад многочисленные споры в печати вызывало существование в деревне крестьянской общины. Эти споры доносят до нашего времени две самые распространенные точки зрения: одна – за сохранение общины впредь, а другая – за разрушение этого основополагающего института.

Правительство, долго охраняя общину от всяческих на нее посягательств, к концу 90-х годов XIX века наконец отошло от этой позиции и начало активно содействовать уничтожению общины. Так, если в 1893 году поддержал закон, затруднявший выход крестьян из общины, а также запрещавший залог и продажу надельных земель, то есть заново прикреплявший крестьян к земле, то к 1897 году Витте поменял свою позицию. Заявив, что крестьяне в России страдают от «неустройства быта», он предложил сделать из крестьянина «персону». (Кстати, термин «персона» был несколько лет спустя взят Столыпиным.) Для осуществления этого было предложено ввести новое паспортное положение крестьян, чтобы в конце концов все подданные империи были юридически равноправны. Разумеется, это планировалось провести постепенно, пока же в 1899 году была ограничена круговая порука, а 12 марта 1903 года она вообще была отменена. Таким образом, крестьяне уже не должны были нести ответственность за чужие долги и вообще за чужую деятельность на земле.

По мысли Витте, община должна была стать вскоре простым союзом земельных собственников, для чего административно-фискальные функции с нее снимались. С другой стороны, можно предположить, что в результате этой реформы и самоуправление граждан также сокращалось, что, конечно, привело бы в будущем к негативным последствиям.

Тем не менее нельзя не отметить, что такими постепенными методами, к сожалению, разрешить имущественные противоречия в деревне и стимулировать сельское хозяйство оказалось невозможным – революция все же произошла. По мнению , рассмотревшего эволюцию взглядов Витте на земельную проблему, «решение аграрного вопроса перешло в иную, революционную плоскость»[43].

О результатах реформы по уничтожению общины и переходу к подворному землевладению существуют разные точки зрения. В частности, отмечает, что «подворное землевладение… отличалось от общинного лишь отсутствием переделов (хотя и здесь имелись исключения) и личной ответственностью домохозяина за взнос выкупных платежей, без круговой поруки. Подворники также были объединены в сельские общества и сообща несли целый ряд повинностей. Как правило, не отличалась у них и система землепользования»[44].

Следует, однако, уточнить, что подобный вывод был сделан Анфимовым, исходя из данных , приведенных в его книге «Крестьянское землепользование» (СПб., 1903). Этот труд был составлен из сообщений местных комитетов, причем был направлен против общины. Кстати, был последним министром земледелия до Февральской революции (с 14 ноября 1916 года до 28 февраля  / 13 марта 1917-го). Другими источниками этого вывода Анфимова служат наблюдения работников местных агрономических служб, в частности киевского агронома (см.: Рева И. М. Киевский крестьянин и его хозяйство. – Киев, 1893).

Как видно, реформе по уничтожению общины была свойственна половинчатость, когда, с одной стороны, ненавистное слово «община» более не употреблялось, зато ограничения и повинности, с другой стороны, оставались.

едко подметил одно общее место многих разговоров «о народе». Если в XVIII веке под предлогом, что народ «не просвещен», призывали его не освобождать, а под предлогом, что народ «не свободен», – не просвещать, то затем точно так же отказывались повышать уровень сельскохозяйственных знаний крестьян, ведь они и так «бедны».

Например, тверской губернский начальник , «указывая на крайнюю некультурность крестьянского населения, находит, что не наступило еще время высказывания решительно против общины и расстройство крестьянского хозяйства признавать следствием воздействия на него общинного строя. При настоящем уровне развития народа, – продолжает Нарбут, – только сплоченность может быть силою, а никак не разрозненность; община давно бы распалась сама собою, если бы эта форма землевладения не отвечала требованиям жизни, она – исконный оплот русского народа, и искусственно разрушать ее нельзя; нужно только облегчить жизнь общины, устранив некоторые в ней шероховатости и диссонансы…»[45].

НАЙТИ ДРУГУЮ ТОЧКУ ЗРЕНИЯ И СЪЕХИДНИЧАТЬ, ДАВЫДОВ ПРО СТОЛЫПИНА

Об общине, малоземелье и отсталости сельского хозяйства

В дореволюционное время среди публицистов, занимавшихся анализом сельского хозяйства, возникло мнение, что причиной отсталости сельского хозяйства в России было малоземелье. При этом если институт общины, общинного владения понимался исследователем как прогрессивный, справедливый и экономически оправданный, то недостаток земли объяснялся засильем помещичьего землевладения. Если же наоборот, то причина малоземелья виделась в росте крестьянского населения и числа дворов, который обусловливал дробление земли на все более маленькие наделы[46].

Основная масса крестьян жаждала земельного передела, и эти настроения хорошо отображены в статье : «У крестьян России, задавленных малоземельем и владевших землей большей частью «миром»… не было развитых частнособственнических традиций. <…> Соображения насчет «Божьей», «ничьей» земли и «трудового» начала при распределении земли были основными составляющими крестьянского менталитета, моральными постулатами крестьянства, духовным стимулом и программной установкой»[47] (курсив мой. – А. К.).

Но что, собственно, было противоестественного в том, что крестьянские наделы мельчали? Подобные процессы происходили не единожды в мировой истории. Раз крестьяне не могли уже прокормиться с земли, они уходили работать на промышленные предприятия и в сферу услуг, образовывали многомиллионный рабочий класс, способствовали росту городов, а значит, потреблению сельскохозяйственных продуктов и вливанию денежной массы в сельскохозяйственный сектор. Земля таких «плохих» крестьян, а вернее, уже рабочих волей-неволей скапливалась в руках сельской буржуазии. В этих хозяйствах бережнее относились к земле – не распахивали ее всю полностью, а давали ей срок восстановить свое плодородие; удобряли; применяли плуги, механические сеялки, веялки и т. д. (потому что были деньги для их покупки).

Кстати говоря, о дореволюционных настроениях. Далеко не все они были просоциалистическими, как это рисует , – многие публицисты, особенно экономисты, были против общины как таковой, поскольку видели в ней самой источник малоземелья и экономической отсталости в сельском хозяйстве. Например, умеренно либерально настроенный исследователь предлагал для решения земельного вопроса ввести куплю-продажу земли, но разрешить участвовать в торгах лишь крестьянам (интересно, как этот интеллигент относился к праву каждого человека на свободный выбор?). Максимум земельного надела он ограничивал 30–50 дес. (неплохая амплитуда), а минимум – 5 дес. В своей книге он пишет: «Малоземелье, лишая крестьянина покупательной способности… отнимает у промышленности потребителя, у торговли – покупателя»[48]. Это замечание доказывает реальный вред малоземелья как на микро-, так и на макроэкономическом уровне.

Но как можно было решить эту проблему? Передел земли – это самый бесперспективный, как было уже показано, способ, это просто потеря времени, сил, ложная надежда и опасная отсрочка. И вообще, если подсчитать все земли, которые не принадлежали крестьянам на начало XX веке, и разделить их на количество мужских душ, то, например, на одного крестьянина Тверской губернии пришлось бы не более 1,9 дес. земли[49], т. е. положение не исправилось бы ни на йоту.

К началу XX века крестьянские наделы представляли собой узенькие полосы земли, разбросанные по разным полям, на разном расстоянии от деревни, с разными подъездными путями и, конечно, разного качества. Чересполосица усугублялась искусственно тем, что при переделе общинных земель старались так землю распределить нарочно, опасаясь, что, если свести все участки в один большой участок – отруб, то крестьяне окажутся в неравных условиях: один участок даст большой урожай, а на другом из-за специфики микроклимата вообще все погибнет; один участок к деревне будет располагаться ближе, а другой и вовсе не будет иметь рядом удобной дороги. Так что, рассуждали сами крестьяне, пусть никому не будет хороших участков, пусть у всех земля будет раздроблена и на плохие, и на относительно сносные нивки. И конечно, эта ситуация была на руку помещикам, сдававшим свою землю в аренду.

Уравнительной психологии было свойственно ревнивое внимание к земле соседа, к ее урожайности, и это, а также неконтролируемый рост населения были причиной земельных переделов. Для рачительного хозяина земельный передел представлял собой постоянную угрозу, ведь в результате передела его надел мог перейти другому общиннику, а для бесхозяйственного крестьянина передел оправдывал его собственную лень.

Аренда земли крестьянами

Эта проблема давно привлекала внимание исследователей, поскольку степень распространенности аренды показывает и уровень самих хозяйств – какие они: товарные или стремящиеся хоть как-то восполнить недостаток продуктов с надельной земли. Также распространенность аренды свидетельствует об уровне экономических взаимоотношений в данной местности, и важным оказывается способ расплаты за аренду (натуральный, денежный, отработками или как-то еще). Кроме того, степень распространенности аренды показывает и уровень доходов хозяйств, ведь цена на землю определяется, конечно, спросом на нее (и наличием денег) и экономической заинтересованностью.

«Русский съемщик – чаще всего не безземельный пролетарий и не откупщик. Это – средний, рядовой крестьянин, имеющий свой собственный надел, занимающийся хозяйством, стремящийся сохранить свою связь с землей, которого, однако, условия установившейся сельскохозяйственной культуры вынуждают расширять обрабатываемую им площадь, каких бы пожертвований то ни стоило. …безземельные захватывают лишь ничтожную часть арендного фонда»[50].

На рубеже XIX–XX веков степень распространенности аренд была высока, но в основном арендовали небольшие земельные участки, не превышавшие 15 дес.

Поскольку подавляющая часть населения была крестьянами, то помещичьих земель было меньше, чем земель, принадлежавших крестьянским общинам. Следовательно, купить землю можно было фактически лишь у помещиков, ведь отчуждение крестьянского надела было затруднено законом.

В статье «Аграрный кризис в российской деревне начала XX века» проф.  пишет: «Средние расчеты земельной обеспеченности в 8,7 дес. пахотной земли на двор и 2,6 дес. на душу по 46 губерниям Европейской России, вероятно, следует считать преуменьшенными, поскольку они отнесены ко всему крестьянству, без учета покинувшего земледелие многомиллионного населения»[51]. В Тверской губернии более 300 тыс. крестьян, по преимуществу мужчин (а раздел общинной земли шел по количеству именно мужчин на двор), уходили ежегодно на отхожие промыслы. Земли их не обрабатывались, продать надел до Столыпинской аграрной реформы они не могли, и поэтому наиболее оптимальным вариантом оказывалось сдавать надел внаем другим крестьянам, которые оставались в деревне, а на заработки не уходили.

Как видно из данных , характеризующих ситуацию 1890-х годов, крестьяне арендовали сенокосы, а не пашню потому, что пашня располагалась на надельных и купчих землях, которые как-никак принадлежали крестьянам, а за сенокосами ухаживать было не принято. После покоса крестьяне на сенокос выпускали свой скот, после чего участок окончательно истощался, ведь скот копытами переворачивал землю. Навоза от крестьянского скота не было никакого (если крестьянский скот в течение года, в стойле, недоедал, то и летом он оказывался не способен нагулять нормальный вес). А на следующий год крестьянин арендовал у помещика другой участок. У помещиков земля наполовину не обрабатывалась – пока сдадут по очереди сенокосы в имении, использованные успеют восстановиться.

Крестьяне по-настоящему вкладывались лишь в купчую землю, а даже к общинной, надельной относились просто хищнически. Для общины был характерен принудительный севооборот, т. е. такой порядок, когда вся община решает, как чередовать сельскохозяйственные культуры на всех общинных землях; при этом мнение отдельных домохозяев по поводу их наделов вполне может не учитываться. Для более рационального землепользования принудительный севооборот уже не годился, ведь он, во-первых, тормозил естественную специализацию регионов и, во-вторых, был трехпольным, в то время как в прибыльных помещичьих имениях широко применялось восьми - и девятиполье. Собственно говоря, об этом еще до революции противники общины писали немало.

А вся остальная земля, которая крестьянам не принадлежала, представляла собой леса. На частновладельческих землях (а это были преимущественно земли помещиков) леса занимали 66,7% площади[52]. Именно поэтому в основном хлеб выращивали крестьяне, а не помещики.

Кроме того, частновладельческие хозяйства к началу XX века давно уже вступили в полосу кризиса. В 1903 году Министерство земледелия и государственных имуществ под руководством министра провело систематизацию разнообразной информации, относящуюся к владельческим и крестьянским хозяйствам. Для этого в губерниях Европейской России был проведен ряд заседаний губернских и уездных комитетов, а в 1905 году -Тян-Шаньским был опубликован свод наиболее показательных сообщений по Российской империи вообще. Так был составлен 58-томный труд «Россия. Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности». В 42-м томе этого издания приводятся данные, в частности, о состоянии сельского хозяйства в Тверской губернии.

В записке агронома Девеля делается следующий вывод: «…во всех уездах Тверской губернии крестьянское хозяйство, взятое в целом, было интенсивнее и продуктивнее частновладельческого…»[53]. Это положение рассмотрел , доказав, что действительно в конце XIX – начале XX века наблюдалось сокращение роли помещичьего хозяйства как в земледелии, так и в животноводстве
[54].

Частновладельческие хозяйства на юге и на севере одинаково разорялись еще с дореформенного периода. Если на юге этот кризис к началу XX века, по мысли Девеля, принял острую форму, то на севере он давно стал хроническим. На юге владельцы частных хозяйств могут хотя бы сдавать в аренду часть своей земли, чтобы покрыть затраты на обработку оставшейся. А на севере владельцы так поступать не могут – поэтому сдают всю землю, а сами переезжают в города и добывают средства к существованию службой.

И несмотря на то, что урожаи в частных хозяйствах были выше, чем в крестьянских (хлеба 57 пудов с 1 дес. против 46 пудов, картофеля 391 пуд с 1 дес. против 448 пудов)[55], крестьянские хозяйства в конце XIX – начале XX века производили 92% всей сельскохозяйственной продукции, а частновладельческие, следовательно, – только 8%.

Интенсификация крестьянского производства

Переход к узкой сельскохозяйственной специализации

Крупный рогатый скот в Тверской губернии

По всей Российской империи улучшение скотоводства, как правило, отставало от улучшения полеводства. Это было связано с тем, что крестьяне в погоне за высокими урожаями зерновых культур распахивали выгоны и луга, кормовая база, следовательно, сокращалась, а введение травосеяния требовало времени и дополнительных землеустроительных мероприятий.

Политика Сельскохозяйственного ведомства, как отмечается в издании «Сельскохозяйственное ведомство за 75 лет его деятельности (1837–1912 гг.)» (Пг., 1914) заключалась в том, что оно поддерживало молочное скотоводство в северных губерниях (в том числе в Тверской) и мясное скотоводство в южных и степных губерниях, а также в Средней Азии.

Тверская губерния была занесена в список наиболее обеспеченных скотом губерний, поскольку на 100 душ обоего пола в ней приходилось 30,3 головы крупного рогатого скота. В то же время в специализирующихся на мясном скотоводстве среднеазиатских областях на 100 жителей в 1907 году приходилось 78,4 головы; на Кавказе – 60,1 голова; в сибирских губерниях – 54,5 головы и т. д.

Несмотря на то что перечисленные регионы признавались правительством как ведущие по производству мяса, уровень скотоводства все равно не дотягивал до мирового. В Австралии и Новой Зеландии, например, на 100 человек приходилось 320 голов скота, в Канаде – 85, Дании – 75 и т. д.[56].

Крестьяне, к сожалению, плохо заботились о своем скоте, мало его кормили, редко закупали племенных быков и коров и т. д. Вообще говоря, об ужасном содержании скота свидетельствует хотя бы тот факт, что крестьяне выпускали его на подножный корм в середине апреля, и животные находились на открытом воздухе до начала октября. Разумеется, луга, сенокосы и все возможные территории, куда можно было бы выпустить скот, не обеспечивали ему должного питания, и поэтому за лето нужного веса нагулять не удавалось. Это вело к тому, что зимой скот много болел и, например, надои молока были очень низкими.

Овцеводство и свиноводство

Овцеводство, пережившее свой расцвет в России в середине XIX века, вступило в период упадка. Оно повсеместно вытеснялось на юге более прибыльным промышленным выращиванием пшеницы, на севере, в нечерноземных губерниях, крестьяне в принципе занимались все меньше земледелием и все больше переселялись в города. В донесении старицкого уездного исправника губернатору Тверской губернии за 1880 год, например, рисуется такая бедная картина: «…в Старицком уезде существуют овцы только мелкой местной породы и содержатся почти только у крестьянского населения и в весьма немногих владельческих имениях, где еще содержится скот для удобрения полей. …в последнее время, вследствие неурожаев хлебов и трав, несколько лет сряду, количество овец стало уменьшаться и в настоящее время… от 2-х до 6-ти и кое-где до 8-и штук на хозяина, а у других и вовсе нет овец»[57].

Чтобы поддержать в целом перспективную отрасль сельского хозяйства, правительство Российской империи выделяло значительные средства, например, на устройство школ для овцеводов (в Харькове). Был создан даже специальный Комитет овцеводства при Департаменте земледелия в 1907 году и др. Кстати говоря, развивать овцеводство было идеей графа Валуева, который некоторое время возглавлял Сельскохозяйственное ведомство[58].

Упадком овцеводства было озабочено не только правительство, но и исследователи-современники, которые, в частности в работе 1916 года, отмечали губительность высоких пошлин и вообще противоречивую политику государства в области внешней торговли.

Стремительными темпами происходило сокращение поголовья овец. Только количество «простых» овец, т. е. беспородных, которых в основном держали мелкие крестьянские и мещанские хозяйства и семьи низших армейских чинов и которые давали только брынзу, овчину и грубую шерсть (а мяса от них ждать приходилось мало), сократилось к 1898 году по сравнению с 1882 годом на 52,5%. Причина этого заключалась в уменьшении выгонов, которых при традиционном землепользовании уже не хватало для прокорма рабочего скота. Немаловажными причинами оказались и падение цен на сало, а также дешевизна фабричных тканей.

Свиноводство также находилось в кризисном состоянии, во многих губерниях поголовье свиней сокращалось, но при этом увеличивалось в Промышленном, Приозерном и Прибалтийском[59].

Молочная специализация (маслоделие)

С начала XIX века главным товарным направлением сельского хозяйства Тверской губернии являлось маслоделие, потому что именно выращивание молочных пород скота в природно-климатических условиях губернии обоснованно считалось наиболее выгодным.

Поэтому сначала помещики, а потом и зажиточные крестьяне заводили собственные маслодельни и сыроварни, продукция которых постепенно начинала попадать не только в Санкт-Петербург и Москву, где всегда находила сбыт, а также за границу, но и на местные рынки.

Вообще говоря, сливочное масло производилось в Российской империи не только в Тверской и находящихся рядом Вологодской, Ярославской, Архангельской и др. губерниях. Крупнейшими производителями сливочного масла были прибалтийские губернии, а также Сибирь, после того как туда устремился поток переселенцев в середине 1900-х годов. Поэтому рост маслоделия оборачивался нередко негативными последствиями: «…когда рост маслоделия создается возрастанием и расширением деятельности частных промышленных предприятий, возрастающий сбыт молока у крестьян далеко не всегда еще связан с расширением его производства, а чаще с сокращением его потребления в крестьянской семье, что естественно влечет за собой понижение ее питания и особенно питания детей»[60]. Таким образом, по мнению , рост маслоделия был вызван не его прибыльностью, а бедностью населения.

Действительно, то плохое содержание коров, которое повсеместно фиксируют земские ветеринары и агрономы, не означало еще, к сожалению, интенсификации маслоделия, хотя крестьяне нередко закупали в складчину современные агрегаты.

Калязинские агрономы провели ряд опытов, заключавшихся в том, чтобы подобрать оптимальный корм тверским коровам и научить крестьян должным образом о них заботиться. Всего-навсего уменьшив долю простого сена и соломы и увеличив долю свежего корма, картофеля и жмыхов, они добились роста надоев с 19 1/3 фунта до 25 1/2 фунта молока с одной и той же коровы. Конечно, стоимость корма увеличилась с 24,1 коп. за пуд до 32 коп., но зато себестоимость пуда молока упала с 51 коп. до 40 коп.[61], при том, что ведро молока стоила около 50 коп.

Интересно отметить, что жмыхи, которые рекомендовали специалисты давать скоту, получались от маслобойного производства (подсолнечник), а также от переработки льна. Поэтому их использование в Тверской губернии, где лен выращивался на продажу, было дешево и целесообразно.