Письма к разным лицам (стр. 6 )

Тебе преданнейший друг недостойный

арх. Игнатий.

23 февраля.

Сыропуст

Признаю оберточный листок для воспомина­ния ненужным.

В моей библиотеке есть французская книга «Les saints peres des deserts de l'Orient» в 9-ти то­мах. Если которого тома нет, вели отыскать ма­ленькому Игнатию: может быть, у Плещеевых или у кого другого. Потом, уложив все в ящик, потрудись отправить по почте в Вологду ее пре­восход. Елисавете Александровне Паренсовой при кратчайшем письме, что препровождаешь книги по моему поручению. Она очень здесь о мне заботится. В моем шкафе лежит на полке книга пр. Иннокентия «Великий пост», потру­дись передать Шахов. Нужна для соображения при предполагаемом стихотворении.

Письмо 39

Бесценный Игнатий!

Письмо твое от 17 февраля получил. На про­шлой почте послал я тебе обратно письмо магистра Иоасафа с моим отзывом, который может быть всюду показан. А теперь такой же отзыв прилагаю здесь относительно Стефана — в ответ на рапорт твой. Чудное, спасительное действие на меня сассапарели продолжается — с 3 марта я окончил было прием этого лекарства, начал быстро укрепляться, свежеть, чувствовать себя легким, развязанным. Но одно обстоятельство заставляет снова приняться на некоторое время за сассапарельную настойку. Из головы натяну­ло к шее и оконечности затылка два больших мягких желвака, которые по оставлении сасса­парели начинают снова расходиться по голове, что мне очень не нравится и кажется опасным. Недалеко от здешнего монастыря живущий док­тор англичанин Петерсон, сделавшийся уже рус­ским помещиком, имел сам сильный ревматизм; у него также образовались желваки, или, правиль­нее, скопления мокрот, которые он выпустил по­средством фонтанели. Я решаюсь сделать то же, признаю это необходимым Почему потрудись, друг мой, по первой же почте выслать мне две баночки помады визикатуар, желтого пластыря, на который обыкновенно намазывается эта по­мада и пластыря меллотного — того и другого в достаточном количестве. Желтый пластырь бы­вает намазан на бумажках и на холсте; мне нужен последний. До получения от тебя этих ме­дикаментов опять примусь за сассапарель. Ты не можешь представить себе, как я в эти шесть дней, как оставил пить сассапарель, освежел! не помню себя таким. По получении от тебя фонтанелей думаю, что вылечусь окончательно и приеду к вам, Бог даст, совсем другим, нежели каким уехал. Я и прежде думал, всматриваясь в тебя, что нужна какая-нибудь мера для поправления потрясен­ных сил твоих переломом ноги; по приезде моем подумаем об этом; я рад сделать для тебя все за­висящее от меня. — Наш казначей писал ко мне, что он желает уволиться от должности. Я, нахо­дя, что при такой его болезненности должность для него несовместна, — изъявил свое согласие на его желание; только б дождаться меня: такая перемена в мое отсутствие показалась бы для неблагорасположенных и не знающих дела странностию. — Очень рад, что тебе привелось отпраздновать день светских моих именин с та­ким приятным гостем. Благодарю тебя вообще за все письмо твое, которым, как изображени­ем-отпечатком твоей доброй, открытой души, я очень утешился. Да! молись за меня и за себя: по твоему искреннему и глубокому расположению ко мне я ожидаю, что Господь подаст мне тобою много доброго; также и мое устроение в душевном невидимом и в наружном видимом отноше­нии есть вместе и твое устроение. Христос с то­бой! Матери Августе и Ангелине передай мой усерднейший поклон. Извинили б за то, что не пишу: за каждое письмо расплачиваюсь лихорад­кой — так слаб. Хотел было оставить сассапарель, но накопившиеся местами мокроты очень меня стращают. Попью до присылки фонтанелей. — Степа и Никола усердно кланяются тебе. Сделай милость, пришли мне двести р. серебром в счет кружки. Очень нуждаюсь: занял 120 сереб., и из тех только 10 асс. осталось. Больные очень доро­го стоят. Их содержу, лечу; и себе, и им прислугу нанимаю. На одну сассапар. вышло 500 р. асс.

9 марта 1848 года

Письмо 40

Честнейший о. наместник Игнатий!

Препровождая к Вам письмо магистра иеро­монаха Иоасафа, прошу Вас взойти по изложен­ному в нем обстоятельству в должное рассмот­рение. Причем признаю нужным внушить каз­начею иеромонаху Илариону следующее:

1-е. Что упоминаемое иеромонахом Иоаса­фом узаконение о литературной собственности вполне существует. 2-е. Посему он, иеромонах Иларион, должен был полученный им труд или представить в цензуру, или обратить к сочини­телю, отнюдь не употребляя его как источник при составлении собственного сочинения: здесь похищение чужой собственности.

Полагаю: лучшее средство выйти из этой за­путанности — предполагаемое иеромонахом Иоасафом дружелюбное, без дальнейших хлопот, соглашение с иеромонахом Иларионом.

Для достижения чего предлагаю Вам предъя­вить мое письмо и письмо иеромонаха Иоасафа казначею иеромонаху Илариону со взятием с него письменного отзыва о том, каким образом он поступить намерен и согласен ли на предпо­лагаемую магистром меру.

Согласно этому отзыву потрудитесь известить меня и магистра. Если ж казначей о. Иларион от­кажется от полюбовного соглашения, то Вы обя­заны спросить наставления по этому предмету у его преосвященства.

Поручающий себя Вашим молитвам

архимандрит Игнатий.

2 марта 1848 года.

Н.-Бабаевский монастырь

Письмо 41

Бесценный друг, добрый Игнатий! Письмо твое, душа моя, что на трех листах от 7 марта, я получил. Милосердый Господь, избирающий тебя в число Своих, попускает тебе раз­личные скорби и от людей, и от болезней теле­сных. Это благой знак — прими его с великоду­шием и верою. Когда осыпают ругательствами и стараются уловить тебя в чем словами — помя­ни, что то же делали со Христом, и вкуси благо­душно чашу чистительную. Похоже, что будет перемена. Но как тебе, так и знакомым надо быть очень осторожными. Надо, чтоб Миша Чихачев был осторожен с консисторскими, которые хотят только из него выведать и больше ничего. Многими годами и жестокими ответами нам доказали, что мы должны быть осторожны, но никак не откровенны. Милый Игнатий! Ты очень похож на меня природным характером — Бог даст тебе вкусить и тех образующих и упремуд­ряющих человека горестей, которые он даровал вкусить и мне. Будь великодушен: все искушения только пугалы, чучелы безжизненные, страшные для одних неверующих, для смотрящих одними плотскими глазами. Будь осторожен, благоразу­мен пред ругателями, подражай Христову мол­чанию — и ничего не бойся, влас главы твоей не падет.

О. Аполлос на мое последнее письмо ничего не отвечает: видно, весь вдался в расположение других. Опять очень понятны его хорошие отношения к пр. викарию: они очень похожи один на другого, оба с большими способностями.

Сей час получил письмо твое с нарочитым из Ярославля от добрейшего Николая Петровича Полозова; нарочитый сейчас же едет обратно: по­чему я начеркал к тебе наскоро эти строки, а к будущей почте постараюсь приготовить письмо поудовлетворительнее. Советую на фунт мелко-изрубленной сассапарели налить 2 штофа полу­гарного вина: настаивать в теплом месте две не­дели — и потом по ложке принимать на ночь. Диеты никакой не надо: будет действовать на ушиб и против простуды, вообще на кровь. Во мне чудная перемена. Только я еще слаб и оста­ются брожения в ногах и голове, самые ничтож­ные. Христос с тобой.

А. И.

20 марта

Письмо 42

Истинный друг мой, бесценный Игнатий!

Бог даровал мне, грешнику, истинное утеше­ние: душу твою, исполненную ко мне искренним расположением христианским. По причине это­го расположения душа твоя делается как бы чис­тым зеркалом, в котором верно отпечатываются мои чувствования и мой образ мыслей, развитые во мне монашескою жизнию. Избравший тебя Господь да воспитает тебя Святым Словом Сво­им и да совершит тебя Духом Своим Святым. Мне даже было жалко, что ты при многих твоих занятиях, которые при болезненности делаются вдвое обременительнее, написал мне письмо на трех листах: мне лишь бы знать о благополучии монастыря, твоем и братства; также — о главных происшествиях в обители. Ко всему прочему, т. е. к скорбям от управления, к скорбям от началь­ства, пришли тебе и скорби от болезней, изме­няющих способности не только телесные, но и душевные: такова давнишняя моя чаша. .

Подобает душе и телу истончиться как паути­не, пройти сквозь огнь скорбей и воду очиститель­ную покаяния и войти в покой духовный — в ду­ховный разум, или мир Христов, что одно и то же.

Относительно болезненности твоей: я много наблюдал за тобою пред отъездом моим Точно — ты изменился после перелома ноги — и тебе нуж­но отдохновение и лечение; я советовал тебе упот­реблять по ложке сассапарельной настойки на ночь: она очень помогает при ушибах. Именно: разводит кровь и разгоняет скопившиеся и зат­вердевшие мокроты около ушибленных мест; также вообще исправляет кровь, которую при­знаю у тебя несколько поврежденною; наконец уничтожает простуду, в особенности не «успевшую укорениться, недавнюю. При твоем моло­дом и крепком сложении ты вынесешь это ле­карство, не примечая, что лечишься; только бу­дет поламывать в больной ноге, потому что бу­дет разбивать образовавшиеся в ней застои. Во мне, при моей застарелой, сильнейшей просту­де, произошла необыкновенная перемена: нервы укрепились, тело сделалось плотным, легким, рев­матические боли хотя еще не совсем прекрати­лись, но значительно уменьшились. Со мной де­лалась сильная слабость и брожение, но это от того, что я пил декокт в большом количестве и что простуда моя была жестокая, сопряженная с ослаблением нерв. Мой родственник, генерал Паренсов пьет настойку, которую тебе рекомен­дую, занимаясь службою многосложною и выхо­дя на воздух, разъезжая зимою сколько угодно. У тебя не геморрой, а начало простуды, повреждающей правильное кровообращение; у меня здесь все геморроидальные припадки прекрати­лись с осени, хотя с того же времени не откры­вался геморрой: значит — мои геморроидальные припадки имели началом своим не что иное, как простуду. Полагаю, что окачивание и купание тебе надо оставить и заменить их обтиранием тепленьким винцом. При употреблении сассапарели надо лишь остерегаться от жирного, пото­му что сассапарель и сама по себе тяжела для желудка; ей хорошо содействует геморроидаль­ная настойка. За урожай благодарю Бога, благо­дарю и тебя, душа моя, за твои распоряжения. Вероятно, за продажею овса и сена Вы могли очи­ститься от долгов, накопившихся во время мо­настырской бездоходицы. Шесть косуль лучшей работы сделаны по заказу Паренсова, который сам хлопотал, в Вологде сделаны и отправлены на имя твое. Они стоят по 10 руб. ассигнациями каждая. (Здесь деньги все еще считают по ста­рой привычке на ассигнации). Но привоз по ны­нешним плохим дорогам будет стоить дорогонь­ко: просят 87 руб. ассигнациями — не знаю на чем согласились. Из всех родственников Парен­совы (за ним сестра моя) оказывают мне наибо­лее внимания; эта сестра приезжала ко мне осенью и расположилась ко мне духовно: умнень­кой человек; похожа на Семена Александровича. Много наши добрые знакомые, говоря о нас доб­рое, сделали нам зла, потому что люди неблаго­намеренные думают, что это — внушение и инт­риги наши. Напоминать об этом со всею любо­вию надо всем любящим нас Впрочем, когда Богу угодно попустить кому искушение, то они при­дут, возникнут оттуда, откуда их вовсе ожидать невозможно. Похоже, впрочем, что перемена должна быть и что викарию дадут епархию.

Относительно моего возвращения в Петербург руководствуюсь единственно прямым указанием здоровья моего, верую, что Господь в прямом об­разе поведения — Помощник; а лукавый поли­тик — помощник сам себе, Господь к нему, как к преумному, на помощь не приходит. Думаю, что раньше второй половины мая мне невозможно, потому что я очень отвык от воздуха и имею силь­ную испарину. Характера я не люблю наказывать, и сохрани Боже делать что-либо для наказания глу­пого характера; а даруй мне, Господи, неправиль­ное дело мое, лишь увижу его неправильность, с раскаянием оставлять. Также на то, что скажут, не желаю обращать внимания; пусть говорят, что хотят, а мне крайняя нужда подумать о будущей жизни и скором в нее переселении, обещаемом преждевременною моею старостию и слабостию, произведенными долговременными болезнями. Мне нет возможности тянуться за людьми и угож­дать людям, вечным на земле или, по крайней мере, считающих себя вечными. От графини Ше­реметевой и от графа получил уведомление, что мои письма получены ими в исправности, — пи­шут с большим добродушием Я жалею графиню: московские льстят ей и приводят в самодовольство, от которого я старался отклонить ее; впро­чем, она чувствует, что слова мои хотя не сладки, но полезны — и прощалась со мной, когда я от­правлялся из Сергиевской лавры в дальнейший путь к Бабайкам, от души, с любовию и искрен­ностию. Федора Петровича Опочинина признавал я всегда человеком, который расположен был ко мне и по уму и по сердцу, также и к обители на­шей; он писал мне несколько писем сюда и отно­сился о тебе с отличнейшей стороны. Преосвя­щенный викарий не довольно умен и честен, чтоб понять прямоту твоих намерений и действий; су­дит о них по своим действиям всегда — кривым, по своим целям всегда — низким, имеющим пред­метом своим временные выгоды, лишь собствен­ные выгоды и самого низкого разряду. Поелику ж он не может постичь прямоты твоих намерений, то сочиняет в воображении своем намерения для тебя и против этих-то своего сочинения намере­ний, или сообразно своим подозрениям, действу­ет. Очень вероятно, что его переведут, открылись две вакансии в лучших и старших епархиях — Казанской и Минской, кажется, Илиодора и Гедео­на повысят. А Курская и Полтавская епархии сде­лались так доходны, что нашего гуська разберет аппетитец поклевать таких доходцев. Аполлос не отвечает на последнее письмо мое, написанное к нему, кажется, в 1-х числах января нынешнего года. Похоже, что он плутует и интригует. Есть все признаки, что Кайсарова купила для него настоя­тельство Сергиевской пустыни. В последнем пись­ме моем я отвечал на его вопрос, изложенный со всевозможным лукавством, «правда ли, что» игу­мен Феоктист выходит на покой и «что Костром­ской епископ отдает мне Бабаевскую обитель». Я отвечал, «что если б мне и случилось оставить Сергиевскую пустынь, куда в настоящее время до­коле думаю возвратиться, то не намерен прини­мать никакого настоятельства, а жить, где Бог при­ведет, честным человеком». Должно быть, Апол­лосу нужен был этот ответ мой, чтоб действовать ему в тон, но против меня. Странно, как измени­ло этого человека знакомство его, Кайсаровою; я сожалею о нем и для него собственно и для мона­шества, потому что он очень был способен водить­ся с молодыми монахами. О. Аполлос очень нару­жен, поверхностен по уму своему и сердцу, а по­тому очень доступен и удовлетворителен для но­воначальных и мирских, которым предостаточно поверхностное слово. Его преосвященство очень ошибается в его способностях: они есть, да не те — что Аполлос подходит к его преосвященству правилами и нравом: льстив, способен к предатель­ству, да и манерой подойдет к холопьей манере его преосвященства — Пряженцов приезжал на короткое время сюда, а теперь опять в Петербург; с ним послал я тебе письмо, а он обещался сам побывать к тебе: спасибо и ему, и жене его — как искренние родные. Спаси, Господи, всех наших добрых знакомых, которые расположением дока­зывают, что любовь не иссякла на земле. Я почти никому не писал по крайней слабости — и теперь очень скоро изнемогаю, а за изнеможением тот­час и лихорадочка. Сделай милость — всем кла­няйся, скажи, что всех очень помню, чту и люб­лю, а письма пишу только в необходимых случа­ях по совершенной моей слабости. — К Зиновии Петровне писал я письмо, кажется, в начале фев­раля, на двух листочках; между прочим просил ее, чтоб она без меня никак не забывала Сергиевой пустыни; не знаю, получила ли она письмо мое. — Матери Августе и матери Ангелине напиши мой усерднейший поклон и благодарность за воспо­минание о мне, грешном Прошу их молитв: я уве­рен, что молитвы их много помогают мне в восстановлении моего здоровья; надеюсь, что помо­гут мне и по исшествии души моей из окаянного моего тела. Об Александре Павлове не тужи. Ну что это за иеродиаконы выйдут? Мальчики, шалу­ны, которых, может быть, очень скоро придется и расстригать. Сегодня получил и второе письмо твое — от 15 марта. Благодарю за исполнение моих поручений, за листочек Бород. м. — виньет­ки очень хороши. Листочки раздавай, кому най­дешь приличным, — не врагам, ветренникам и за­вистникам А остальные я по приезде получу. Не думаю, чтоб Росляков что сделал по злоумышле­нию, или он мог служить намеренным шпионом Аполлоса, а если что и сделал, то по глупости и ув­лечению. Справедливо твое выражение, что без­дна бесовских интриг под стопами управляюще­го Сергиевою пустынею с знанием монастырско­го порядка и с благим намерением хранить бра­тию в благоправлении, не допущая дому Божию соделаться вертепом разбойников и любодеев. По этой бездне надо шествовать мужественными сто­пами, держась за веру в Бога, чтоб не утонуть в бездне сердечного смущения: эта бездна опаснее всех интриг и козней человеческих и бесовских. — Благодарю за присланный фельетон «С.-Петер. полицейских ведомостей»: спасибо Смирновскому, спасибо и тебе за то, что отблагодарил хорошо пи­сательчика. В письме моем, которое было посла­но с Пряженцовым, просил я тебя выслать мне две коробочки pommade visicatoire и пластыря двухмеллотного и обыкновенного, употребляемо­го при фонтанелях — только не на карточках, а на холстине. Тоже просил о высылке 200 р. сер. денег — очень нужны: все, кроме Николая, лечимся; также по разделе кружки не замедли, выслать с известным вычетом и остальные, чтоб было на что возвратиться. Вижу, что финансы мои не позво­ляют возвратиться чрез Москву, что было бы удоб­нее и спокойнее: везде есть хорошие ночлеги, вез­де можно остановиться в случай дождя и особен­ного холода, что для нас — движущегося лазаре­та — будет необходимо. Стефан и Николай сви­детельствуют тебе усерднейший поклон и благо­дарность за воспоминание о них. Они очень к тебе расположены, всей душой. Никола мил, в нем на­чали развертываться умственные способности и особенная открытость нрава. Это меня утешает, а то я немножко скорбел, не видя близ себя подростка с полною благонамеренностию и некото­рыми умственными способностями. Этим окан­чиваю сегодня беседу мою с тобою.

25-е. Лекарство, которого действие иногда скрывается совершенно, иногда снова открыва­ется в сильном брожении, которое теперь наи­более в соединяющих ноги с животом жилах и головном черепе, — с вчерашнего вечера начало очень действовать, действовать полезно, но при сопровождении чрезвычайной слабости, по при­чине которой напишу разве несколько строк. Поздравляю тебя с великим праздником Благовещения. Божия Матерь да примет нас под кров свой! да дарует нам провести земную жизнь, как жизнь приуготовительную к жизни будущей. Чаша скорбей обнаруживает внутренний залог человека: Давид идет в пустыню, а Саул — к вол­шебнице. Бог привел тебя узнать на самом опы­те, какую чашу я пил в Сергиевой пустыни в те­чение четырнадцати лет. Вступая в должность на­стоятеля этой обители, я видел ясно: иду толочь воду, что плавание мое будет по бездне интриг; утешало меня, что это — не мое избрание. Я отдался воле Божией, которой отдаюсь и теперь. — Получил очень доброе и милое письмо от графи­ни Орловой-Чесменской из Новгорода. Преосвя­щенный Филарет Киевский писал не раз. Добрый старец! зовет в Киев, но какую имею на это воз­можность?.. Ложусь! До завтрева!

26-е. Сегодня в эту минуту я посвежее; чрез полчаса неизвестно что будет: так мое состояние от действия лекарства переменчиво. Рассматривал я себя долгое время в Сергиевой пустыни; и ты мог рассмотреть себя, особливо в настоящее время, при непосредственном управлении этим монасты­рем; также и мое положение в нем сделалось тебе яснее. Я образовал себя совсем не для такого мо­настыря и не для такого рода жизни, долженству­ющей состоять из беспрестанных телесных попечений и занятий с приезжающими, по большей части пустых. Душа в таком месте по необходимо­сти должна сделаться пустою. Относительно тела — мои физические силы и здоровье совер­шенно не выдерживают трудов, требуемых этим местом, и лишений в хорошей воде и прочем, для слабого здоровья необходимом Интриги, к кото­рым столько удобств, потрясали благосостояние монастыря и мир его и впредь будут потрясать. Мертвость лиц, избираемых в митрополиты С.-Пе­тербургские, лишала и будет постоянно лишать нас собственного взора и мнения нашего началь­ника, следовательно, всегда действующего по вну­шению других, но действующего с неограничен­ною властию, хотя бы он действовал вполне оши­бочно. Зависимость от многочисленных властей второстепенных делает бесчисленные неприятно­сти неизбежными. Ты знаешь, что в дела нашей обители входит и сам митрополит, и викарий, и две консистории, и секретарь митрополита, и другие разные секретари, и камердинеры, и прачки, и те­тушки Сулимы, и проч., и проч. Чего тут ждать? Надо быть аферистом, с способностию к этому, с склонностию — и это все может исполнить Апол­лос. Притом же он человек поверхностный, а на­ружность имеет очень скромную — следователь­но, таковский [и должен —Д. Ф.] быть на местечке, за которое заплачено дорого. По вышеуказан­ным причинам имею решительное намерение, возвратясь в Петербург, просить, чтоб дано было мне местечко, соответствующее моим крайним нуждам душевным и телесным По сему же необ­ходимее всего иметь человека, под покровитель­ством которого можно б было монашествовать не только мне, но и расположенным ко мне (а из опы­тов вижу, что с дураками и езуитами мне никак не поладить), то и избираю для этого преосвященно­го Иннокентия Харьковского, который мне и лич­но, и из собранных сведений более других нравит­ся: в святость не лезет и на святость не претендует, а расположен более всех делать добро, более и тол­ковее всех занимается религиею, любит истинное монашество, поймет мое хотя и грешное и впол­не храмлющее аскетическое направление и захо­чет содействовать ему. Таковы, душа моя, мысли мои относительно моего положения. Но для Сер­гиевой пустыни, сам можешь видеть, нет у меня ни телесных, ни душевных сил — разве сделают ее са­мостоятельною. Вот, истинный друг мой, сформи­ровавшиеся, кажется, от указания самых обстоя­тельств, мысли мои — и тебе одному поверяю их. Плод дальнейшего нашего пребывания в Сергиевой пустыни будет не иной какой: «сделаемся окончательно калеками, и когда увидят, что мы к чему не способны, вытолкают куда попало, не дав куска хлеба и отняв все средства достать его». Рас­смотри основательно — и увидишь, что так. Я имею милость государя, но эта милость только сердечная: и ее интриганы употребили в орудие своей ненависти ко мне. Христос с тобой. Смотри и на обстоятельства, которые тебе виднее, нежели мне. Здешнее место хорошо, но содержание доро­го. При том, избирая его, я не знал, что сущность моей болезни — сильнейшая простуда, с которою надо тащиться в южный климат, где и содержание дешевле не в пример. Бог, даровавший благодать свою проданному и заключенному в темницу Иосифу, преклонивший к нему сердца всех, — по великой милости своей преклонил и здесь сердца многих ко мне. Меня, так и выражусь, на руках носят. Монашествующие, начиная с о. игумена, крайне расположились; окрестные также молят Бога, чтоб не уезжал. Даже так думаю, что лучше здесь остаться навсегда, нежели жить в Сергиевой пустыне, особливо если этот викарий (что почти невероятно) останется викарием Подумай, друг мой, и помолись об общей нашей участи, дабы милосердый Господь устроил ее по благости Своей. К приезду моему поосвяти мои комнаты и поуст­рой: может, придется еще какой год повитать в Сергиевой; ты знаешь: решителен и вместе нетороплив, действую, или, по крайней мере, желаю действовать, не по увлечению, а по указанию об­стоятельств. Также подумай о финансах: нечего нам пускаться к дальнейшему возвышению мона­стыря, а лишь бы поддержать его в настоящем виде да не забраться в новые долги и старые по воз­можности сократить. Смотри же, не говори об этом никому из братий, а во мне так сформирова­лись вышеприведенные мысли, что они как бы сидят в глубине души моей: там их вижу. Молю Господа Бога о тебе и радуюсь за тебя, потому что с течением времени милость Божия к тебе дела­ется яснее и яснее. Помнишь пред отъездом я обе­щал тебе письмо с изложением того, что сформи­руется в душе моей: вот это письмо! оно вытекло в свое время как бы само собою из-под пера моего.

Тебе преданнейший друг

а. И.

Письмо пишу в течение недели, а отправляю при случающихся оказиях.

24 марта 1848 года

Письмо 43

Христос Воскресе!

Бесценный друг мой! Поздравляю тебя с насту­пившим Светлым Праздником. Поздравь от меня и всю братию. Очень благодарен за присланный пластырь; я поставил фонтанели на спине между плечами: они производят свое полезное дей­ствие — вытягивают мокроту из накопившегося (так назову) мешка под затылком. Этот мешок — благотворное следствие сассапарельной настойки. Такие же мешочки — на спине под крыльями плечными. Ужасно был я болен. Много из меня вышло дряни; много теперь выходит; но довольно еще осталось, и по приезде в Петербург надо бу­дет еще продолжить лечение. Ныне пью, очень понемногу — большею частию по столовой лож­ке в сутки — настой сассапарели с полынью и шалфеем Нахожу действие отличным сассапарель делает свое — собирает, стягивает из всего тела дурные соки в желудок: полынь способствует варению их — сассапарель тяжела для желудка — а шалфей укрепляет и уменьшает испарину. К мое­му приезду вели приготовить настойку: на одно ведро очищенного пенного вина положить два фунта шалфею, 1 фун. полыни, 2 — сассапарелю. Последнюю надо мелко изрубить и истолочь, или избить. Полынь и шалфей вели взять в хорошей аптеке, а не в травяных лавках: в аптеке товары как-то опрятнее. И тебе такую штуку полезно пить. Вели сделать пораньше: подольше постоит, лучше будет. Придется и фонтанель долго поно­сить: заключаю так по скопляющейся материи.

Деньги 200 рубл. серебром получил, но они еще в Ярославле по причине распутицы. Я еще не выхо­дил из келии, а думаю для исшествия дождаться хорошей погоды. Христос с тобою. Итак, остается с небольшим месяц — и милосердый Господь ус­троит наше свидание. Будь здоров и благополучен.

Сердечно преданный тебе

архимандрит Игнатий.

Надо бы написать побольше, но до другой по­чты.

Письмо 44

Чтоб не упустить нечаянного случая на почту, отвечаю тебе этими немногими строками; 540 руб. серебром при письме твоем получил. После 10-го думаю выехать — хотелось бы поспеть к вам на 30-е. Как Бог даст! Христос с тобою! До свидания.

Архимандрит Игнатий.

8 мая 1848 года

Письмо 45

Возлюбленнейший о Господе, отец игумен Игнатий!

Благодарю тебя за воспоминание о мне, греш­ном. Всегда вспоминаю о тебе с любовию, вспо­минаю с благодарностию о первоначальной преданности твоей ко мне. Попущением Божиим за грехи мои наши отношения поколебались на некоторое время; но, как вижу из письма твоего, милость Божия восстановляет их. Я живу очень покойно; но иногда хворость и слабость так уси­ливаются, что невольно подумываю о смерти. А потому благовременно прошу у всех прощения в чем согрешил пред кем. Прошу прощения у тебя. Милосердый Господь да даст нам всем ис­тинное покаяние и прощение во грехах наших. Поручающий себя твоим святым молитвам твой покорнейший слуга.

Игнатий, епископ Кавказский и Черноморский.

26 декабря 1859 года.

23