Потребительское общество как объект и как субъект системного права (стр. 3 )

Именно этот аспект положения ПО в правовом пространстве подразумевается в названии настоящего исследования.

3.Общетеоретическая часть: критика основ российского Гражданского права

Основной недостаток российского гражданского права — его привязанность к ошибочной концепции разделения права на частное и публичное. В наших условиях это не ведёт ни к чему хорошему, закрепляя веками сложившееся в России вредное представление о «центральной власти» как о некоем «богом данном» властителе, не зависящем ни от каких законов и вольном ставить любые эксперименты над «своими подданными». Я предпочитаю такой правопорядок, когда у государства нет никаких, не связанных с благополучием Общества интересов, и оно, государство, заинтересовано только в повышении собственной эффективности в качестве подсистемы управления Обществом — системы координации и оптимизации взаимодействия всех остальных подсистем Общества (см.[1]). А это возможно только в рамках единого права, в котором государство и индивид во всём равны перед единым законом, — то есть являются равнозначными субъектами права.

Но даже оставаясь в рамках критикуемой концепции, невозможно провести какую-то чёткую и обоснованную черту между публичным и частным правом. Об этом свидетельствует и Гражданский кодекс РФ, видимо, по необходимости включающий не только параграф 4 главы 4 «Государственные и муниципальные унитарные предприятия», но и специальную главу 5 «Участие Российской Федерации, субъектов Российской Федерации, муниципальных образований в отношениях, регулируемых гражданским законодательством». С другой стороны, нельзя не обратить внимания на соображения крупнейшего российского цивилиста [20]: «С другой стороны, можно легко представить себе всю область экономических отношений, область, которая является в настоящее время областью частного права, по преимуществу централизованной, т. е. перестроенной по началам права публичного: заведывание всем производством и распределением находится в руках центральной власти, деятельность каждого отдельного индивида определяется по началам трудовой повинности. Даже область семейственных отношений мы можем представить себе организованной по началам публичного права. Вообразим, что какое-нибудь государство, задавшись целью количественного или качественного улучшения прироста населения, пришло к мысли организовать и эту область отношений по принципу государственной повинности: все мужчины, находящиеся в известном возрасте и обладающие нормальным здоровьем должны вступать в брак и притом с женщинами, указанными им соответствующей властью». (Не ясно: считать ли таких женщин — публичными? Лучше — унять само слово).

Понятно, что ничего подобного позволять государству нельзя.

Следовательно, деление права на частное и публичное — в принципе весьма условная и малообоснованная операция. Как справедливо заметил классик, «Досадно то, что результат от точки зрения зависит!».

Популярное ещё со времён древнего Рима обоснование деления права на две части типа «публичное право имеет в виду интересы государства, а частное — индивида» несостоятельно по многим основаниям. Прежде всего, в нормально организованном Обществе государство только для того и существует, чтобы охранять интересы индивида, соответственно основные интересы государства именно в этом и состоят. В плохо организованном Обществе государство может, конечно, оседлать народ и выдавать за интересы государства шкурные устремления ограниченных групп — плутократов, чиновников, «силовиков». Но трудно отрицать, что в плохо организованном Обществе и Право плохо организовано.

Ссылка на различие в способах регулирования нам представляется тоже несостоятельной. Конечно, если намеренно или по недомыслию синкретично смешивать государство с Обществом, можно легко уклониться в область ошибочных представлений о существе Права и законодательства, о роли и месте государства в Обществе. Неразделение государства и Общества в системном плане способно подтолкнуть человека к идее, что «В одних областях отношения регулируются исключительно велениями, исходящими от одного единственного центра, каковым является государственная власть. Эта последняя своими нормами указывает каждому отдельному лицу его юридическое место, его права и обязанности по отношению к целому государственному организму и по отношению к другим отдельным лицам…Поэтому исходящие от государственной власти нормы имеют здесь безусловный, принудительный характер…Вот этот-то приём юридической централизации и составляет основную сущность публичного права.

К совершенно иному приёму прибегает право в тех областях, которые причисляются к сфере права частного или гражданского. Здесь государственная власть принципиально воздерживается от непосредственного и властного регулирования отношений; здесь она не ставит себя мысленно в положение единственного определяющего центра, а напротив, предоставляет такое регулирование множеству иных маленьких центров, которые мыслятся как некоторые самостоятельные единицы, как субъекты прав». [20].

При всём уважении к авторитету столь признанного цивилиста как , здесь я решительно не могу с ним согласиться по следующим основаниям. Обратите внимание на выделенную красным строку в его рассуждении. Почему у него не возник вопрос: а самому государству — кто укажет ему его юридическое место? Если оставаться на (нелепой, на наш взгляд) позиции, что этого не может никто, что только само государство и может определять своё место в Обществе (а то и над ним), — только при подобных допущениях можно увидеть какой-то системно-логически значимый смысл в рассуждении из [20].

Но кто доказал, что описанные в цитате подходы являются единственными? Тем более единственно правильными. На наш взгляд, всё обстоит диаметрально противоположным образом.

Даже в весьма несовершенной Конституции РФ статья 3 гласит: «1.Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ. 2.Народ осуществляет свою власть непосредственно,». Следовательно, даже при сегодняшних понятиях об основах конституционного строя, народ — единственный носитель неограниченной легитимной власти в Обществе. Вряд ли у кого достанет духу не согласиться с мнением, что государство — часть народа. По всем законам — божеским, человеческим, информациологическим и системно-логическим — часть не может быть больше целого, часть не может делегировать власть целому. Только строго наооборот. Проще говоря, государство — любое, даже самое авторитарное, — обладает только ограниченной, делегированной ему народом (сиречь, Обществом) властью. Следовательно, Общество и должно предписывать государству нормы поведения, в том числе и методы регулирования отношений. Полагаю, ни один здравомыслящий человек не посмеет с этим не согласиться.

Но дальше начинается путаница: где Общество, где государство? Особенно, когда речь заходит о так называемом «гражданском обществе». Словарь современных понятий и терминов полагает, что «г. общество — совокупность внегосударственных общественных отношений и институтов, выражающих разнообразные интересы и потребности членов общества». При этом под словом «общество» он понимает разное: «1) совокупность исторически сложившихся форм совм. деят-ти; тип социальной системы с определёнными отношениями собственности и пр-ва мат. благ; 2) круг, сообщество людей, объединённых общностью положения, происхождения, интересов, традиций и пр.; 3) объединение людей, связанных общностью профессии, интересов и т. п.». Совершенно очевидно, что словарь ограничивается исключительно литературными (практически бытовыми) значениями определяемого понятия.

Ни [2], ни [3] даже понятия такого — гражданское общество — ни разу не упоминают. Не упоминает о нём и [12]. О ГК и говорить нечего — в нём тем более полная глухота по поводу гражданского общества. Сегодняшние политики в последнее время усвоили манеру много рассуждать о ГО, но понимают они при этом всё тот же «сухой остаток от вычитания государства из Общества». Синкретичное перепутывание государства и Общества, представление государства как некоей «политической организации общества», как «нации», страны и народа в целом — все эти традиционные заблуждения и позволяют спекулировать, выдавая пресловутые «государственные интересы» за интересы народа, и утверждать, что якобы всё, не принадлежащее конкретным лицам, автоматически принадлежит государству. Только в прокрустовом ложе такой «доктрины» можно рассуждать о праве государства на «абсолютные веления» и о разделении Права на публичное и частное.

Детально разработанная теория Гражданского Общества приведена в [1]. Напомним некоторые моменты из названной работы.

Как известно, гипотез о происхождении государства не меньше, чем концепций Культуры. (Что само по себе говорит о явном неблагополучии в данной области науки). Однако бесспорно одно: только системный подход даёт удовлетворительные ответы там, где все иные подходы никаких членораздельных ответов выдать не в состоянии. Исходя из этого бесспорного положения, посмотрим на историю государства с системных позиций. Структурная схема Общества представлена на рис.2.

Государство есть подсистема Общества, которой последнее поручает управление собой на определённых (установленных Обществом) условиях. Резонно предположить, что государство и возникло именно тогда, когда Общество ощутило явную потребность в координации всех своих подсистем, в организации информационных и вещественных потоков, необходимых для оптимизации взаимодействия всех компонентов Общества. Это и составляет предназначение государства, именно в этом его суть. Всё остальное, как минимум, второстепенно. Когда говорят, что «государство — политическая организация общества», забывают, что Обществу на деле вовсе не нужны никакие политики, нужны добросовестные и умелые управленцы, способные минимизировать общие потери, неизбежно связанные с управлением столь сложной системой как Общество. Политика — всего лишь способ навязать Обществу в качестве управленца именно себя, любыми способами отпихнув (в самом буквальном значении слова) от кормила всех возможных конкурентов в борьбе за власть. Для подавляющего большинства политиков эта борьба становится самодовлеющей, власть — единственной целью, а кормило превращается в кормушку.

В интересах Общества найти и узаконить внеполитические методы формирования собственной подсистемы управления — государства. И уж конечно надо полностью исключить любые возможности лоббирования чьих-то частных интересов в каких бы то ни было органах управления Обществом. В них должны трудиться только высокообразованные профессионалы, способные осознать важность для всех оптимизации критериев эффективности надсистемы — Общества — ценой пресечения «проклятия субоптимизации», в процессе борьбы всех против всех, при безудержном стремлении максимизировать собственную платёжеспособность за счет снижения удельной платёжеспособности всех остальных. И этих профессионалов надо отбирать так же тщательно и по объективным критериям, как отбирают лётчиков и космонавтов. Ибо выбор политическими методами с удручающим постоянством приводит к власти далеко не самых лучших представителей человечества. (Если кому-то мало России, довольно взглянуть на сегодняшнюю Америку). Не случайно ещё в 1938 г. знаменитый Бернард Шоу заметил: «Двуногое животное, занятое политикой, не выдерживает звания человека. Сотворившие его силы обязаны создать что-нибудь более совершенное».

Никита Николаевич Моисеев в своё время описал наглядную модель рассматриваемой ситуации: экипаж утонувшего корабля в одной лодке. Существует единственная общая стратегия, максимизирующая вероятность доплыть до берега всем вместе (следовательно, и каждому в отдельности), исключающая борьбу интересов в порядке рыночной конкуренции. Как только кто-то из экипажа предпочтёт совместным усилиям поедание ослабевших соседей —этот несчастный сразу же снижает вероятность для себя лично добраться до берега.

К сожалению, сегодня превалируют рыночно-политические настроения и рыночная же манера взаимодействия всех подсистем Общества. При этом роль государства становится в основном отрицательной. В кибернетике существует один неприятный закон: если подсистема управления сама себя оценивает по своим «внутренним» критериям эффективности, никак не связанным с эффективностью управляемой системы, — в этой ситуации неизбежно реализуется наиболее удобный для управляющей подсистемы закон управления: полная дестабилизация управляемой системы. Всё больше признаков, что в сегодняшней России сложилась именно такая ситуация.

Достойно сожаления, что ясные системно-логические подходы к анализу соотношения таких важнейших понятий, как Общество и государство, не находят места в учебниках, где всё еще предпочитают старые привычные «осторожно-многоаспектные» (хотя и весьма непоследовательные в смысле развития мысли) «исторические» рассуждения. Например, в учебнике «Теория государства и права» [18] пишет: «Соотношение общества и государства. Общество и государство, их отношения — кардинальная для науки теории государства и права проблема, которая, несмотря на её несомненную важность и актуальность, изучена слабо. Долгое время научная мысль вообще не делала различий между обществом и государством. Лишь с наступлением буржуазной эпохи учёные стали (хотя сначала только терминологически) разделять политическое государство и общество, гражданское общество и правовое государство, рассматривать некоторые аспекты их взаимодействия. Марксизм трактует соотношение общества и государства главным образом под углом зрения учения о базисе и надстройке.

Общество возникло задолго до государства и длительное время обходилось без него. Объективная потребность в государстве появилась по мере усложнения внутреннего строения общества (социального расслоения), обострения в нём противоречий из-за несовпадения интересов социальных групп и увеличения числа антиобщественных элементов. Следовательно, государство пришло на смену отживающей свой век родовой организации как новая форма организации изменившегося и усложнившегося общества. Процесс возникновения государства был, по-видимому, полусознательным, полустихийным.

Весь опыт мировой истории доказывает, что обществу со сложной структурой, раздираемому противоречиями, имманентна (внутренне присуща) государственная организация. В противном случае ему неизбежно грозит саморазрушение. Значит, государство есть организационная форма структурно сложного общества, которое здесь выступает как государственно-организованное.

Государство — социальный институт всего общества, оно выполняет многие функции, обеспечивающие жизнедеятельность последнего. Его основное назначение заключается в управлении социальными делами, в обеспечении порядка и общественной безопасности. Государство противостоит антисоциальным, разрушительным силам, а потому само должно быть мощной организованной силой, иметь аппарат (механизм) управления и принуждения. Иначе говоря, по своей глубинной сути государство — явление общесоциальное и конструктивное, чем и обусловлена его великая жизнеспособность. Политическим и классовым оно становится постепенно, по мере развития в обществе классов, антагонистических отношений. С расколом общества на классы, с возникновением классовых антагонизмов экономически господствующий класс подчиняет себе государство. Но и в этих условиях оно выполняет в определённой мере конструктивно-социальные функции.

С появлением государства начинается сложная и противоречивая история его взаимодействия с обществом. Как форма организации общества и управляющая система, государство выполняет функции в интересах всего общества, разрешает возникающие в нём противоречия, преодолевает кризисные ситуации. Вместе с тем иногда оно может играть и деструктивную роль — возвышаться над обществом, огосударствлять его, т. е. проникать во все общественные сферы, сковывать их, ослаблять и разрушать общественный организм. Но в общем и целом государство движется вместе с обществом вперёд, постепенно становится более современным и цивилизованным, сохраняя при этом относительную самостоятельность по отношению к обществу.

Именно в диалектическом единстве определяющего влияния общества на государство и относительной самостоятельности последнего заключена суть противоречивого их взаимодействия, имеющего принципиальное методологическое значение. Причём степень такой самостоятельности государства в силу разных причин может колебаться от минимальной до чрезмерной. Необходимая и разумная мера её предопределяется в конечном счёте объективными потребностями каждого исторически конкретного общества».

Эта длинная цитата оставляет неоднозначное впечатление. С одной стороны, она содержит несколько абсолютно верных утверждений, но с другой, — изобилует внутренними логико-системными противоречиями. Нельзя не согласиться с утверждением, что отношения общества и государства — кардинальная проблема. Но почему только для «науки теории государства и права»? На самом деле это главная проблема правоведения вообще — как предельно общей теории права, так и любой её подсистемы (в строгом соответствии с Теоремой Гёделя, см [1]). В том числе и для теории гражданского права.

И почему не делает из собственных рассуждений логически из них вытекающий конечный вывод о том, что «теория государства» — всего лишь подраздел общей теории права? Что давно назрела необходимость в университетских курсах «теории государства и права» как минимум переставить местами понятия «право» и «государство»? (Что, к слову, уже и делается иногда).

Многие последующие рассуждения Корельского (правильные с позиций системоанализа) категорически исключают допустимость такого словосочетания как «политическое государство». Остаётся предположить, что в устах автора цитаты это просто дань привычке, дань устоявшимся профессиональным штампам, произносимым без участия левого полушария.

Совершенно справедливо утверждение, что Общество возникло задолго до государства и длительное время обходилось без него. Системный подход предписывает сделать из этого однозначный вывод: Общество породило государство — когда в последнем возникла осознанная Обществом потребность. Следовательно, Общество не только «первороднее» государства, но и выше его в иерархической структуре систем обеспечения человеческой жизнедеятельности. Отсюда — неизбежный конечный шаг: признание государства подсистемой Общества.

Ибо две взаимосвязанных прямыми и обратными связями (о чём вспоминает и сам Корельский) системы всегда находятся в иерархическом соподчинении. При этом система, возникшая раньше, большая по объёму и важности для общих элементов систем, всегда будет надсистемой, а другая система — с железной необходимостью —подсистемой первой системы. И разве кто-либо посмеет оспорить, что государство возникло не только позже Общества и никоим образом не иначе, как только из его «недр», но и что Общество безусловно больше и важнее для людей, чем государство. Ведь обходилось же Общество без государства «длительное время» — по заявлению самого Корельского.

Но для конечного логически бесспорного вывода автору цитаты чего-то не хватает. Быть может, всё той же самой пресловутой «политической воли»? Или ему (как и всем иным авторам учебников) довлеет привычка к округло-осторожненьким, с «приседаниями», рассуждениям «исторического», а не системно-логического толка?

Нельзя не возразить автору цитаты и по некоторым чисто формально-логическим соображениям. Например, «Значит, государство есть организационная форма структурно сложного общества». Никакой вещественный объект не может считаться «формой» чего бы то ни было. Форма (наряду с содержанием) —характеристика объекта. Никакой объект не может быть «формой» другого объекта.

Согласно законам системоанализа, два объекта могут соотноситься только в трёх конфигурациях:

q  Как равнорядовые, равноуровневые подсистемы некой системы

q  Как система и её собственная подсистема

q  Как система и её метасистема.

Выше было однозначно доказано, что государство — подсистема Общества. Писать о подсистеме как о «форме» системы ошибочно не только системно-логически, — это нелепо даже чисто лингвистически.

Не совсем оправдано утверждение автора цитаты «Государство противостоит антисоциальным, разрушительным силам». «Должно противостоять» — это было бы логически верно. Ибо несколькими строчками ниже автор противоречит сам себе: «Вместе с тем иногда оно может играть и деструктивную роль — возвышаться над обществом,…ослаблять и разрушать общественный организм».

Трудно согласиться с цитатой и в этой части: «государство …постепенно становится более современным и цивилизованным». Почему, собственно, постепенно? Разве это нужно Обществу — терпеть, пока его собственное государство постепенно соизволит стать «более цивилизованным»? Что это за мистика такая? Почему бы Обществу просто не предписать государству (законодательно — исходя из отработанного наукой Права) с завтрашнего дня стать настолько современным и цивилизованным, насколько это необходимо современному Обществу?

Ниже г-н Корельский пишет: «Существуют ли пределы самостоятельности государства по отношению к обществу? Такие пределы есть, но они тоже относительны, подвижны и оценочны». Вопрос — кому это нужно? Государству? — вероятно. Но разве интересы государства не ниже по приоритетности, чем интересы Общества? Без сомнения, ниже. Пределы «самостоятельности» государства на деле определены совершенно точно: это пределы самостоятельности подсистемы по отношению к своей надсистеме. Иначе говоря, критерии эффективности государства должны быть частными производными от критериев эффективности Общества, цели государства не смеют противоречить целям Общества, пресловутая «государственная безопасность» может приноситься в жертву безопасности Общества.

Поскольку государство — слуга народа, вполне уместно применить к нему знаменитые законы роботехники Айзека Азимова. Вот эти законы:

Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием способствовать причинению ему
вреда;

Робот подчиняется всем командам человека, если они не противоречат первому закону;

Робот заботится о собственной безопасности, если это не противоречит первому и второму законам.

Смею заметить: «стиль А. Азимова» — это именно то, чего так остро не хватает сегодняшним законам Российской Федерации — начиная с Конституции РФ. (Впрочем, и законам многих других стран).

Следует, на наш взгляд, решительно высказаться и против распространённого сегодня толкования столь важных понятий как «гражданское общество» и «правовое государство». Во всех (доступных мне сегодня) источниках гражданское общество (в конечном итоге непоследовательных и, как правило, маловразумительных рассуждений) толкуется как некий «сухой остаток» — за вычетом из Общества государства. Правовое государство толкуется как такое, которое соблюдает законы. (Что особенно «приятно», если вспомнить, что в рамках подобных концепций эти законы само государство и пишет исключительно по собственным понятиям).

Ещё раз обратимся к цитате из г-на Корельского: «Отмеченное касается прежде всего гражданского общества и правового государства. Гражданское общество как система социальных, социально-экономических, социально-политических объединений граждан (институтов, структур), действующих на началах самоуправления, и правовое государство, где государственная власть функционирует на правовых началах, в рамках закона, логически и сущностно связаны между собой».

Сначала несколько предварительных замечаний формального характера. Во-первых, несколько удивляет утверждение автора, что «объединения граждан» якобы функционируют не на правовых началах. Неважно, что автор цитаты «имел в виду» — важно, что у него получилось. Мы ведь проводим не что-нибудь, а именно системно-логический анализ. Во-вторых, не так уж просто сразу понять, что именно «связаны между собой». Юристу необходимо заботиться о строгости и ясности фразы. И наконец, как понимать это «логически и сущностно». Противопоставление здесь вряд ли корректно: ведь если формальная логика действительно не учитывает содержание высказываний, то диалектическая логика как раз и озабочена более всего именно сущностью изучаемых ею объектов.

Но главная ошибка в рассмотренной цитате — непонимание сути системных связей. «Связаны между собой» — это ещё не научный язык: следует показать, как связаны. Одно есть непременно подсистема другого. Безусловно, правовое государство есть подсистема Гражданского Общества — ведь нами уже доказано (см. выше и [1]), что государство вообще не может быть ничем иным, как только подсистемой Общества.

Обратим внимание ещё на одну цитату из [18]: «С относительной самостоятельностью сопряжено воздействие государства на общество. В этом воздействии ведущая роль, несомненно, принадлежит обществу, которое выступает социально экономической основой государства, определяющей его природу, могущество и возможности». В рамках предложенной нами концепции Общество вовсе не какая-то неопределённая «основа» государства — поскольку является совершенно определённой метасистемой государства. Со всеми вытекающими из этого структурными и функциональными последствиями (см. выше).

Ещё цитата : «Воздействие общества на государство принято считать прямой связью, а воздействие государства на общество — обратной». В этой короткой цитате две системно-логических ошибки. Прямая связь та, по которой от системы управления к управляемым элементам поступают управляющие сигналы («команды»), обеспечивающие гомеостазис управляемой системы или её переход из одних состояний в другие. По обратным связям от управляемых элементов поступают сведения («доклады») подсистеме управления о результатах выполнения её ранее поступивших команд. По этим сведениям («информации») подсистема управления корректирует свои последующие команды. При отсутствии отрицательных обратных связей — противодействующих по определённым алгоритмам поступающим командам управления, — вся управляемая система (метасистема по отношению к подсистеме управления) идёт вразнос — вплоть до разрушения и полного прекращения функционирования.

Таким образом, в цитате показано полное непонимание сути прямых и обратных связей. Уж если говорить о воздействии общества на государство и о воздействии государства на общество, то в обоих случаях имеет место пара связей: прямая связь и обратная связь. Государство — в рамках установленных для него Обществом полномочий — осуществляет оперативное управление Обществом. В стратегическом плане — через науку — Общество управляет государством: устанавливает его оптимальную структуру, допустимые методы управления, круг обязанностей и соответствующих полномочий, запреты и ограничения; средства, выделенные на решение установленных задач.

Это и есть вторая ошибка автора цитаты. Ещё раз приходится убедиться в слабости системно-логических познаний сегодняшних российских юристов. (Возражения типа «Но это ведь всего лишь авторы учёбников» всерьёз принять нельзя. Ибо учебники должны как раз писаться лучшими из лучших — исходя из принципа, что каждый учёный должен позаботиться о смене, то есть обязан трудиться и на педагогической ниве; а те, кто учит, должны это делать на собственных разработках, на накопленном «собственным горбом» научном опыте, а не тиражировать затёртые чужие банальности).

Сделаем ещё одно замечание о соотношении сфер компетенции государства и Общества.

в [19] пишет: «Проблема соотношения права и закона существовала всегда, с древнейших времён, с тех пор, как появилось право. Рассматривалась эта проблема множество раз как в рамках зарубежного, так и отечественного права. Последние, весьма острые и в такой же мере бесплодные по своим результатам споры в нашей стране приходились на 60-е — 80-е годы. Каждая из спорящих сторон приводила свои собственные, на её взгляд самые убедительные аргументы, стремилась склонить на свои позиции как можно большее число последователей, однако, в практическом плане всё оставалось без изменений.

Актуальность проблемы соотношения права и закона сохраняется и поныне. Более того, она не только сохраняется, но периодически, особенно в переходные, сопровождаемые усилением социальной напряжённости в обществе, периоды, значительно обостряется. Причина этого усиления внимания заключается в том, что эта, на первый взгляд сугубо «кабинетная», академическая проблема имеет не только и даже не столько теоретическое, сколько прикладное, практическое значение.

Разумеется, эта значимость обусловлена прежде всего характером и особенностями самой проблемы, суть которой кратко сводится к тому, что не все нормативные акты — законы исходят (издаются или санкционируются) от государства и являются правовыми законами.

Существуют законы, соответствующие правовым критериям, которые следует, с точки зрения авторов — сторонников данных суждений — считать правовыми. Здесь право и закон совпадают. Но есть и такие законы, которые не отвечают правовым критериям, и, следовательно, с правом не совпадают.

Нетрудно заметить, что в данном случае, в разрешении проблемы соотношения права и закона, как и в случаях решения вопроса о соотношении государства и права, сталкиваются два различных взгляда и подхода. Один из них сориентирован на то, что государство является единственным и исключительным источником права, что всё то, о чём говорит государство через свои законы — это и есть право.

Другой же взгляд или подход к разрешению проблемы соотношения государства и права, а вместе с тем — права и закона основывается совершенно на других постулатах. А именно на том, что право как регулятор общественных отношений считается «по меньшей мере относительно независимым от государства и закона или даже предшествующим закону, например, в качестве надисторичного естественного права или в качестве права общественного, социально-исторически обусловленного, распадающегося в объективных общественных отношениях» (. Демократическое конституционное государство: введение в теорию. М., 1933).

В данном случае, как нетрудно понять, мы имеем дело с совершенно иным правопониманием и с иным представлением о соотношении государства и права, а также — права и закона. Государство и право признаются не только относительно самостоятельными друг по отношению к другу институтами, но и в равной мере производными от объективных отношений и условий, складывающихся в пределах гражданского общества.

Право при этом определяется не иначе, как форма выражения свободы в общественных отношениях, как мера этой свободы, форма бытия свободы, «формальная свобода». В развёрнутом виде оно представляется как «претендующий на всеобщность и общеобязательность социальный институт нормативного регулирования общественных отношений в целях разумного устройства человеческого общежития путём определения меры свободы, прав и обязанностей и представляющий собой воплощение в обычаях, традициях, прецедентах, решениях референдумов, канонических, корпоративных, государственных и международных нормах правового идеала, основанного на принципах добра, справедливости и гуманизма и сохранения окружающей среды» (. Право: определение понятия. М., 1992).

Что же касается государства, то оно при таком правопонимании не только не рассматривается в качестве творца или источника права, но, наоборот, само представляется повсеместно связанным, или, по крайней мере, значительно ограниченным в своих действиях правом. Оно представляется в качестве института, который не столько устанавливает, сколько формулирует или выводит право, благодаря законотворческой деятельности, из объективно существующей экономической, социально-политической и иной действительности.

Государство представляется исключительным творцом и источником законов, но, отнюдь, не права. Оно монополизирует законотворческую, но вовсе не правотворческую деятельность, ибо законотворчество и правотворчество, а вместе с тем, закон как результат процесса законотворчества и право как продукт процесса правотворчества, согласно развиваемым при таком подходе воззрениям, отнюдь не всегда совпадают.

Каков же критерий «правовых законов»? Какие законы можно рассматривать как совпадающие с правом, а какие нельзя? Наконец, какие существуют объективные основания для отнесения одних законов к разряду правовых, а других — к разряду неправовых? Что делает одни законы правовыми, а другие — неправовыми?

Эти и другие им подобные вопросы издавна занимали внимание отечественных и зарубежных юристов и философов. Однако удовлетворительного ответа на них до сих пор не было найдено. Учёными-юристами и философами предлагались различные основания — для разграничения права и закона, правовых законов и неправовых, но все они вызывали и вызывают лишь дальнейшие вопросы и дискуссии.

Ещё в конце 19 — начале 20 веков в отечественной и зарубежной литературе в качестве такого критерия предлагалось, например, считать «общую волю», то есть волю всего общества, нации или народа. По логике подобных предложений следовало считать правовыми лишь такие законы или иные нормативные акты, которые адекватно отражают эту волю. Все остальные законодательные акты следовало причислить к разряду неправовых.

Подобная постановка вопроса, как и сам предложенный критерий разграничения правовых и неправовых законов в зависимости от содержания или, наоборот, отсутствия в них «общей воли» несомненно заслуживают полного одобрения и внимания. Но, вместе с тем, они вызывают и ряд других, ставящих порою под сомнение целесообразность, а, главное — обоснованность и эффективность использования такого критерия. Среди них, в частности, такие вопросы, как: кто и каким образом может определить, содержится ли в том или ином законе «общая воля», или её там нет? Почему парламент как высший законодательный и представительный орган, призванный выражать волю и интересы всех слоёв общества, в одних случаях издаёт законы, отражающие «общую волю», а в других — не отражающие её?

Возникают и иные, им подобные вопросы, на которые не всегда можно найти убедительные ответы. Один из них, очевидно, может заключаться в том, как писал французский государствовед и правовед (трудно не обратить внимание на по-своему знаменательный факт: если второй термин не вызывает никаких нареканий, то первый выглядит, как минимум, нелепо и искусственно-вычурно, АП) Леон Дюги, что «закон есть выражение не общей воли, которой не существует, и не воли государства, которой тоже нет, а воли нескольких голосующих человек. Во Франции закон есть воля 350 депутатов и 200 сенаторов, образующих обычное большинство в палате депутатов и в сенате. Вот факт. Вне этого имеются лишь фикции и пустые формулы. Мы не желаем их».

И дальше: «Если закон есть выражение индивидуальной воли депутатов и сенаторов, то он не может быть обязательным для других воль. Он может быть обязательным только как формулирование нормы права или как применение её лишь в этих пределах. В действительности все законы делятся на две большие категории: на законы, формирующие норму права, и на законы, принимающие меры к её исполнению. Я называю первые нормативными законами, а вторые — конструктивными законами» (Л. Дюги. Общество, личность и государство. Спб., 1901).

Подобные рассуждения и государственно-правовые идеи Л. Дюги всегда вызывали живой интерес у его современников и у юристов последующих поколений. Однако они не дают ответ на вопрос о том, что есть правовой закон, а что не является таковым, каково соотношение права и закона.