. Памятное (стр. 11 )

— Правда, такого не было.

— А знаете,— сказал Поль Робсон,— кажется, американские власти собираются лишить меня возможности выезжать за границу даже в краткосрочные поездки. Чувствую, что дело идет к этому.

Собеседник оказался прав. Запрет вскоре вступил в силу. Вот вам и права человека. А в Вашингтоне даже не ощутили никакой неловкости. Их спрашивали: — А как же все это сочетать с пресловутыми американскими свободами?

Ответа не было. Причем не один Поль Робсон оказался объектом гнева властей.

В последние годы жизни Робсон был лишен возможности выезжать из США куда бы то ни было. Ему просто не давали разрешения на выезд. Это враждебное отношение распространялось не только на него самого, но и на членов его семьи.

Американцы, особенно негритянское население США, долго будут помнить талантливого, умного певца, великого артиста и патриота — Поля Робсона. А мы, советские люди,— доброго, честного друга и сторонника хороших отношений между двумя государствами.

Он любил обе страны, хотя и по-разному.

159

ОБАЯТЕЛЬНАЯ УЛЫБКА ЧАРЛИ ЧАПЛИНА

Меня всегда интересовало, что собой представлял Чарли Чаплин. То, что он великий артист, я знал с юношеского возраста, смотрел его кинокартины, когда еще не было денег, чтобы часто покупать билеты в кино.

Некоторые его фильмы демонстрировались в Гомеле на открытом воздухе, в саду. Я, как и некоторые сверстники, смотрел на экран через щели в заборе, которой был обнесен кинотеатр. Положение, конечно, крайне неудобное, но чудо кинематографа — он был тогда почти чудом — притягивало своим магнетизмом людей всех возрастов. Зрители понимали, что где-то в далекой Америке есть Чарли Чаплин, смешной и неповторимый.

К тому времени, когда мы прибыли в Вашингтон, Чаплин уже давно стал прославленным актером кино. На фильмах с его участием кинотеатры ломились от зрителей. Как только на афишах в очередной раз появлялся знакомый каждому американцу образ Чарли с усиками и в котелке, вокруг касс кинотеатров начинался ажиотаж.

Первая наша встреча состоялась на одном из официальных благотворительных мероприятий в Нью-Йорке, во время войны. Средства, собранные от него, шли в фонд помощи раненым воинам союзных стран.

Я стоял и разговаривал с каким-то дипломатом. В это время ко мне подошел знакомый по многим фильмам человек и представился, просто, но с очаровательной улыбкой:

— Здравствуйте, господин посол. Я — Чарли Чаплин. Улыбка ему шла. Впрочем, она его редко покидала. Видимо,

без нее он должен был бы еще доказывать, что он и есть Чарли Чаплин. Тогда во всех фильмах появлялся только «веселый» Чарли, «грустным» на экране он стал несколько позднее. В свою очередь представившись, я ему сказал:

— Вы знаете, не только я сам, но в нашей стране почти все, кто ходит в кино и понимает, что это такое, хорошо знакомы с вами. У нас, в Советском Союзе, до войны шли ваши фильмы «Огни большого города», «Новые времена»... Так что советским людям, особенно живущим в городах, известны ваши комедии. О них можно услышать прекрасные отзывы.

— Спасибо за добрые слова,— ответил Чаплин.— До меня уже много раз доходили вести о том, что в вашей стране зритель доброжелательно относится к моим картинам и ко мне.

— А когда советские люди узнали о ваших высказываниях против фашизма и в поддержку Советского Союза, то чувства симпатии

160

в нашей стране к вам как к человеку еще больше возросли,— добавил я.

Далее мы повели речь о советском художественном кино. Чаплин заметил:

— Видите ли, с художественными кинокартинами советского производства я знаком сравнительно мало. Но то, что видел, дает основание считать, что тенденция в советском киноискусстве положительна. В ваших фильмах нет ничего гнилого и пошлого, а это говорит о многом.

Мне и находившемуся рядом со мной советскому дипломату было, разумеется, приятно слышать эти слова Чаплина.

По ходу беседы я решил задать ему вопрос:

— Почему вы не ставите кинокартин по произведениям великих писателей западного мира? Например, Байрона, Гёте, Бальзака?

Имен американских писателей я сознательно не упоминал, так как не был уверен в том, что он не обращался к ним.

Чарли Чаплин свободно, без какой-либо скованности стал говорить:

— Американский зритель воспринимает на экране более живо такие вещи, которые создают настроение оптимизма в обыденной жизни, в общем, веселое настроение. Люди, когда идут в кино, как правило, хотят отвлечься от забот, им нужна разрядка. Пусть осуществить ее поможет даже выдумка. Но ведь в самой жизни есть множество несерьезного. На экране можно отразить только ничтожную частицу всего этого. О том, что это именно так, и говорит популярность моих фильмов.

Конечно, такой довод произвел на меня впечатление.

Говорил он без рисовки, без попытки прихвастнуть. Без опаски выглядеть неким бизнесменом в искусстве. Одним словом, он знал себе цену. Я увидел, что это человек умный, с деловой хваткой. У него имеются своя философия, свои принципы, которым он, кстати, и остался верен до конца.

Спросил я тогда у Чаплина:

— А читали ли вы таких русских писателей, как Толстой, Тургенев, Достоевский, Пушкин и Лермонтов?

Он сразу же ответил:

— Да, конечно. Я знаю «Войну и мир» Толстого. Знаком с некоторыми романами Тургенева. Читал Достоевского.

Он не упомянул названий книг. Потом, будто что-то вспомнив, сказал:

— Конечно, я слышал об именах Пушкина и Лермонтова. Но произведений их, к сожалению, почти не читал.

161

Чарли Чаплин умел так высказывать свое мнение, что ему нельзя было не верить. Никто еще не дал убедительного объяснения, почему так происходит: одного человека слушаешь и расстаешься с ним, не будучи убежденным, что ты выслушал правдивое сообщение, хотя не уверен и в обратном. С другим пообщаешься — и через какие-то таинственные каналы передается уверенность: тебе сказали правду.

Распрощались мы тогда с замечательным актером весьма тепло. Чаплин при этом сказал:

— Желаю вам победы.

Во второй раз мне довелось беседовать с Чаплином на дипломатическом приеме в Лондоне. Мы встретились как давние знакомые. Это было в то время, когда Чаплин уже уехал навсегда из Соединенных Штатов, но еще окончательно не осел в Швейцарии.

Отъезду из США предшествовала продолжительная кампания его травли и как человека, и как актера. Каких только ярлыков ему не навешивали! И многие в странах Запада удивлялись: как это — великий актер и вдруг неприемлем для американских властей? Почему именно в Америке травят его? Я задал ему «каверзный» вопрос:

— Кто же вы теперь — американец или англичанин? Чаплин с известной долей юмора ответил:

— Пожалуй, правильнее всего — не американец. А затем вполне серьезно произнес:

— Меня и сейчас начинает тошнить оттого, что на мою голову недруги в течение нескольких лет выливали помои. А за что — не могу понять.

Мы отошли несколько в сторону от основной группы участников приема, и он продолжил:

— Судите сами, меня третировали за то, что я больше чем один раз женился. Но если это — преступление, то, наверно, надо было бы зачислить в категорию преступников многие миллионы американцев. Мне просто не повезло в этом отношении. Разве против меня кто-либо осмелится выдвинуть обвинение в том, что я поступил недостаточно гуманно в отношении одной и другой жены, с которыми разошелся? Нет, этого не было. Я уже наказан самою жизнью, а тут меня захотели наказать еще и мои недоброжелатели. Вы понимаете меня?

Он обращался ко мне, как бы ища сочувствия.

— Преследуют они меня за то,— волнуясь, рассказывал он,— что я придерживаюсь в своем искусстве определенных убеждений, которые ими не разделяются. Именно из-за этого я твердо решил

162

уехать из США. Однако тут сразу же против меня было выдвинуто еще одно обвинение, причем если первое было чисто морального порядка, то это, второе, имело уже юридический и материальный характер. Мне стали предъявлять обвинение в том, будто бы я не выплатил полностью всех налогов с доходов, которые получил в США. Тогда мне стало понятно, что возможностей для отпора всей этой нечистоплотной кампании остается все меньше и меньше. Я, конечно, никаких законов не нарушал, но законы в США скроены так, что при содействии властей можно «утопить» совершенно невинного человека. Вот почему мне пришлось сказать Соединенным Штатам: «Прощайте!»

Чаплин посмотрел на меня и вдруг спросил сам себя:

— Зачем я вам все это говорю? И тут же торопливо ответил сам:

— Во-первых, потому, что уважаю честность вашей страны, хотя и не являюсь коммунистом. Во-вторых, потому, что знаю: вы никогда не позволите использовать в ущерб мне то, что услышали.

Я, конечно, знал, что его в определенных кругах США считали уже в течение длительного времени чуть ли не левым радикалом, чуть ли не коммунистом. Поэтому я честно ответил:

— Не скрою, я тронут вашим доверием — доверием великого артиста. Хочу подчеркнуть, что готов только подтвердить правильность ваших слов. Мы, советские люди, руководствуемся своими моральными устоями, отличными от тех, которых придерживаются по ту сторону океана интриганы, плетущие козни против Чарли Чаплина.

На приеме, где мы беседовали, какой-то английский корреспондент нас сфотографировал. Этот снимок и сегодня напоминает мне о прекрасном киноартисте, об умном и обаятельном человеке.

ОРСОН УЭЛЛС, ПЕРЕПУГАВШИЙ АМЕРИКУ

Орсон Уэллс. Это имя, пожалуй, кое о чем говорит современнику. Прежде всего американскому. Оно каких-нибудь полсотни лет назад сверкнуло как молния, а затем в области кинематографии стало неким факелом.

А дело обстояло так. Началось с того, что талантливый режиссер и сценарист создал для радио новаторские постановки, сначала шекспировские «Макбет» и «Юлий Цезарь», а затем в буквальном смысле сенсационную «Войну миров» по произведению своего од-

163

нофамильца — англичанина Герберта Уэллса. Так пересеклись пути двух Уэллсов * — родоначальника научно-фантастической литературы XX века и новатора в области радио, а впоследствии и кино.

В «Войне миров» описывалось фантастическое вторжение марсиан на Землю. Разница между романом английского писателя и радиопостановкой американского сценариста была значительной. У Герберта Уэллса марсиане высадились из своих космических летательных аппаратов — «цилиндров» в окрестностях столицы Великобритании, двинулись на Лондон и вскоре превратили его в гигантский вымерший город-призрак. Орсон Уэллс перенес все действие в своей постановке, звучавшей в эфире, да не куда-нибудь, а непосредственно в Соединенные Штаты.

Постановщик мастерски использовал все, чем успешно владели радиожурналисты. Здесь были и впечатления «очевидцев», случайно избежавших гибели, и репортажи «с места событий», когда комментатор сообщал леденящие душу «подробности», и экстренные выпуски новостей о «чрезвычайных мероприятиях властей», и, наконец, обращение к нации самого «президента Рузвельта», голосу которого умело подражал один из актеров. Президент призывал нацию к спокойствию.

Вот тогда-то и началась паника. Оказалось, что у репродукторов к моменту «речи президента» находилось тридцать два миллиона американцев. Большинство из них бросилось на улицы.

Пришельцы из космоса, как утверждалось по радио, высадились близ Нью-Йорка и двигаются на город, круша на своем пути все и убивая людей.

Америку охватил ужас. Тысячи машин устремились из городов в направлениях, противоположных тем, откуда, по утверждениям радио, надвигались инопланетяне. Последовало много автомобильных аварий, а затем на дорогах образовались пробки. Паника разрасталась.

И только когда передача закончилась и об этом было объявлено, обезумевшие от ужаса радиослушатели стали постепенно приходить в себя.

Случилось это 30 октября 1938 года. Событие потрясло население восточного побережья США. Американцы долго не могли забыть о человеке, который так напугал страну.

С другой стороны, этот эпизод показал также, какую огромную

* Правда, они однофамильцы лишь в русском написании и в английском произношении, в английском же написании они пишутся по-разному: Orson Welles и Herbert Wells.-— Прим. авт.

164

силу имеют средства массовой информации, как они воздействуют на психику людей.

Радиопостановку Орсона Уэллса перевели на испанский язык и в 1944 году повторили в Чили, приспособив к местной действительности. Результат оказался тем же — паника.

Трагическими оказались последствия той же радиопередачи в Эквадоре. Там дикторы объявили, что пришельцы из космоса движутся на столицу страны — Кито. Население, вооружившись, в страхе ждало вторжения. А когда передача окончилась и по радио заявили, что это всего-навсего инсценировка, разъяренная толпа с оружием в руках ринулась к зданию радиостанции и подожгла его.

Несколько радиожурналистов было убито и ранено. Только войска восстановили порядок.

И вот однажды, уже через некоторое время после этих в высшей степени странных событий, к нам в посольство пришел высокий, несколько склонный к полноте господин.

— Здравствуйте, господин посол, я — Орсон Уэллс!

— Здравствуйте, господин Уэллс!

— Поздравляю вас с национальным праздником и желаю победы Советского Союза в этой войне.

— Спасибо,— отвечаю.

Многие его - узнают, особенно, конечно, американцы. Вежливо, с предупредительностью пожимают ему руку. Он отвечает тем же... Задаю Орсону Уэллсу вопрос:

— Жалею, что не наблюдал, какой ошеломляющий эффект произвела ваша радиопередача на миллионы американцев. Тогда я был еще в Москве, дома. Как это вам удалось создать по радио такое впечатление о вторжении марсиан?

Его ответ прозвучал просто:

— Я и сам не ожидал такого успеха от радиопостановки фантастики. Она и в самом деле повлияла на поведение массы людей.

Величавость его фигуры отчасти подчеркивалась и тем, что в руке он держал довольно внушительную трость. Хотя казалось, что она ему, собственно, и не нужна. Возможно, он и прихрамывал, но настолько незаметно, что мне лично показалось — носил он трость в силу какой-то привычки. Впрочем, спорить не буду, так ли это. Тем более что с тех пор прошло всего лишь... сорок пять лет.

Он привлекал большое внимание тех, кто пришел на прием, но сам вел себя спокойно, неназойливо, скромно.

После той знаменитой радиопостановки Орсона Уэллса вскоре пригласили в Голливуд, и первый же созданный им фильм «Гражданин Кейн» принес автору самую почетную у кинематографи-

165

стов премию — «Оскара». По-новаторски для того времени, а шел 1940 год, лента рассказывала реалистическую историю взлета сильного и талантливого человека — самородка, а затем его крушения из-за честолюбия и алчности. Необычно тогда в фильме выглядело все — и изображение главного персонажа на экране где-то в глубине кадра, и рассказ о нем других героев, и сам монтаж кинокартины, на первый взгляд, какой-то рваной, но, по существу, оказывавшей огромное эмоциональное воздействие на зрителя. Этот фильм впоследствии использовался как учебное пособие во многих киноинститутах мира.

— Он — как учебник,— говорил мне наш знаменитый кинорежиссер Сергей Аполлинарьевич Герасимов, имея в виду фильм «Гражданин Кейн» Орсона Уэллса.

Напористый, темпераментный, со своим видением жизни, Уэллс очень скоро вступил в конфликт с продюсерами Голливуда. Ссора привела к разрыву. Он начал ставить фильмы сам. В Марокко отснял «Отелло». История венецианского мавра на экране в интерпретации Уэллса завоевала главный приз на самом именитом в Западной Европе кинофестивале — в Каннах и по сей день считается лучшим рассказом об этом шекспировском герое средствами кино.

Это было в 1952 году, а четырнадцать лет спустя в тех же Каннах Орсон Уэллс снова награждался — на сей раз специальным призом кинофестиваля,— и опять за экранизацию Шекспира. Фильм был поставлен по мотивам пьес «Генрих IV», «Генрих V» и «Виндзорские проказницы», а сам режиссер с блеском исполнил трагикомическую роль главного персонажа — Фальстафа.

В целом Орсон Уэллс поставил свыше трех десятков самых различных фильмов — серьезных и веселых, исторических и детективных, художественных и документальных. Часто сам играл в них, в основном эпизодические роли. В 1970 году ему был присужден еще один «Оскар» за совокупность работ в области кино.

Он работал в Америке и Европе, Африке и Азии. Антифашист по убеждениям, бунтарь против несправедливости в мире, весь свой неистовый темперамент он проецировал на полотно экрана со страстью художника-новатора, который хотел сказать и сказал то, что до него в кино еще никто не говорил.

Нет, не зря самый почетный — Золотой приз на международном кинофестивале в Венеции в 1982 году за выдающийся вклад в мировое киноискусство присудили Орсону Уэллсу. А через три года этого великого деятеля радиоискусства (пусть не придираются ко мне специалисты за употребление столь редкого слова) и киноискусства не стало.

166

И еще один факт из жизни этого человека. Орсон Уэллс обратил на себя внимание миллионов американцев тем, что прокомментировал записи старых французских летописцев, которые он почему-то упорно разыскивал в архивах Франции. Например, изучая пророчества Мишеля Нострадамуса — французского медика и ученого-астролога, жившего в XVI веке, он набрел на туманно и условно выраженную мысль о том, что через несколько веков две очень крупные страны мира должны вступить в жестокое военное столкновение. Такой сюжет,— а я смотрел его кинокартину на эту тему,— подхватывался определенными кругами.

Слушая экскурсы Орсона Уэллса во французское прошлое, да еще с определенным налетом мистики, я невольно думал: «А не жертвовал ли этот человек своим талантом в угоду тем, кому выгодна была казуистика летописцев и предсказателей?»

Умер Орсон Уэллс в зените славы. А я его запомнил молодым (во время той нашей встречи в советском посольстве ему еще не было и тридцати), высоким, с толстой тростью в руке. Что же, наверно, и это тоже составляло часть его общего весьма оригинального «имиджа» — образа, который каждый американец по возможности создает себе сам.

О ПИРАМИДАХ, КЛИНОПИСИ И ВЫДАЮЩЕМСЯ ПРОФЕССОРЕ

Не знаю, как других, но меня каждый раз, когда я бывал в Египте, удивляло то, какой огромный пласт истории поднимают тысячелетние пирамиды. Много, очень много донесли они до наших дней информации о древней цивилизации этой страны,— конечно, много только по сравнению с тем, что знают о своем прошлом народы других государств.

Но меня гигантские пирамиды наводили и на иные мысли. Прежде чем возникнуть в сыпучих песках, под жарким солнцем, они должны были появиться в воображении человека. Архитекторы древности тоже обладали способностью к абстрактному мышлению. Успехи археологической науки последних десятилетий обнаружили, что пирамиды представляют собой сложнейшие инженерные сооружения, таящие во внутреннем строении немало загадок. Многое удивляет современного человека. Например, он открывает, что пирамиды определенным образом осознанно расположены по отношению к небесным светилам. Без знания астрономии и многих других наук это не представлялось бы возможным.

А отсюда вытекает вывод, отвергнуть который не может ни один

167

объективно мыслящий человек. Эпохе строительства пирамид предшествовал длительный период накопления людьми знаний, без которых нельзя было бы создать эти величественные сооружения. Несомненно, процесс проникновения в существо явлений протекал медленно. Опыт и умение накапливались постепенно. Вероятно, люди много экспериментировали и пытались в жизни по-разному применить то, что они открывали в окружающем мире. Вполне возможно, что сначала создавались какие-то другие предварительные творения рук и ума человека — дальние предвестники пирамид. Но следов от них не осталось.

Можно предположить, что продолжительность такого периода во много раз превышает то время, в течение которого люди восхищаются каменными громадами в долине Нила. То же можно сказать и о разного рода предметах быта и религиозного культа, ставших известными благодаря раскопкам.

Сколько же потребовалось тысячелетий, чтобы человек пришел к сооружению пирамид!

Такими были мои раздумья у пирамид.

Примерно такими же они оставались, и когда я смотрел на камни древнего Вавилона — столицы одного из старейших очагов цивилизации — Вавилонии. Обоснованно считается, что многие библейские легенды, в том числе и о всемирном потопе, зарождались в той древней стране.

Вавилония — одно из могучих государств древности, центр крупной дохристианской культуры — примечательна для нашего современника многим. Существовала она более тысячи лет и располагалась в основном на юге Месопотамии. Период расцвета ее приходился на XVIII век до нашей эры.

Однако наиболее примечательным для меня, пожалуй, всегда, когда речь заходила об этой древней стране, являлось то, что самым первым языком дипломатии в истории человечества считается вавилонский язык. На нем — клинописью — дошла до нашей эпохи древнейшая эль-амарнская переписка египетских фараонов Аменхотепа III и его сына Аменхотепа IV с царями других государств, сирийскими и палестинскими владетелями. Относится она к XV— XIV векам до нашей эры и остается первым известным науке дипломатическим документом.

Ныне на месте Вавилонии территория современного Ирака. Мне пришлось в годы войны на короткое время остановиться в этой арабской стране, и с большим удовольствием я вспоминаю о ее седой старине и воздаю должное ее неповторимой, уходящей корнями в глубину веков культуре.

Когда я пишу о медленном величественном течении времени, о

168

тысячелетиях истории человечества, то все это ассоциируется со встречами в довоенной Америке с очень интересным человеком. Речь идет о крупном американском ученом профессоре-антропологе Алеше Хрдличке, чехе по происхождению, родители которого еще в прошлом веке переехали в США. Тогда в Новый Свет хлынуло несколько волн чешской эмиграции, и результаты ее сказываются до сих пор — в Соединенных Штатах проживают миллионы американских граждан — потомки выходцев из Чехословакии.

Так вот, Алеш Хрдличка еще до войны зашел как-то в наше посольство, и у меня с ним состоялся весьма любопытный разговор, в котором он развивал тот же мотив медленного течения процессов развития человечества.

— Я пришел к вам как друг Советского Союза,— сказал он.— Верю, что только ваша страна может спасти мою родину — Чехословакию от Гитлера.

Разговор происходил уже после позорного Мюнхена, когда над Пражским Градом эсэсовцы подняли флаг со свастикой.

Фашистская гидра еще только подползала к границам Советского Союза, а этот профессор сугубо мирной науки зашел к нам, веря в нашу страну, предупреждая ее об опасности, рассчитывая на помощь для Чехословакии из единственной страны, которая может по-настоящему ее оказать,— из СССР.

Само так получилось, что беседа наша свернула в русло его науки, и тут я услышал интересный рассказ профессора о себе и об антропологии.

— Родился я в Чехии, в городке Гумполец,— говорил он.— Есть такой на Чешско-Моравской возвышенности, где берут начало сразу несколько рек нашего края. Мне было тринадцать лет, когда родители увезли меня в Америку. С тех пор живу и работаю в США. Здесь же и стал антропологом.

Да не простым антропологом он стал, этот с виду очень скромный человек. Его теория, смелая и выходящая далеко за рамки тогдашних стандартов, ниспровергла существовавшие до него гипотезы развития человека и его цивилизации в Америке.

Суть ее состояла в следующем. На основании изучения истории и этнографии народов севера Сибири Хрдличка доказывал, что заселение и освоение севера Азии представляло собой длительный процесс. Он протекал в течение тысячелетий. На Американский континент человек пришел из Сибири, через Берингов пролив. И этот процесс продолжался тоже очень долго.

— Но до вас ученые утверждали, что в Америке существовали свои самостоятельные цивилизации, никогда ранее не связанные ни с какой иной,— заметил я.

169

— И это правильно,— живо прореагировал он.— Только с одной оговоркой. Люди, которые создавали великие государства ацтеков, инков, майя и других древних народов Америки, сами являлись далекими потомками их древних прародителей, которые пришли из Азии. Они и принесли в Западное полушарие свою культуру, которая изменилась и модифицировалась за многие тысячелетия и предстала перед колонизаторами послеколумбовой эры в том виде, который они застали у народов континента, тех, кого они назвали индейцами в XV, XVI и последующих веках. Официальная дата открытия Америки Колумбом — 12 октября 1492 года. Следовательно, к концу этого столетия Америка будет отмечать пятьсот лет смелого путешествия Колумба. Но значит ли это, что вся прошлая история континента должна быть перечеркнута? Тысячу раз нет, нет и нет.

Говорил он эмоционально и убедительно.

В течение сорока лет он работал на посту руководителя отдела физической антропологии Национального музея США в Вашингтоне. Но всемирную славу в научных кругах он снискал себе смелыми выводами по итогам обработок материалов своих экспедиций. Ездил много по разным областям Америки и за ее пределами. В центре его научного внимания всегда находились проблемы антропологии, палеоантропологии, краниологии — науки о вариациях в строении человеческого черепа. Он редактировал американский журнал, который освещал проблемы этих наук, создал Американскую ассоциацию физической антропологии — организацию, объединявшую специалистов и энтузиастов.

Он ненавидел расовую теорию фашизма и утверждал:

— Нет высших и низших рас. Есть умные люди и кретины в каждой расе. Горе тому народу, который позволяет, чтобы кретин командовал умными людьми. Ничего хорошего из этого быть не может. Сегодняшняя Германия тому пример.

Еще, конечно, стоит сказать, что Алеш Хрдличка, чешский патриот из Америки, не только верил в нашу страну, но и любил ее. Он активно переписывался с советскими учеными, показывал мне их письма. Этот антрополог выступал и как политик: в американской печати я не раз читал его статьи об успехах Советского Союза. Все это происходило в тех самых довоенных Соединенных Штатах, где отношение к стране социализма — Советскому Союзу трудно было бы считать в целом положительным, а тем более дружественным.

Смело выступал профессор против фашизма и в годы войны. Но до победы не дожил. Скончался он осенью 1943 года.

Что же, казалось бы, общего между египетскими пирамидами,

170

вавилонской клинописью и профессором антропологии Алешем Хрдличкой?

Общее есть. Вечность и общность человеческих ценностей. Величие и общность культуры нашей земной цивилизации.

РАЗЯЩИЕ СЛОВА ЭДВАРДА РОБИНСОНА

Хорошо были известны раньше и сейчас известны не только в США, но и за рубежом имена наиболее выдающихся американских киноактеров. В США они представляли и представляют такой слой интеллигенции, который занимал определенное место в обществе.

Конечно, не актеры, даже самые талантливые, определяли и определяют социальное направление киноиндустрии США. Ею в конечном счете руководит все тот же «господин доллар».

Но бывают актеры и актеры. К сожалению, правильно будет сказать, что подавляющее большинство — а их многие тысячи — это актеры, которые либо покорно и сознательно служат тем, кто утверждает вполне определенную художественную и идейную устремленность американского кинематографа, либо поглощены только материальной стороной бытия и исповедуют безыдейность.

Но встречались актеры, имевшие и свое лицо в киноискусстве, и свои убеждения. К их числу относились люди, понимавшие, что их гражданский долг состоит в том, чтобы оказывать такое воздействие на ум и чувства людей, которое воспитывает у человека благородство, справедливость, уважение к другим людям. И теперь в этом отношении положение не изменилось.

Глубокое впечатление на меня произвела беседа с крупным представителем мира актеров кино — Эдвардом Робинсоном. Имя его зритель знал и далеко за пределами США.

Мы сидели в ресторане неподалеку от советского посольства в Вашингтоне, куда я и советник пригласили известного киноартиста отобедать. А он и прибыл для того, чтобы встретиться

с советским послом.

Беседа получилась задушевной и откровенной, потому и хочется ее в какой-то степени воспроизвести. Важна она еще и тем, что Робинсон, на мой взгляд, дал меткую и, можно сказать, разящую характеристику состояния дел на американском киноэкране.

Он рассказывал:

— Киноиндустрию США захватила бессовестная банда миллио-

171

неров. Главное, что приводит в движение всю кинопромышленность,— это, конечно, прибыль. Миллионы должны делать новые миллионы. А как должны они их делать — это, собственно, для хозяев киноэкрана вопрос производный. Все средства, все методы для них хороши, если выдерживается таблица умножения. Другими словами, если затраченный на кинофильм капитал умножается в несколько раз после выхода картины на экран, значит, нужное дело сделано. Очень далеки хозяева этой индустрии от соображений человеческой морали, справедливости, гуманизма.

Хоть я,— продолжал Робинсон,— и не являюсь знатоком сложного механизма экономики и финансов, многое из происходящего мне трудно оценить, но я уже в течение долгих лет наблюдаю стремительное падение нравов, которое систематически проповедуется с экрана. Это происходит на протяжении всей моей творческой жизни.

Говорил он, несколько волнуясь, чувствовалось: все, о чем он повествует, у него наболело.

— И передо мной не один раз возникал вопрос,— заявил актер,— принимать или не принимать роль, которую мне предлагают. Не скажу, что всегда удавалось миновать расставленные сети. Иногда я в них запутывался и в результате сам не всегда был удовлетворен своей игрой. Конечно, игрой не в узком художественном смысле, а в смысле направленности той жизни, которой я живу на экране. В смысле образа того, кого я создаю в определенном фильме. Но все же в большинстве случаев я не пошел по пути бессловесного принятия условий, которые пытались мне навязывать боссы Голливуда.

Вы, советские люди, я позволю себе сказать, советские друзья,— говорил он доверительно,— наверно, помните некоторые сцены из кинофильма «Морской волк», поставленного по роману Джека Лондона. Я доволен тем, как сыграл главную роль в этой картине. Но мне пришлось выдержать немалую борьбу кое с кем, в максимальной степени ослабить проявление натурализма и грубости и побольше внести в эту роль красок человечности.

Оба мы — я и Базыкин — весьма высоко отозвались об игре Робинсона.

Он спросил:

— А как сама книга Джека Лондона? Широко ли она известна советскому читателю?

Я заявил в ответ:

— И до войны, и в ее годы советские люди читали и читают произведения Джека Лондона, в том числе и данное произведение. И вообще, Джек Лондон, пожалуй, самый популярный в Советском

172

Союзе из американских писателей. Если не считать Марка Твена, Фенимора Купера и Джона Рида.

Робинсон пожаловался:

— Американский экран все более и более захлестывают натурализм, пошлость и культ разврата. Но самое печальное, что массовый зритель воспитывается в таком духе и ему это начинает нравиться. А кинопродюсеры используют данное обстоятельство и расширяют производство подобной продукции. Вести борьбу против этого очень трудно. Да и кто ее будет вести? Силы слишком неравные. Следствие становится причиной, та опять порождает нежелательные последствия, а они снова оказывают отрицательное влияние на нравы людей.

Я спросил Робинсона:

— Имеется ли какая-то группа или общество с участием других крупных, талантливых актеров и, возможно, режиссеров, которые пытаются оказать влияние на развитие кино в положительном направлении?

Собеседник ответил:

— Организованных групп или обществ подобного рода нет. И они не могут иметь долгую жизнь в США — актеры, которые попытались бы стать на такой путь, остались бы голодными и бездомными. Вот и судите сами, какой бы вышел результат.

Явственно ощущалось, что у нашего собеседника накопилось немало неприязни к тем, кто распоряжается судьбами актеров кино.

— Видите,— закончил знаменитый киноактер,— в какой обстановке трудится огромный отряд актеров экрана. Повседневно в их творческой деятельности они несут американцу такие нормы поведения, которые очень далеки от всего доброго и гуманного, что присуще каждому человеку, если он не испорчен условиями, в которых живет.

Нам стало яснее после этой беседы, почему Эдвард Робинсон приобщился к деятельности Национального совета американо-советской дружбы, возглавлявшегося в то время Корлиссом Ламонтом, хорошо известным прогрессивным общественным деятелем США.

В каком-то отношении общий настрой этого выдающегося представителя американского экрана сродни тем мыслям, которые высказывал мне Чарли Чаплин.

173

ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЦЕННОСТИ ДОРОГИ ВСЕМ

В этой книге приведено немало примеров, свидетельствующих о мировоззрении деятелей культуры капиталистических государств, о том, какого они мнения об идеологических и нравственных ценностях того мира, в котором живут. Примеры эти касаются прежде всего той категории людей, которая имеет прямое или косвенное отношение к политике своих государств, в том числе внешней.

Уже после выхода в свет «Памятного» от зарубежных издательских фирм и компаний поступили обращения, в которых меня спрашивали:

— Вы даете характеристики некоторым крупным деятелям культуры США, Англии и других стран. Не можете ли вы сказать, как эти деятели, которые были с вами знакомы, относятся к коммунизму?

Такой вопрос, видимо, появился потому, что люди не всегда понимают, что кроме ценностей идеологического характера, на которые конкретное общество оказывает непосредственное влияние, есть еще ценности общечеловеческие. Нелегко таким людям воспринимать положение о том, что именно эти общечеловеческие ценности, особенно в наш век, могут и должны служить широким мостом между народами, независимо от того, каковы их мировоззрение, идеология и, в частности, отношение к религии. Конкретно был поставлен такой вопрос:

— Высказывали ли представители американской интеллектуальной элиты, о которых говорится в «Памятном», в какой-либо форме свое отношение к коммунизму?

Думаю, что нет необходимости говорить отдельно о каждом упомянутом крупном американском деятеле культуры. Просто потому, что вопросы социальные или классовые почти не возникали и не возникают в нашем общении с ними.

Десятилетия назад, можно сказать, сразу после того, как над революционным Питером взвилось красное знамя, многие деятели культуры — ученые, писатели, артисты, композиторы, художники — как бы инстинктивно почувствовали, что социализм и социалистическое мировоззрение не только не отвергают культурных и нравственных ценностей прошлого, но, напротив, высоко ценят, признают их, считают их вкладом в общечеловеческую культуру.

А разве основоположники коммунистического учения Маркс и Энгельс, не говоря уже о Ленине, не развивали эту мысль со всей страстностью? Более того, они многократно подчеркивали то поло-

174

жение, что на пути человеческой цивилизации будут раскрываться дополнительные возможности для развития культуры во всех ее проявлениях. В частности, Маркс хорошо это сформулировал уже в самых ранних своих научных трудах, а именно в работе, относящейся к философии Демокрита и Эпикура.

Советский Союз имеет основания гордиться достижениями в области духовной культуры. Немало деятелей нашего театрального искусства прославились на весь мир. Они внесли большой вклад в общечеловеческую копилку духовных ценностей.

А художественная литература? Разве она не выдвинула множество ярких талантов, почитаемых не только в нашей стране, но и во многих зарубежных государствах?

Музыка, рожденная в социалистическом государстве, звучит по всему миру. Фейерверки мелодий, могучих и страстных, патетических и лирических, величавых и нежных, созданных наследниками Глинки и Чайковского, Мусоргского и Шостаковича, других великих русских композиторов, не гаснут. Более того, они завоевывают все новых поклонников в мире.