. Памятное (стр. 23 )

БАРУХ И ЕГО «ПЛАН»

В ходе работы Комиссии ООН по атомной энергии нам, естественно, приходилось постоянно общаться с представителем США в комиссии Бернардом Барухом. Его назначили в эту комиссию потому, что считали авторитетным и широко известным капитаном большого бизнеса, к тому же хорошо знавшим официальный механизм Вашингтона. Тогда этому мультимиллионеру, прочно связанному с американскими монополиями, уже исполнилось семьдесять пять лет.

Еще в годы первой мировой войны Баруха прозвали в США «экономическим диктатором». Конечно, называя его «диктатором», те, кто придумал это прозвище, явно преувеличивали. Но большим влиянием он пользовался. В период второй мировой войны он находился на положении советника президента по вопросам военной экономики. Достаточно было с ним поговорить один раз, чтобы убедиться в том, что это — человек, разбирающийся не только в поверхностных явлениях экономической жизни страны, но и в ее глубинных процессах. Он четко представлял себе прежде всего интересы именно монополистического капитала США и считал их для себя святая святых.

Вращаясь в высших сферах власти, Барух находил полную поддержку своего класса, в силу чего он держался уверенно. Его советы помогали администрации Рузвельта находить равнодействующую интересов большого бизнеса и требований военного времени.

Впервые я встретился с Барухом в Вашингтоне в 1941 году. Тогда американские парни только еще ожидали своего часа — США пока не вступили в войну. На этой встрече он высказывался дружественно по отношению к СССР. Конечно, не из симпатий к социализму, а из антипатий к фашизму. Барух был настроен антифашистски. Говорил решительно:

— США и Англия должны выполнить свой союзнический долг и открыть второй фронт. Я об этом уже говорил президенту.

Надо учесть, что в тот период многие американцы, особенно люди, занимавшие высокое положение в государственной машине США, не всегда осмеливались заводить разговор о втором фронте.

Случилось так, что с созданием Комиссии ООН по атомной энер-

348

гии для наших встреч с Барухом появилась официальная основа, так как нас обоих назначили представлять в этой комиссии свои страны.

Трудно сказать, что заставило Баруха принять предложенный пост, который славы ему отнюдь не принес. Он активно ратовал за внесенное Вашингтоном, но неприемлемое для СССР предложение, которое американская пресса окрестила «планом Баруха». Хотя его с большим основанием можно было назвать «планом Пентагона». Суть предложения сводилась к тому, чтобы сохранить за США монополию на ядерное оружие. Нашей стране, да и всему миру предлагалось надеяться на Вашингтон и в значительной мере отдать в его руки судьбу своей безопасности.

С целью камуфляжа этого замысла американский план предусматривал создание международного органа для контроля за использованием атомной энергии. Однако предложение о международной инспекции ставило своей целью ввести людей в заблуждение. Вашингтон, по существу, и не скрывал, что намерен занять в указанном органе главенствующее положение, удерживать за собой бразды руководства всем делом производства расщепляющихся материалов и их хранения, вмешиваться под предлогом необходимости международной инспекции во внутренние дела суверенных стран.

Разумеется, такого рода контроль и инспекция применительно к ядерному оружию оказались нереальны. Советский Союз не мог принять план, который означал грубое нарушение суверенитета и интересов безопасности нашей страны.

В мой адрес поступило написанное в архивежливом тоне приглашение Бернарда Баруха посетить его поместье на Лонг-Айленде. Связывался этот визит с каким-то юбилеем, который отмечал хозяин: то ли с днем его рождения, то ли с каким-то иным событием. Приглашение я принял, поскольку был коллегой Баруха в Комиссии по атомной энергии ООН.

И вот мы прибыли в хорошо обставленный уютный особняк, явно стоивший немалых денег. Там нашли внушительную компанию представителей американского делового мира и университетских профессоров.

Сразу я почувствовал, что они интересуются проблемой, которую мы с Барухом уже в течение некоторого времени систематически обсуждали. Речь шла об атомном оружии, а конкретно о том, как следует им распорядиться. Атомная комиссия, существовавшая при Совете Безопасности ООН, была в своих дебатах слишком далека от договоренностей, которые могли бы стать приемлемыми для крупных держав. Главное расхождение, конечно,

349

имелось между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки.

После того как все присутствующие выслушали солидное количество тостов в честь «богатырского» здоровья юбиляра, он подошел ко мне и вполголоса сказал:

— Я хотел бы иметь с вами непродолжительный разговор один на один. Давайте поговорим на тему об атомном оружии и о его судьбе.

В ответ на это предложение я сказал:

— Что ж, согласен на такой разговор и даже хочу выразить пожелание встречаться с вами почаще, чтобы продолжать наши беседы на эту тему.

Мы отошли в сторону от гостей. Барух спросил у меня:

— Имеете ли вы в виду только советско-американские встречи или также четырехсторонние — с участием англичан и французов?

В ответ мне пришлось разъяснить нашу точку зрения:

— Обе формы контактов для нас приемлемы, но если вы и ваша администрация считаете, что иногда двусторонние контакты предпочтительнее, то мы готовы более активно развивать такие контакты.

Барух как будто ожидал, что я выскажу такую мысль. Он сказал:

— Считаю особенно полезными двусторонние обсуждения. И еще добавил:

— Вашингтон все равно будет консультироваться с Лондоном и Парижем по вопросам, которые интересуют все четыре державы.

На этом мы и согласились. Но обе стороны также констатировали, что в конце концов главное — не комбинации контактов и встреч, а существо точек зрения.

Однако сближения позиций четырех держав тогда не просматривалось.

Затем Барух стал вновь расхваливать предложение, которое Вашингтон уже сделал Советскому Союзу и неоднократно его подтверждал.

— Правительству США,— сказал он,— по-прежнему непонятно, почему Советский Союз не хочет принять американскую позицию, суть которой, если говорить коротко, состоит в том, чтобы была создана какая-то международная власть, которая взяла бы под свой контроль атомную промышленность государств. Эта власть должна получать достоверную информацию о том, что атомное оружие не производится и все государства строго

350

выполняют международное соглашение, которое должно быть заключено.

Тогда я спросил Баруха:

— Можете ли вы рассказать, что это была бы за власть и какие полномочия она имела бы?

До этой беседы Барух и его советники — Оппенгеймер и другие — никогда не уточняли, что бы она собой представляла. Не уточняли они и ее конкретных функций.

Было заметно, что подобного рода вопросы являются для моего коллеги трудными. Эти трудности вытекали из того, что Барух и его советники что-то сознательно не раскрывали. Становилось понятным, что им и не разрешено все раскрывать.

Отвечая на некоторые конкретные вопросы, относящиеся к этим двум крупным темам, Барух все же в конце концов сделал прозрачный намек:

— Международная власть, другими словами международный контрольный орган, должна обеспечить полный контроль над промышленностью всех государств мира, занимающихся производством расщепляющихся материалов. Иначе говоря, этот орган должен быть, во-первых, компетентным и, во-вторых, обладать достаточно широкими полномочиями, чтобы исключить всякого рода неожиданности.

Так Барух подтверждал американскую точку зрения, согласно которой контролерами должны быть люди, авторитетные в данной области. А такими людьми, по понятным причинам, являлись, как считали американцы, только представители США. Они являлись экспертами как по вопросам расщепляющихся материалов, так и самого атомного оружия.

— Вам и вашему правительству,— сказал я,— не надо упускать из виду главного — того, что сегодня нас разделяет в вопросе о ядерном оружии. Как поступить с этим оружием и в каком порядке впредь должны приниматься решения по этой проблеме? Такие проблемы следует рассматривать на основе принципа единогласия пяти держав — постоянных членов Совета Безопасности. Совсем недавно этот принцип был закреплен в Уставе ООН. А поскольку сама атомная комиссия является органом, существующим при Совете Безопасности, то на нее указанный принцип тоже распространяется, и от этого Советский Союз не собирается отступать.

Барух выслушал меня и реагировал замечанием:

— С такой позицией США согласиться не могут. Собственно, расхождения в этом тогда в комиссии и были главными. Всякие пропагандистские заявления о какой-то междуна-

351

родной власти, которая решала бы все вопросы, касающиеся атомного оружия, да и других атомных проблем, носили производный характер. В такой наднациональный орган не верили серьезные политические деятели и в самом Вашингтоне. Но для Трумэна с его политикой — держаться подальше от договоренности с Советским Союзом — он подходил, хотя потсдамские решения ориентировали на другой курс.

Если что и добавила «юбилейная» беседа с Барухом к тому, что мы знали об американской позиции, так это определенное желание Вашингтона создать какое-то «всемирное управление» для того, чтобы, кроме США, ни одна страна в мире не вздумала требовать равного с ними положения в этом управлении.

Так все более четко выступала линия Вашингтона на закрепление монополии в области владения ядерной энергией. Такой монополией США тогда уже обладали. Произведенные к тому времени испытания, а также известные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки говорили сами за себя.

Вашингтон продолжал придерживаться этой позиции и впоследствии.

Надо признать, что механизм пропаганды, направляемый официальным Вашингтоном, работал бесперебойно. Непрерывно делались заявления, будто на пути к эффективному соглашению стоит Советский Союз. Ни слова не говорилось о том, что США стремятся закрепить свое монопольное положение в производстве расщепляющихся материалов. Идея создания международной власти, которая фактически являлась химерой, вводила в заблуждение даже некоторых крупных ученых.

Это было хорошо подмечено советскими научными работниками. Именно поэтому появилось тогда письмо четырех крупных советских ученых — президента Академии наук СССР , директора Ленинградского физико-технического института АН СССР , директора Института химической физики АН СССР и директора Института электрохимии АН СССР . В этом письме была четко квалифицирована как неприемлемая позиция Вашингтона, направленная на то, чтобы не допустить выгодного для всех держав соглашения о запрещении ядерного оружия.

Письмо Альберта Эйнштейна, написанное в ответ на выступление советских ученых, было опубликовано в нашей печати в апреле 1988 года *, спустя сорок лет после его получения. Уже тогда,

* См.: Новое время, 1988, № 16.

352

когда он его писал, то вел речь об опасности, которая угрожает всему человечеству.

От беседы с Барухом у меня остался определенно отрицательный осадок, так как ни одной свежей мысли по сравнению с тем, что уже ранее говорилось на эту тему им, его советниками, правительством США, не было высказано. Вашингтон был против соглашения с Советским Союзом.

Характерно, что даже Барух не употреблял выражения «мировое правительство», когда говорил о международном контрольном органе. Эта идея была настолько далека от реальности, насколько далеки были намерения тогдашнего правительства Трумэна от поддержания дружественных отношений с Советским Союзом. А ведь солдаты обеих союзных в войне держав — СССР и США — с объятиями встречали друг друга на Эльбе, когда заканчивалась великая битва против германского фашизма.

Описанная встреча с Барухом является еще одной иллюстрацией тех усилий, которые Советское государство прилагало к радикальному решению проблемы запрещения и ликвидации ядерного оружия в интересах мира.

Сознавал ли Барух, что США предъявляли неоправданные претензии? Не берусь судить. Он внимательно выслушивал разъяснения и доводы, которые приводились с нашей стороны. Но когда Барух начинал излагать официальную позицию, аргументировать ее, то из этого всегда следовало лишь одно — Советский Союз, как и все остальные страны мира, должен просто целиком положиться на «моральный авторитет» США и их миролюбие.

Даже если Барух верил и в то и в другое, то что бы он, будь жив, сказал, услышав доносящиеся из Вашингтона заявления в пользу права США на нанесение первого ядерного удара по Советскому Союзу? А ведь это заявления руководителей того же государства, которое Барух представлял в Комиссии по атомной энергии.

В умы людей его масштаба и склада глубоко запал культивировавшийся, да и культивируемый в США сегодня миф о непогрешимости тех, кто определяет направление американской внешней политики.

Является аксиомой, что в извечном противоборстве обмана и истины рано или поздно торжествует последняя. Это в полной мере относится к проблеме ядерного оружия. Разве не слышен сегодня голос миллионов людей, в том числе американцев, выступающих против ядерной войны, за ограничение, сокращение и ликвидацию ядерных вооружений? Хотя жертв политики обмана все еще остается немало.

353

«План Баруха», усердно рекламировавшийся американской стороной, оказался мертворожденным. Иначе и не могло быть, так как заложенные в нем содержание и цели заранее обрекали его на это.

Субъективно сам Барух мог считать, что защищает доброе дело. Но это не снимает с него того пятна, которым он «украсил» себя, отстаивая план, названный его именем.

ПОСЛЕДНЕЕ РУКОПОЖАТИЕ МИЛЛИОНЕРА

Барух, и после того как выявились разные мнения СССР и США в подходе к вопросу о ядерном оружии, твердо стоял на позиции необходимости не допустить возрождения германского фашизма. Положительно высказываясь о решениях Потсдамской конференции, он выступал за их претворение в жизнь, неоднократно в беседах со мной подчеркивал одну и ту же мысль:

— С немецкой земли не должна быть вновь развязана агрессия.

Барух всегда сочувствовал наиболее радикальным планам искоренения германского фашизма. Той же точки зрения он придерживался и несколько лет спустя, когда уже не занимал официального поста.

Барух коротал свой век — ему уже было за восемьдесят — в Нью-Йорке, проживая в особняке, выходящем фасадом на центральный парк города. Об этом особняке часто говорили:

— Вот дом мудреца Баруха.

И впоследствии мне приходилось беседовать с Барухом. Инициативу неизменно проявлял он (во время пребывания советских делегаций на сессиях Генеральной Ассамблеи ООН). Одна из встреч состоялась в его особняке. На ней присутствовали постоянный представитель СССР при ООН и сын хозяина, тоже бизнесмен.

В разговоре Барух в общем-то возвращался к воспоминаниям, связанным с его планом. Насчет неудачи с этим планом он делал даже полуироничные замечания. Да и мы — его гости — щадили хозяина. Но ощущение было определенное — он сомневался в беспорочности американской позиции во время администрации Трумэна.

Наконец я спросил:

— Господин Барух, прошло почти пятнадцать лет со времени

354

наших баталий в 1946 году. Как вы оцениваете сегодня то, что защищали тогда? Он ответил:

— Сейчас я отстаиваю далеко не все из того плана, который окрестили моим именем.

«Не все»... Этим сказано немало.

Мы с Соболевым не стали добавлять соли на его рану.

В беседе он далее пожаловался:

— Американца сегодня стала брать за горло дороговизна: цены на многие товары широкого потребления даже по сравнению с военным временем подскочили черт знает до каких пределов.

Курьез, парадокс — на дороговизну в быту жаловался миллионер! Но все обстояло именно так. Барух энергично сетовал:

— Высокие цены коснулись и меня. Не так-то просто, например, теперь нанимать домашнюю прислугу. Уже в течение нескольких месяцев я ищу нового батлера *, с тем чтобы избавиться от теперешнего сукина сына, который стал воровать вино из домашних запасов.

Мы с Соболевым от души посмеялись над этим горем мультимиллионера. Сын посматривал на отца каким-то умоляющим взглядом, но в открытую остановить его не решался.

Встречался я с Барухом два-три раза и в здании советской миссии при ООН. Вспоминаю, что когда он пришел в последний раз, то, едва открыв дверь в кабинет, принял стойку боксера. Мы сразу же поняли друг друга: этой занятной позой Барух хотел напомнить о грандиозном матче боксеров, который состоялся в 1946 году в Нью-Йорке. Кстати сказать, одного из его участников — чемпиона мира Джо Луиса мы оба знали как друга Советского Союза. На этот матч нас, членов Комиссии ООН по атомной энергии, пригласил тогда Барух.

Во время беседы он держался дружественно, высказывался в пользу развития советско-американских отношений, категорически осуждал враждебные заявления по адресу СССР. Перед уходом он спросил:

— Мистер Громыко, а вам удалось прочесть мою книгу под названием «Как я стал миллионером»? Я послал ее не так давно для вас в Москву через советское представительство при ООН.

В ответ на этот вопрос я заметил:

— Книгу я получил и почти прочел.

— Ну и как? — сразу же поинтересовался Барух.— Каково ваше мнение о книге?

* Так в США называют управляющего домашним хозяйством.

355

Шутя, я ответил:

— Пробовал следовать советам, содержащимся в книге. Но из этого ничего не получилось.

Поострив еще на этот счет, мы распрощались на дружественной нотке, пожали друг другу руки и сказали «гуд бай» — до следующей встречи. Но она не произошла.

...Бернард Барух умер в возрасте девяноста пяти лет.

МОИ ЗНАКОМЫЕ — ЭЙНШТЕЙН, ОППЕНГЕЙМЕР, ЖОЛИО-КЮРИ

Все честные люди, в том числе и те, кто вовсе не принадлежал к числу сторонников социализма, всегда в той или иной форме выступали против того, чтобы выпущенное из клетки чудовище — ядерное оружие — стало причиной катастрофы. Эту грозную опасность многие хорошо видели и до Хиросимы. Среди них были и те, кто имел непосредственное отношение к его производству. Известно, что требование о запрещении этого оружия нашло поддержку таких выдающихся ученых, как Альберт Эйнштейн, Роберт Оппенгеймер, Фредерик Жолио-Кюри.

В начале 1939 года Фредерик Жолио-Кюри во Франции, венгр Лео Сцилард и итальянец Энрико Ферми, работавшие в США, сделали похожие выводы: в определенных условиях можно вызвать цепную реакцию расщепления ядер атомов урана, которая будет сопровождаться взрывом чудовищной мощности.

Вполне обоснованно ученые считали, что, сделав такие же выводы, ядерное оружие может создать и фашистская Германия. Догадки эти подтверждались: нацисты к тому времени оккупировали Чехословакию и запретили экспорт урановой руды, добывавшейся в Яхимове.

В это время Альберт Эйнштейн жил уже в США. В двадцатые годы создатель теории относительности возглавлял Физический институт Общества кайзера Вильгельма в Берлине — так именовалась в Германии организация, которая фактически являлась академией наук. После прихода Гитлера к власти, спасаясь от преследований нацизма, крупнейший физик переселился в Америку.

2 августа 1939 года Сцилард убедил Эйнштейна подписать письмо на имя Рузвельта. В письме говорилось об исследованиях Жолио-Кюри, Ферми и Сциларда и содержался призыв к администрации уделить внимание этим исследованиям, потому что они открывают путь к созданию небывало мощных бомб нового типа.

356

Задача состояла в том, чтобы опередить Гитлера. Президент наложил на письме резолюцию: «Это требует действий!»

И поставил дату: «11 октября 1939 года».

Но только 6 декабря 1941 года было принято решение Белого дома приступить к созданию в США ядерного оружия. Толчком к такому повороту дел на этом направлении послужили успехи живших в Америке ученых. 13 августа 1942 года американскую программу назвали «Манхаттанским проектом», он объединил все работы по созданию нового оружия массового уничтожения.

Два миллиарда долларов вложили США в создание трех ядерных бомб. Над проектом работало сто пятьдесят тысяч человек. Понадобилось в глубокой тайне построить два новых города.

Однако, когда проект близился к завершению, 25 марта 1945 года Эйнштейн и Сцилард вновь обратились с письмом к президенту США. Пять лет назад эти люди убеждали Рузвельта создать атомную бомбу. Теперь они использовали свой авторитет, чтобы предотвратить ее применение.

...Хорошо помню нашу встречу с Альбертом Эйнштейном. Было это в Нью-Йорке, в отеле «Уолдорф Астория». Пошли мы туда с советским дипломатом (позднее он был послом СССР в Мексике), который в нашем посольстве в Вашингтоне занимался вопросами культурных и научных связей. Он уже встречался с великим физиком ранее. В частности, видел его в знаменитом центре американской научной мысли — городе Принстоне, где находится известный университет и где ученый жил после переезда в США.

Примечательно, что рядом с маленького роста ученым — возраст сгибал его и делал еще меньше — находился какой-то молодой человек. Эйнштейн в разговоре его как бы не замечал.

Мы поздоровались, и я сказал:

— Очень рад встретиться с вами лично. Много читал и слышал о вас. Хотел бы приветствовать вас и пожелать вам как выдающемуся ученому успехов.

— Спасибо,— коротко ответил Эйнштейн.

Конечно, речь сразу же зашла о ядерном оружии, или, как называли его тогда, атомной бомбе, применение которой обсуждали все: еще не развеялся пепел Хиросимы и Нагасаки. Я спросил:

— В последнее время в печать все чаще проникают сообщения об атомных бомбах, которые США сбросили на японские города. Что же будет дальше? Этот вопрос всех интересует.

Эйнштейн, как известно, являлся одним из тех, кто отчетливо

357

понимал, какую грозную опасность таит ядерное оружие для человечества. На меня большое впечатление произвела определенность его высказываний.

Говорил он тихо, такая манера выражать свои мысли всегда его отличала.

— Президенту Рузвельту,— сказал он,— я сообщил, что людей в связи с атомной бомбой, возможно, ожидает несчастье. О моем мнении сейчас уже широко известно. Здешние парни не очень ясно представляют себе, какая судьба ожидает тот круглый корабль, на котором мы все, в том числе и американцы, сейчас находимся.

Под «парнями» великий ученый подразумевал политиков США, которые должны вынести свое суждение в отношении окончательной судьбы атомного оружия, а под «круглым кораблем», конечно, нашу Землю.

Он тут же заметил:

— Если бы все зависело от людей науки, то, по-моему, американские ученые в подавляющем большинстве высказались бы за запрещение этого страшного оружия.

Он назвал при этом несколько имен. Для меня тогда только одно из них звучало как знакомое. Лоуренс... Как же! Я хорошо знал его. Эрнест Орландо Лоуренс — крупный американский ученый-физик. Еще в 1939 году за работы в области физики атомного ядра Лоуренсу присудили Нобелевскую премию.

Эйнштейн не назвал Оппенгеймера, очевидно, не случайно. Ведь этот ученый в годы войны был научным руководителем центра, занятого производством атомной бомбы. Что же касается Лоуренса, то я заметил, что знаю этого человека лично.

— В напряженное время войны,— добавил я,— Академия наук Советского Союза поручила мне как послу вручить ему документ об избрании его своим почетным академиком. Он тогда приехал в посольство в Вашингтон из Сан-Франциско. Работал он в Стэнфордском университете, руководил лабораторией. Этот документ ему и был вручен мною. Помню, Лоуренс очень тепло благодарил советских ученых за признание его научных заслуг.

Из той беседы с Эйнштейном запала мне в память еще одна примечательная фраза:

— Если бы я знал, что у Гитлера не будет атомной бомбы, то я не стал бы поддерживать американский атомный проект.

И сейчас у меня в ушах звучат эти его слова, хотя он в беседе произнес их в своей обычной манере — тихо.

Когда мы встретились с великим физиком, он уже был пожилым

358

человеком. Жил он замкнуто и редко появлялся на людях. Сказывался и возраст, и то, что его, вероятно, как признавали близкие ему люди, угнетала постоянно одна и та же мысль: до чего может дойти человечество после создания ядерного оружия, начав накапливать его запасы?

Оппенгеймер — американец немецкого происхождения из весьма состоятельной семьи. Он — один из лучших выпускников Гарварда — тем не менее продолжил изучение физики в английском Кембридже, а потом и в Геттингенском университете в Германии. Вернувшись в Америку, молодой профессор приступил к чтению лекций в Калифорнийском университете. Его труды и успехи снискали ему уважение в научном мире. Ученый с первых своих шагов в науке обратил на себя внимание и военного ведомства. Администрация США сочла его самым подходящим специалистом, которому доверили возглавить большой научный коллектив «Манхаттанского проекта», включавший и иностранцев-эмигрантов из охваченной войной Европы.

Научным центром «атомного проекта» был избран по предложению Оппенгеймера поселок Лос-Аламос в засушливой части штата Нью-Мексико, куда в юности ученый ездил лечить легкие. К моменту взрыва над Хиросимой в нем проживало в обстановке строжайшей секретности свыше шести тысяч человек.

Имя Фредерика Жолио-Кюри физики во всем мире знали еще до войны. Он вместе со своей супругой Ирен в 1934 году открыл искусственную радиоактивность. Жолио-Кюри еще до войны помог переправить весь французский запас тяжелой воды — важного компонента в технологии атомных исследований — в Англию. В годы войны он активно участвовал в движении Сопротивления, а после ее окончания де Голль назначил его руководителем комиссариата по атомной энергии Франции.

Хорошо помню беседы с Оппенгеймером и Жолио-Кюри, встречаться с которыми мне приходилось не один раз. Первый работал в качестве научного советника Бернарда Баруха в Комиссии ООН по атомной энергии, а второй — в той же должности, но у представителя . Вместе со мной в этих беседах иногда принимали участие два наших научных советника — академик и профессор .

Уже тогда мы, советские представители, отдавали себе отчет в том, что перед нами выдающиеся ученые. Имя Оппенгеймера было известно задолго до наших встреч, хотя только позже в полном объеме выявилась масштабность этой личности среди ученых-физиков.

359

И Оппенгеймер, и Жолио-Кюри отчетливо осознавали угрозу, которую несет человечеству ядерное оружие. Они не одобряли курс на производство и накопление этого оружия, глубоко переживали сложившуюся ситуацию и говорили о необходимости его запрещения. В беседах они постоянно проводили эту мысль.

Замечалась разница в тональности высказываний того и другого. Оппенгеймер, высказывая мысли в пользу исключения ядерного оружия из вооружений, избегал формулировок, которые могли бы быть истолкованы как прямое несогласие с официальной позицией правительства США, хотя подтекст его высказываний говорил сам за себя. Жолио-Кюри, соблюдая такт в том, что касается официальной линии западных держав, более открыто проявлял свое отрицательное отношение к позициям участников переговоров от этих держав. Нам импонировала эта мужественная позиция французского ученого.

Вскоре на них обоих стали с подозрением смотреть в официальных кругах Запада. А затем этих ученых те, кто не желал расставаться с ядерным оружием, стали попросту осуждать. Это особенно отчетливо проявилось в отношении Оппенгеймера. В наших беседах с ним бросалось в глаза то, что он вел себя почти всегда как-то стесненко. Видимо, долгий период, в течение которого за ним назойливо следили, наложил свой отпечаток, породил у него как бы рефлекс постоянной настороженности при встречах с иностранцами.

Разумеется, сам Оппенгеймер об этом прямо нам не говорил. Более того, он старался, чтобы его манера держаться в ходе работы комиссии не выглядела необычной. Однако нельзя сказать, что это ему до конца удавалось. Вообще же человеком он оказался не из трусливых. Это подтверждается хотя бы тем, что позже он смело и уже открыто противопоставлял свои взгляды ученого позиции тех кругов США, которые тесно связали свою политику с ядерным оружием. Во время одной из наших встреч он решительно заявил:

— Я однозначно высказываюсь за поддержку предложения о безусловном запрещении производства и применения ядерного оружия.

Такие его слова имели большой вес. Он — один из активных разработчиков «Манхаттанского проекта» — мог бы сказать это и раньше. Его слова имели бы такой же вес и до принятия решения о бомбардировке японских городов. Но в ту пору он этого не говорил. А когда сказал, атомные бомбы уже «сходили с конвейера».

Власти США отомстили ученому за его независимую позицию. В 1953 году Оппенгеймера обвинили в «нелояльности» и лишили

360

допуска к секретной информации. Разумеется, это была политическая анафема.

Есть все основания полагать, что позиция, которую занял Оппенгеймер, после того как появилась атомная бомба, отражает в какой-то мере и мысли президента Рузвельта, который не успел их выразить. Это выяснилось после публикации воспоминаний некоторых государственных деятелей рузвельтовского периода.

После 1949 года, то есть когда Комиссия ООН по атомной энергии прекратила свое существование, я видел Оппенгеймера лишь один раз и при необычных обстоятельствах. Это произошло в 1959 году в Вашингтоне во время похорон Джона Фостера Даллеса — бывшего государственного секретаря США. В американскую столицу прибыли я и мои коллеги по проходившему в то время в Женеве совещанию министров иностранных дел СССР, США, Англии и Франции. На пути из собора на Арлингтонское кладбище с моей машиной еще в черте города поравнялся автомобиль, в котором находился Оппенгеймер. Его машина замедлила движение, и он приветствовал меня помахиванием руки. Я ему ответил тем же. На кладбище я его не видел, скорее всего, он туда и не направлялся.

Оппенгеймер и люди его взглядов переживали тогда в США нелегкие времена. Их окружала атмосфера вражды и оскорблений прежде всего со стороны официального Вашингтона.

19 марта 1950 года Жолио-Кюри первым подписал Стокгольмское воззвание, в котором говорилось: «Мы требуем безоговорочного запрещения атомного оружия — оружия запугивания и массового уничтожения». За полгода под ним поставили свои подписи полмиллиарда человек.

Далее события в жизни великого ученого развивались стремительно. Правительство Бидо сместило его с поста верховного комиссара Франции по атомной энергии, который он занимал в течение четырех лет. Его не допустили к работам в форте Шатильон, где располагался основной научно-исследовательский центр Франции и где перед этим сам ученый ввел в действие первый национальный ядерный реактор.

После этого Жолио-Кюри посвятил свою жизнь целиком борьбе против ядерного оружия, против подготовки новой войны — он стал во главе Всемирного Совета Мира.

Отрадно сознавать, что от этих крупных ученых западного мира, авторитетно высказывавшихся в пользу запрещения навечно ядерного оружия, протягивается как бы невидимый мост ко многим нынешним представителям науки. К тем ученым и на Западе, и на Востоке, и на Севере, и на Юге, которые приходят к единственно

361

правильному выводу — ядерное оружие должно быть объявлено вне закона, должно быть ликвидировано, а энергия атомного ядра должна использоваться только для мирных целей. Таких деятелей науки становится все больше. И все сильнее ощущается их роль в борьбе разума, с одной стороны, и безрассудства — с другой. Глубоко убежден, что никому не удастся обелить курс тех, кто, находясь у руля политики США, отказывается поставить под запрет ядерное оружие, для кого соблазн доминирования над миром оказался сильнее понимания необходимости исключения этого оружия из арсеналов государств.

Тщетны попытки утверждать, будто американская сторона недобрых намерений в связи с ядерным оружием никогда не имела. Нет правды и в заявлениях, которые делают в Вашингтоне, порой на самом высоком уровне, будто США, обладая одно время монополией на атомную бомбу, могли бы, если бы захотели, диктовать СССР свои условия, но не стали этого делать по высоким моральным мотивам.

Деятелям, оперирующим подобным доводом, уместно посоветовать взглянуть на события под другим углом зрения: что бы мог сделать, к примеру, Советский Союз, когда фашистская Германия уже была поставлена на колени, и до каких рубежей мог бы докатиться могучий вал советских армий, только что переломивших хребет гитлеровскому рейху, если бы СССР не оставался надежным партнером и не был бы верен своим союзническим обязательствам?

Так, спрашивается, зачем же тем, кто определяет внешнюю политику США, выдавать фальшь за истину, если даже эта фальшь преподносится в изящной упаковке?

ДОХОДНЫЙ БИЗНЕС...

Время от времени Советский Союз стремился выяснить, куда же дуют ветры в державах Запада — наших бывших союзниках. А когда стало совершенно ясно, что они пока дуют в сторону от разоружения, то советские представители пытались не раз от имени своей страны убедить руководство этих держав в том, что проблема разоружения должна одинаково занимать и Восток, и Запад.

В военное время и администрация Рузвельта, и английское правительство указанные проблемы в плане будущего вообще не желали обсуждать. Это еще можно было объяснить — идет война, и главное в ней — одержать победу. Но после окончания войны, капитуляции гитлеровской Германии, после Ялты, Потсдама и создания ООН

362

фактическое нежелание Запада что-либо предпринимать в направлении разоружения, естественно, серьезно настораживало советское руководство.

Разумеется, время от времени ответственные представители стран Запада не прочь были порассуждать о пользе поиска путей к сокращению вооружений и разоружению. Но, как правило, их высказывания носили скорее риторический характер. Дело не шло дальше пожеланий сплавить вопрос в какой-либо комитет или комиссию. А там уж всегда находились разные крючкотворы, готовые похоронить любое конструктивное предложение.

Иногда у США и Англии появлялись и более заметные фигуры, готовые пофилософствовать на тему о разоружении и даже высказаться о пользе разоружения. Но вслед за этим они отклоняли все, что исходило от Советского Союза. Даллес, Стассен, Стивенсон, Барух всплывали на поверхность не раз. Но все они проявляли, по существу, отрицательное отношение ко всяким реальным предложениям по разоружению.

Вот две характерные беседы с Даллесом на эту тему. Одна имела место в Сан-Франциско в конце конференции, когда Устав ООН фактически уже был выработан. Даллес, неофициальный советник американской делегации, проявил интерес к Советским Вооруженным Силам и спросил меня:

— Скажите, пожалуйста, господин Громыко, долго ли Советский Союз будет содержать под ружьем многомиллионную армию после завершения войны?

Вопрос звучал несколько странно, поскольку война с Японией еще продолжалась и США всячески торопили Советский Союз оказать им помощь в этой войне.

Я заметил:

— Задачу, которую вы имеете в виду, мы, разумеется, будем решать, но сегодня на эту тему говорить рано.

Со своей стороны я тоже спросил Даллеса:

— А как вы думаете, что сделают США со своими вооруженными силами и в Европе, и в Азии после победы над Японией?

Даллес ответил:

— Хочу оговориться, что я не занимаю официального поста в правительстве Трумэна, поэтому могу высказать только личное мнение. По-моему, плацдармы, занятые на островах Тихого океана, а позже и в самой Японии, которая, я уверен, будет побеждена, должны удерживаться Соединенными Штатами.

Вопросы о численности вооруженных сил, военно-морского флота он избегал затрагивать — и по Европе, и по Азии, и по островам Тихого океана.

363

Его рассуждения как бы экстраполировались на послевоенное время в связи с рассмотрением вопросов разоружения.