. Памятное (стр. 29 )

Главы делегаций США, Англии и Франции — соответственно Д. Эйзенхауэр, А. Иден, Э. Фор — горячо доказывали, что военный блок НАТО — это фактор мира, особенно в Европе. Всячески защищали они и свой план, фактически нацеленный на поглощение ГДР Западной Германией, обеляли при этом поддержанную ими и выдаваемую за миролюбивую политику ремилитаризации ФРГ. В то же время много необоснованных, проникнутых фальшью упреков было высказано по адресу СССР и стран народной демократии, которые твердо следовали политике мира и дружбы между народами, выступали за то, чтобы отношения между государствами Востока и Запада строились на принципах мирного сосуществования.

Стремясь выбить из рук руководителей этих трех держав фальшивый тезис о миролюбии Запада, а также о том, что политика Советского Союза будто бы расходится с задачами укрепления мира, советская делегация, в состав которой входили , , и я, заявила о готовности СССР вступить в Североатлантический союз. В пользу этого мы привели «водонепроницаемый» довод: если блок НАТО, как утверждают, поставлен на службу делу мира, то он не может не согласиться с включением в него Советского Союза.

Трудно передать словами впечатление, которое произвело на западных участников совещания заявление на этот счет, оглашенное Булганиным как Председателем Совета Министров СССР. Они были настолько ошеломлены, что у них, как мы шутили, затанцевали перед глазами причудливые фигуры настенных фресок в зале заседаний.

В течение нескольких минут ни одна из западных делегаций не произнесла ни слова в ответ на поставленный вопрос. Шея у Эйзенхауэра вытянулась и стала еще длиннее. Он наклонился к Даллесу, чтобы приватно с ним обсудить происходящее. С лица

442

президента исчезла характерная для него улыбка, которая всегда помогала ему обвораживать избирателей, одерживать победы в борьбе за их голоса. Как бы там ни было, но ни тогда, ни позже какого-либо формального ответа на свое предложение в Женеве мы так и не получили. Его просто положили под сукно.

После заседания, когда все стали выходить из помещения, а руководители и члены делегаций США, Англии и Франции расходились нарочито медленно, с необычно озабоченным выражением лиц, в коридоре со мной поравнялся Даллес. Он спросил:

— Неужели Советский Союз всерьез внес указанное предложение?

Я ответил ему:

— Несерьезных предложений советское руководство не вносит, тем более на таком важном форуме, как этот.

Даллес собирался добавить что-то еще, но тут к нам приблизился Эйзенхауэр, направлявшийся к выходу.

— Мы,— заявил он,— должны сказать вам, господин Громыко, что советское предложение будет нами тщательно обдумано, так как вопрос этот серьезный.

И тут у него все-таки появилась улыбка. Правда, она сразу же и погасла. Получилось так, что сказанное Эйзенхауэром явилось как бы ответом Даллесу на то, о чем тот только что меня спрашивал. На этом наш разговор и закончился.

В дальнейшем, на встречах четырех делегаций в полном составе, у руководителей западных держав, по всему было видно, не возникало желания обсуждать этот вопрос. Они попросту чурались его. Изредка, когда это предложение упоминалось, на их лицах появлялась загадочная улыбка авгура *.

В последующие годы, когда происходили острые дискуссии, в ходе которых участниками высказывались оценки соответственно политики стран НАТО и политики социалистических государств, советская сторона время от времени привлекала внимание западных партнеров к внесенному ею в Женеве предложению. Не один раз я лично напоминал о нем государственным деятелям США. Это были, конечно, другие люди. Мало кто из них имел представление о предпринятом нами шаге.

Объясняется это просто: то, что предложил Советский Союз, политически не могли переварить страны НАТО, на Западе стали его всячески замалчивать. Негласная цензура в этом отношении действовала эффективно.

* Прорицатель в Древнем Риме, толковавший волю богов по полетам и крикам птиц.— Прим. ред.

443

Жуков по поручению нашей делегации в Женеве нанес визит Эйзенхауэру. Когда он докладывал об итогах этого визита, то оказалось, что в беседе с ним Эйзенхауэр как бы ушел в себя и ограничился малозначительными формальными высказываниями. Его как будто подменили. Из общительного, улыбчивого человека он превратился, по словам Жукова, в манекен без эмоций. Я видел, что Жукова все это смутило.

Президент США и его правая рука — государственный секретарь Даллес в дальнейшем выступали в Женеве с неизменно жестких позиций, вовсе не нацеленных на договоренность западных держав с Советским Союзом ни по германскому вопросу, ни по вопросам, касающимся ликвидации военных баз на чужих территориях. И это только подтвердило впечатление Жукова от его беседы с Эйзенхауэром.

Отмечу здесь, что, когда наша делегация возвращалась домой, Жуков высказал справедливую мысль о том, что Советскому Союзу надо держать «порох сухим». Ее, конечно, разделяли и другие советские участники совещания.

ГЕОРГИЙ КОНСТАНТИНОВИЧ ЖУКОВ

Кто в нашей стране не знает имени полководца, прошедшего путь от солдата до маршала и министра обороны СССР?

Да и за рубежом среди людей, помнящих вторую мировую войну, мало найдется тех, кто не слышал бы о нем. О Жукове писали и друзья, и недруги Советского Союза. Все без исключения неизменно признавали его выдающийся военный талант. Это относится особенно к тем, кто лично знал маршала.

Немало по его адресу было сказано в разное время теплых слов и Эйзенхауэром. В 1959 году он говорил мне:

— Я восхищен полководческим дарованием Жукова и его качествами как человека.

Это было во время визита к президенту США министров иностранных дел СССР, Англии, Франции и США, прибывших в Вашингтон из Женевы для участия в похоронах бывшего государственного секретаря Даллеса.

Так же высоко отзывался Эйзенхауэр о Жукове в беседе со мной, состоявшейся позднее, в том же году, в Кэмп-Дэвиде. Американский президент вспоминал:

— Когда я был главнокомандующим союзными войсками в За-

444

падной Европе, то мы все — и я, и мои подчиненные, и генералы, командовавшие союзными воинскими соединениями,— буквально затаив дыхание, следили за победным маршем советских войск под командованием Жукова в направлении Берлина. Мы знали, что Жуков шутить не любит, если уж он поставил цель сокрушить главную цитадель фашизма в самом сердце Германии, то непременно это сделает. Сомнений на этот счет не было. Мы видели, что, несмотря на бешеное сопротивление гитлеровских войск, на всем протяжении советско-германского фронта инициативу прочно удерживала наступавшая Красная Армия. Это были справедливые слова президента.

С маршалом Жуковым мне довелось встречаться много раз, особенно после моего назначения министром иностранных дел. Он являлся тогда министром обороны. В память врезались две встречи. Одна из них — во время совместной поездки в апреле 1957 года в Бухарест для подписания советско-румынского соглашения о правовом статусе советских войск, временно находившихся на территории Румынии. Другая — в конце мая 1957 года во время поездки с аналогичной целью в Венгрию.

Когда мы летели в самолете, то садились рядом, быстро находили общие темы для разговора. Вот и тогда по пути в Румынию состоялась интересная беседа. Жуков говорил о минувшей войне.

— В достижении победы,— подчеркивал он,— наряду с другими важными факторами многое зависело от стойкости солдат и офицеров Красной Армии. В ходе войны преимущество в этом все больше и больше оказывалось на стороне Советских Вооруженных Сил, которые сражались против агрессора, за свою Родину и за избавление народов других стран от фашистского порабощения. Этот дух уверенности в нашей победе мы всемерно поддерживали у всех воинов — от рядового до генерала.

Мне запомнились энергичные высказывания маршала по поводу того, какую важную роль сыграли суровые меры по укреплению дисциплины в войсках, особенно на заключительном этапе войны. Требовалось не допустить расслабления и беспечности. Принятые меры положительно сказались на боеспособности нашей армии. Эти высказывания Жукова, видимо, диктовались тем, что, как известно, он лично имел отношение к весьма строгим акциям, направленным на поддержание высокого уровня дисциплины советского воина.

С нескрываемой радостью говорил Жуков об успешных испытаниях нового ракетного оружия, уже поступавшего на вооружение Советской Армии. В то время еще не существовало межконтинентальных баллистических ракет, но в войсках крупных держав уже

445

появилось грозное ракетное оружие. Он назвал параметры дальности уже испытанных наших ракет. В беседе я напомнил Жукову:

— С момента появления ядерного оружия США упорно возражали против наших предложений о прекращении производства и запрещении этого оружия вообще. Они стремились во что бы то ни стало сохранить американскую монополию на ядерное оружие, полагая, что СССР еще долго не будет его иметь.

Жуков в этой связи сказал довольно резкие слова по адресу вашингтонских политиков и стратегов, рассчитывавших получить устойчивое военное превосходство над Советским Союзом.

Когда мы уже находились в Бухаресте, то после всех официальных встреч вечером как бы продолжили беседу, начатую в самолете. Хорошее настроение не покидало маршала. Я замечал, что он всегда чувствовал себя менее скованно, если находился не в обществе Хрущева. Полководца Жукова знали все, особенно те, кто принадлежал к старшему поколению.

Жуков стал в тот вечер кое о чем вспоминать. Я задал ему вопрос:

— Георгий Константинович, ты хорошо знаешь, что народ тебя уважает, просто любит. Если бы среди героев существовала какая-то градация, то люди, наверно, высказались бы за то, чтобы тебе присвоить ранг героя из героев. Даже школьники с восторгом говорят о тебе как об одном из главных авторов Победы в войне. А среди взрослых разве есть в нашей стране человек, который не знал бы, кто такой Жуков?

Маршал заявил в ответ:

— Судить о моих делах и на войне, и в мирных условиях — дело, конечно, народа и партии.

Говорил он спокойно, держался просто.

— Я думаю,— сказал он, как бы рассуждая,— что сделал кое-что нужное. Все ли, что мог, не мне судить. Возможно, и не всем деятелям нравится, что люди ценят мою работу. У Сталина ко мне тоже было неровное отношение. Но в трудные моменты он всегда находил и умел использовать нужные слова, чтобы высказать их по моему адресу.

Мне понравились эти трезвые раздумья вслух, которые исходили от прославленного воина. Ведь не секрет, что в годы войны одно имя Жукова умножало силы той армии или того фронта, где он появлялся.

— Георгий Константинович, я бы хотел задать тебе деликатный вопрос, который, наверно, не раз уже задавали представители прессы, да и друзья-товарищи: часто ли тебя беспокоила проблема личной безопасности, особенно когда происходили горячие сра-

446

жения? Ведь хорошо известно, что Жуков мог появиться в самых неожиданных местах. Маршал подтвердил:

— Да, такой вопрос мне не раз задавали, в том числе и члены моей семьи. Разумеется, говорили об этом уже после войны.

А потом так же спокойно, как и до этого, сказал о собственном наблюдении:

— Прежде всего должен отметить, что нет человека, который не опасался бы пули, особенно когда происходит сражение. Но ведь командир, особенно это относится к высшему командному составу, так поглощен ходом сражения, что вопроса о личной безопасности для него, как правило, не существует.

В его словах я не видел ни позы, ни рисовки. Он говорил, и я в этом убежден, откровенно, чистосердечно, искренне.

— И я,— заявил он далее,— вовсе не хочу себя выделять особо. Моим адъютантам часто от меня попадало за соответствующие напоминания.

Тут он сослался на то, как погиб Черняховский. Командующего 3-м Белорусским фронтом Ивана Даниловича Черняховского убило в Восточной Пруссии, неподалеку от городка Мельзан, осколком шального снаряда, разорвавшегося сзади машины, в которой ехал генерал армии. Обстановка на участке фронта возле окруженного Кенигсберга, где все это произошло, в тот зимний день последнего года войны была вроде бы и не напряженной.

— Случай? — спросил Жуков.— Да, случай, и от него никуда не уйдешь.

То, что говорил маршал, вполне согласовывалось с тем представлением о нем, которое сложилось у меня и ранее.

Беседы с Георгием Константиновичем во время поездок в Румынию и Венгрию дали мне возможность гораздо лучше узнать его.

Ему, выдающемуся полководцу, по праву принадлежит первое место среди советских военачальников времен второй мировой войны. Он из тех, кто непосредственно руководил войсками в боях с коварным и жестоким врагом. Сами события поставили его на это первое место.

Поэтому я не собираюсь оценивать его полководческий талант. Речь пойдет о его политическом мышлении, относящемся к ведению войны и к ее победному завершению.

Обратил я внимание на то, что Жуков более охотно высказывал свои мысли о том периоде, который последовал за победой под Сталинградом. Его можно было понять. Яркий полководческий талант маршала, умение вести от победы к победе миллионные армии воинов со всей силой проявились особенно тогда.

447

Обращало внимание и то, что он совершенно не упоминал о роли Хрущева в каких-либо военных операциях или в их подготовке. Это, конечно, не было случайным. К тому же следует иметь в виду, что сам Хрущев довольно часто любил вспоминать свои поездки на фронт и контакты с некоторыми военными.

В нашей литературе последнего времени стали появляться сообщения о том, будто Жуков признавал, что вина за неподготовленность Советских Вооруженных Сил к тому, чтобы встретить во всеоружии армии фашистского агрессора, лежит и на советских военных руководителях. Такой мысли в рассуждениях Жукова я не улавливал. Но зато помню, как он четко, по-военному сформулировал свое отношение к довоенному строительству Вооруженных Сил и укреплению обороноспособности страны:

— До войны решения о довооружении армии принимались с большим опозданием, и это — главное.

Другими словами, он считал, что вина за это падает в первую очередь на политическое руководство, и допускал, что решения на высшем уровне отрицательно сказывались на военной стороне дела.

С горечью прославленный воин говорил о том огромном вреде, который накануне войны нанесла стране расправа Сталина с высшим эшелоном военных командиров.

— Конечно, я считаю их всех невинными жертвами,— утверждал Жуков.— Особенно чувствительной для армии и государства была потеря Тухачевского.

Между прочим, Жуков не высказывался подобным образом в присутствии прежних членов Политбюро.

Иногда люди, знакомые с Жуковым, особенно журналисты, отмечая его заслуги перед страной, не упускали возможности подчеркнуть его резкость и жесткость как военного лидера. Притом давали описание его поведения во время бесед с ними. Преподносилось все так, будто он просто отличался несдержанностью. Можно допустить, что на фронте, тем более в ходе сражения, он бывал резок и, как говорят, в карман за словом не лез.

Но в обычной обстановке, даже в ходе острой дискуссии — а я наблюдал такие случаи не раз,— он никогда не терял контроля над собой. Более того, он всегда являл собой образец корректности, даже когда чувствовалось внутреннее напряжение. Ни разу я не слышал, чтобы он вспылил и наговорил резкостей.

Мне он известен как человек принципиальный. Решительно утверждаю, что ему незаслуженно приписывают стремление всячески превозносить свою роль в войне и в командовании войсками. Как известно, подобные наветы даже приводили к изменению его официального положения.

448

Да разве можно осуждать такого человека, как Жуков, за излишнее подчеркивание своей роли в войне, даже если бы это было? Он имеет огромные, всем известные заслуги перед Родиной. Его роль, как драгоценный алмаз, вплетена самой историей войны в венец славной победы нашего народа над германским фашизмом и сверкает в нем, пробуждая гордость у советских людей. Гордость за то, что был в славной летописи нашего государства такой четырежды Герой Советского Союза, кавалер двух высших военных орденов «Победа», легендарный полководец и в то же время живой во плоти человек, сын крестьянина из-под Калуги — Георгий Жуков.

ВОРОШИЛОВ—ИЗВЕСТНЫЙ И МАЛОИЗВЕСТНЫЙ

Нельзя вспоминать некоторые события прошлого страны, не упоминая о Ворошилове. Это одна из политических фигур, которая требует комментариев, отвечающих месту, действительно занятому им в сталинском окружении. В течение ряда десятилетий его имя всячески превозносилось. Длинную цепочку составляли нанизанные друг на друга его «заслуги». При этом никто и никогда во времена Сталина и в течение многих лет после него глубоко не анализировал роль этого деятеля в истории страны и, прежде всего, в истории ее вооруженных сил. Господствовал чугунный стереотип, от которого никто не осмеливался отступить. Впрочем, если бы кто-нибудь и осмелился это сделать, то ему бы сильно не поздоровилось, а при Сталине было бы и хуже...

Ворошилов принадлежал к числу ближайшего окружения Сталина. Перед смертью вождя Ворошилов иногда оставался как бы на обочине. Но вовсе не потому, что он стал для Сталина менее надежной политической подпоркой. Просто Сталин исходил из того, что свой интеллектуальный капитал Ворошилов уже в достаточной степени израсходовал, и вождь не считал необходимым обсуждать при нем некоторые «деликатные» дела, в отношении которых маршал мог выкинуть какой-либо неприятный фортель.

Конечно, образ того Ворошилова, который в течение длительного времени внедрялся в умы советских людей, не так легко было изъять из их сознания. Однако убедительные факты, их обилие, что ранее скрывались под влиянием дирижерской палочки сверху, полностью оправдывают отбрасывание в сторону ранее сложившегося в стране и в партии стереотипа о Ворошилове. Это прежде всего касается его роли в руководстве вооруженными силами.

449

Даже если взять только его участие в расправе над военачальниками Красной Армии, да к тому же еще в канун войны, то следует ему вынести самый строгий политический приговор.

...Пожалуй, трудно найти в нашей стране пожилого человека, который не знал бы Ворошилова или не слышал бы о нем. В годы моей юности о нем слагались песни, как о доблестном командире Красной Армии, а позднее как о наркоме обороны. Разумеется, мне совершенно не стоит браться оценивать его способности в военной области. Но что касается его работы как одного из политических деятелей и его черт как человека, то в этом отношении кое-что сказать хотелось бы.

Когда фашистская Германия развязала войну против Советского Союза, то Ворошилов вскоре был назначен главнокомандующим войсками Северо-Западного направления. Это назначение широкими массами было воспринято с долей удивления. Недоумевал и я.

Ведь Ворошилов выдвинулся в период гражданской войны, когда использовались иная стратегия, иные средства ведения боя и применялась иная военная тактика. Правда, затем с 1925 по 1934 год он был наркомом по военным и морским делам и председателем Реввоенсовета СССР, а с 1934 по 1940 год — наркомом обороны СССР. Но уже за год до войны на этом посту его сменил маршал , который оставался наркомом до начала войны.

Не только для военных, но и вообще для многих советских людей не составляло труда понять, что состав нашей армии, новая военная техника, которой располагала страна в годы, предшествовавшие второй мировой войне, и в период самой войны, создали совсем иное по сравнению с гражданской войной положение.

Простил ему Сталин серьезные изъяны в руководстве войсками, когда в первый период войны немецко-фашистские захватчики относительно быстро продвигались на Северо-Западном направлении. Ворошилова всего-навсего перевели на другую высшую командную должность.

Не берусь судить об отношениях между Ворошиловым и другими руководящими деятелями нашей страны в период войны, но кое-что не ускользало от моего внимания. Далеко не всегда Ворошилов присутствовал на заседаниях Политбюро, хотя он был в Москве. С течением времени он стал появляться на этих заседаниях все реже и реже.

В течение 1953—1960 годов он был Председателем Президиума

Верховного Совета СССР.

Его пребывание на посту Председателя Президиума Верховного Совета СССР было следствием политической инерции и своеобразным отсветом искусственно созданной в прошлом славы.

450

Свежестью, тем более новизной мысли и на этом посту он не отличался. Более того, он проявлял иногда непонятную мелочность, вызывавшую удивление даже у его благожелателей.

Однажды на моих глазах состоялось его столкновение с . Он заявил:

— Я недоволен тем порядком, который заведен в нашей печати. Она излагает взгляды на явления и факты необъективно, приписывая все положительное только Хрущеву.

Это резкое заявление в отношении Первого секретаря ЦК КПСС, с моей точки зрения, являлось натянутым. Правда, стоит заметить, что к тому времени у самого Хрущева стали проявляться элементы культа собственной личности, хотя партия и народ еще не остыли от впечатлений, которые произвел его доклад на XX съезде КПСС.

Ворошилов явно считал, что его «затирают».

В ответ Хрущев со свойственной ему горячностью дал отповедь. И в свою очередь сделал это в не менее резкой манере.

В этом «поединке», конечно, больше резона было в позиции Хрущева. Но Ворошилов так и остался при своем мнении.

Помнится и такой казус. Произошел он также в тот период, когда Ворошилов работал Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Звонит он мне и говорит:

— Я тут обратил внимание на то, что в документах, которые представляются Министерством иностранных дел и которые должны направляться в адрес глав иностранных государств, слева стоит подпись Хрущева, а справа Ворошилова. Разве это правильно? Надо бы наоборот.

Я с этим не согласился и пояснил ему:

— На документах такого рода, которые мы посылаем за рубеж за двумя подписями, на первом месте должна, конечно, стоять подпись Первого секретаря ЦК партии.

Ворошилов и здесь остался при своем мнении.

МАРШАЛЫ МАЛИНОВСКИЙ И ГРЕЧКО

Не могу не сказать добрых слов и о некоторых других советских военных деятелях, с которыми мне по роду работы приходилось общаться на протяжении многих лет. Речь идет о людях, уже ушедших из жизни. Они, однако, оставили заметный след в истории нашей страны, ее Вооруженных Сил, особенно в период второй мировой войны, а также в послевоенные годы.

451

Будет, конечно, вполне оправданным остановить внимание читателя на таком советском полководце, как маршал Родион Яковлевич Малиновский. Солдатом прошагал он по дорогам первой мировой войны, участвовал затем в боях с белогвардейцами, а в 1937— 1938 годах сражался как доброволец в Испании, где получил первый боевой опыт в борьбе с фашизмом.

Малиновский проявил себя талантливым военачальником в годы второй мировой войны. Он успешно командовал армиями на полях сражений против гитлеровской Германии. Видной стала его роль в качестве командующего войсками Забайкальского фронта, принявшими участие в разгроме японской Квантунской армии.

Примерно через полгода после моего назначения министром иностранных дел Малиновский сменил Жукова на посту министра обороны. С тех пор нам приходилось встречаться довольно часто.

Малиновский оставался прежде всего военным, и он это часто подчеркивал. Но крупный пост, который ему был доверен партией и правительством, конечно, открыл перед ним возможность проявить себя и в качестве государственного деятеля. И я должен сказать, что он вполне справился с этим важным поручением.

Начинал беседу Малиновский иногда так:

— Я буду говорить с прямотой военного человека...

Он это и делал.

Любил маршал поспорить, выдвигая возражения, если собеседник, по его мнению, говорил неубедительно. Но разве это качество не присуще каждому, кто глубоко уверен в своей правоте?

Как с трибуны, так и в ходе бесед с товарищами Малиновский не скупился на крепкие слова по адресу тех, кто стал ковать оружие против Советского Союза. Ведь это началось еще тогда, когда пожарища второй мировой войны не успели погаснуть, когда наша страна и многие государства, ставшие жертвами фашистской агрессии, только приступали к залечиванию нанесенных войной ран, хотя слово «раны» далеко не исчерпывает бездны горя, которое принесла на советскую землю преступная гитлеровская клика, поставленная у власти германским империализмом.

С маршалом Малиновским разговоры на разные темы получались приятными и интересными. Немало часов мы провели в беседах. Так бывало тогда, когда нам удавалось, воспользовавшись перерывом в работе, выкроить время для того, чтобы очутиться на лоне природы.

452

Малиновский любил охоту. А кто же на охоте не дает простора мыслям, которые, может быть, не всегда приходят в голову в бурном повседневном течении жизни, тем более в столице, где каждый час уже заблаговременно расписан — тут заседания, там совещания, общественные мероприятия, телефонные звонки и многое-многое другое?

Набраться нового заряда сил, да и просто встряхнуться, почувствовать приятную физическую усталость помогала нам обоим охота на дикого кабана, лося и особенно глухаря. Жаль, что нечасто приходилось выезжать на глухариную охоту. Она у нас, любителей-охотников, считается самым лучшим видом этого занятия.

Глухарь — реликтовая птица, обитающая на территории Советского Союза. Он проявляет особую активность в «свадебный» период, который длится примерно 10—12 суток ранней весной. Глухарь знает, на какое дерево ему садиться, чтобы затягивать свою «брачную» песню. А она обычно заставляет сердце охотника биться с такой частотой, которая может напугать любого доктора, если, конечно, ему представилась бы возможность прослушать это сердце в тот момент, когда его обладатель приблизился к заветному дереву с ружьем в руках.

Но прежде чем улыбнется удача обнаружить глухаря, придется пройти по лесу иногда немалое расстояние и по крайней мере раз, а то и два-три упасть в лужу, поскользнувшись на льду, еще не успевшем растаять.

Припоминаю разговор с Малиновским после одной закончившейся для него неудачно глухариной охоты. Он рассказал:

— Я пытался подойти к глухарю на ружейный выстрел. Но тот для исполнения своей «серенады» выбрал дерево так, что незаметно подкрасться к нему оказалось невозможно. Глухарь взвился ввысь. Ускользнул ну прямо как на войне. Похоже, что генеральный штаб глухарей проработал диспозицию весьма эффективно *.

Добрую память храню я о встречах и беседах с Малиновским — крупной, яркой личностью в Вооруженных Силах нашего государства.

У меня сжалось сердце от искреннего чувства большой утраты, когда пришла весть о кончине Родиона Яковлевича.

Всегда высокого мнения я был об Андрее Антоновиче Гречко —

* Мало кто знает, что в 1981 году в Москве было проведено международное совещание по проблеме сохранения и увеличения численности глухаря и методам искусственного разведения этой редкой птицы.— Прим. авт.

453

видном партийном, государственном и военном деятеле. Следует сказать, что Министерство обороны и Министерство иностранных дел, которые мы соответственно возглавляли, постоянно и согласованно взаимодействовали по многим вопросам. И это закономерно.

Пожалуй, каждый советский человек хорошо знает, что внешняя политика с наибольшей полнотой проявляет свои возможности только тогда, когда она опирается на прочную материальную основу — эффективную социалистическую экономику, надежную оборонную мощь и Вооруженные Силы, способные обеспечить безопасность страны, защитить мирный труд советских людей. Это применимо и к военному, и к мирному времени.

С другой стороны, Вооруженные Силы, оборонные мероприятия нашего государства не могут не испытывать на себе влияния советской внешней политики, того, насколько она является эффективной и отвечающей интересам народа и его безопасности.

Рабочие контакты между Гречко и мной носили систематический характер. Они осуществлялись не только на заседаниях Политбюро ЦК КПСС, в состав которого мы были в 1973 году введены по решению Центрального Комитета партии. Не проходило двух-трех дней, чтобы мы не обсуждали те или иные вопросы, где переплетались интересы обороны и внешней политики. В итоге основательных обсуждений вырабатывались предложения, которые, как правило, представлялись в Политбюро за двумя нашими подписями.

Одним словом, с маршалом Гречко у меня существовали тесные дружеские связи. оказывал поддержку нашей деятельности по проведению активной внешней политики и укреплению обороноспособности страны в соответствии с решениями съездов партии.

По-настоящему я познакомился с Гречко в 1955 году. Тогда он был главнокомандующим Группой советских войск в Германии. Пост этот — важный и ответственный, и по праву его доверили Гречко, как талантливому военачальнику, пользовавшемуся признанным авторитетом.

Уже в первых контактах и беседах с Гречко я убедился, что передо мной не только большой знаток военных проблем. Он мог компетентно высказывать суждения по вопросам, выходящим за рамки чисто военной области, со знанием дела излагая свои взгляды в отношении внешней политики США, блока НАТО в целом, а также политики других государств.

Положительной чертой Гречко являлось то, что он умел слушать других, никогда не претендовал на то, чтобы его высказывания вос-

454

принимались как непререкаемая истина. Он признавал мнение собеседника и соглашался с ним, если убеждался, что его собственное суждение звучало неубедительно или неточно.

Гречко не принадлежал к категории искусных ораторов. Он не считал себя мастером зажигательных фраз, ярких и броских выражений.

Однако в беседе, особенно в узком кругу, Гречко преображался. Его высказывания звучали, как правило, метко. Он умело анализировал факты, сопоставлял их, делал выводы. Неоднократно я с большим интересом беседовал с Гречко наедине, иногда прежде, чем мы оба выскажем свою точку зрения Политбюро ЦК КПСС.

Гречко был видным деятелем — и военным, и политическим. Думаю, что наша историческая наука, особенно военная история, воздаст ему должное как военачальнику, патриоту, коммунисту.

ЕЩЕ О ДВУХ ПОЛКОВОДЦАХ

Иван Степанович Конев вызывал у советских людей на протяжении многих лет чувство большого уважения. Это относится и к периоду войны, и к послевоенному времени. Он участвовал в руководстве войсками в крупнейших сражениях Великой Отечественной войны — под Москвой, Курской битве, Корсунь-Шевченковской, Висло-Одерской, Берлинской и других операциях.

Его заслуги как крупного военачальника известны партии и народу. Он командовал фронтами. Бесспорно, обладал качествами стратега. Среди военных людей на этот счет существовало и существует единое мнение. Высшим военным орденом Отечества — орденом «Победа» Родина наградила всего двенадцать советских военачальников. Среди них был и маршал Конев.

А разве не о многом говорит тот факт, что на одной из главных улиц Праги воздвигнут памятник этому полководцу? Братская Чехословакия, которую освобождали войска под командованием Конева, чтит его память: к постаменту монумента ежегодно в день освобождения Чехословакии возлагаются цветы.

Конев сложился именно как военный деятель; таким его знают и в Советском Союзе, и за рубежом. Но хотелось бы отметить еще одну черту, присущую этому человеку.

В послевоенный период он являлся главнокомандующим Объединенными вооруженными силами государств — участников Варшавского Договора и имел отношение к обсуждению некоторых политических вопросов внутренней жизни страны и международной

455

обстановки. Он проявлял живой интерес к германским делам. В этом я убеждался не раз: вместе с маршалом Соколовским мы обменивались с Коневым мнениями по германскому вопросу.

Он несколько раз высказывал мысль о том, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы на немецкой земле возродился милитаризм.

Все, что касалось Западной Германии, вызывало его живой интерес. Помню его высказывание:

— Военные люди часто рождают политические проблемы. Но и политики часто рождают военные проблемы.

Справедливость этих слов невозможно не признать.

Конев временами приобщался и к вопросам внешней политики. Хорошо помню его поездку в Юго-Восточную Азию. Поручение ЦК партии он выполнил успешно. Никогда не жаловался на то, что его отвлекают от дел военных на занятия политикой, к чему он никогда не готовил себя.

Однажды требовалось рассмотрение важного внутреннего вопроса. Конев в это время оказался в заграничной командировке. Его срочно возвратили в Москву, и он принял активное участие в решении дел внутренних.

Знал я Конева как человека в высшей степени дисциплинированного. Он сам являлся таковым и воспитывал подчиненных ему командиров всех рангов в духе преданности своему делу, партии, Родине и четкого выполнения обязанностей, которые на них возложены.

— Иногда,— сетовал Конев,— меня считают человеком, который преувеличивает значение дисциплины. Но я стою не за бездумную дисциплину, а за осознанную, ту, которую прочувствовал подчиненный.

А потом с решимостью, свойственной военному, добавлял:

— Без дисциплины, и притом сознательной, нет и не может быть боеспособной армии.

Был я свидетелем этого разговора в кругу некоторых членов нашего руководства.

В одной из бесед со мной Иван Степанович как бы между прочим бросил фразу:

— Откровенно говоря, мне очень жаль, что век кавалерии кончился. Когда-то я мечтал связать свою судьбу с этим родом войск. Даже как-то еще в гражданскую войну говорил об этом с лихим кавалеристом, комдивом в Первой конной армии Иосифом Родионовичем Апанасенко. А был я тогда комиссаром бронепоезда, поэтому кавалеристом так и не стал.

Я полюбопытствовал:

456

— Не тот ли это Апанасенко, который в начале двадцатых годов со своей кавалерийской частью находился в Гомеле? Я со своими сверстниками тогда часами наблюдал, как на окраине города гарцевали на конях лихие кавалеристы, как они во время учений на полном скаку отрабатывали рубку саблей. Помню еще, как на митинге перед красноармейцами выступал с речью сам командир — Апанасенко.

Конев ответил:

— Вполне возможно, что это был тот самый Апанасенко. Он, по-моему, после гражданской войны некоторое время служил в Гомеле. Потом он получил повышение, командовал военным округом. В 1943 году генерал армии Апанасенко, заместитель командующего Воронежским фронтом был тяжело ранен и умер от ран в госпитале. А как вы, Андрей Андреевич, попали тогда в Гомель?

— А я, подросток, с отцом был в Гомеле в то время, наверное, всего две-три недели. Мы пригнали плоты по реке Сож для нужд спичечной фабрики. Вот и задержались в городе.

Видел я, что, высказываясь о кавалерии, Иван Степанович говорил искренне. Кстати, он и по своей конституции — стройный, подтянутый — мог легко бы сидеть в седле. Кроме того, он был быстрым в движениях, и даже казалось, что он готов вот-вот пуститься в пляс. Таким же его можно увидеть и в кадрах хроники, снятых в годы войны, когда он командовал последовательно многими фронтами. Один их перечень внушает к нему глубокое уважение: Западный, Калининский, Северо-Западный, Степной, Второй Украинский. Первый Украинский.

О его авторитете свидетельствует и тот факт, что именно его назначили председателем суда над Берией.

Иван Степанович Конев служил как солдат Родины и солдат партии на любом посту, в любой должности, в любой роли.

После окончания второй мировой войны мне приходилось не только встречаться, но и тесно сотрудничать при решении некоторых вопросов с выдающимся военным деятелем нашей страны, Маршалом Советского Союза Василием Даниловичем Соколовским. Они касались преимущественно ГДР, Берлина, советско-западногерманских отношений.

Маршал Соколовский был членом нашей делегации на совещании в Женеве, когда представители союзных держав определяли будущий статус Западного Берлина. В состав советской делегации, помимо меня и маршала Соколовского, входил заместитель министра иностранных дел СССР .