Теория языкознания (стр. 7 )

Особое место на лексико-семантическом уровне занимают глаголь­но-именные сочетания. Это весьма продуктивный класс лексически расчлененных устойчивых предикатов, в большинстве своем корреля­тивных глаголу (участвовать = принимать участие, помогать = оказы­вать помощь, влиять = оказывать влияние и т. п.). Предикаты такого типа весьма продуктивны во многих современных языках, как вторич­ные образования они наблюдались и в древнем состоянии языков.

В отечественном языкознании утвердилось мнение, высказанное Потебней, что в языке, по направлению к нашему времени, увеличи­вается противоположность имени и глагола. Это выражается прежде всего в их формальных, фамматических признаках, в их роли в предложении как главных членов, в поляризации и тяготении второ­степенных членов предложения к этим двум фамматическим ценфам в предложении. Но рядом с этим в процессе развития языка наблюда­ются и тесные, взаимопроникающие отношения между именем и глаголом, в результате чего образуются единицы, в которых объединя­ются и активно проявляются свойства имени и глагола.

Тенденция, с одной стороны, к уточнению в предикации припи­сываемого подлежащему признака, с другой,— семантическое ослаб­ление определенных весьма упофебительных глаголов (типа — иметь, дать, оказывать, вести и др.) не могли не привести к «союзу» имени и глагола. Богатые фамматические и валентные возможности этих двух частей речи, объединенные в глагольно-именных сочетаниях, усиленно используются, благодаря чему выражаемое понятие снабжается мно­гими дополнительными характеристиками, представляющими его рас-щепленно, дифференцированно (ср., например, влиять = иметь влияние — иметь большое, значительное, определяющее, некоторое... влияние, значить = иметь значение — иметь важное, большое, первосте­пенное... значение и т. п.). Синтез имени и глагола знаменует собой

85

более дифференцированное и детальное отражение фактов действи­тельности.

В современных языках, в том числе и в русском языке, активно развивается аналитизм не только в обозначении действия, но и предмета в широком его понимании. Однако в языке одновременно продолжает быть продуктивным и развивающимся и синтетическое, однословное обозначение понятий. Аналитическое и синтетическое обозначения понятий сосуществуют, взаимодействуют и во многих случаях предполагают друг друга, выполняя дифференцирующую, до­полняющую, в том числе и синонимическую функции.

В языках отмечается большое количество аналитических устойчи­вых названий как в общеупотребительном языке, так и — особенно — в научных терминологиях (ср.: заработная плата, грузовой автомобиль, начальное образование, железная дорога, высшее учебное заведение, теория познания, химическое соединение, двигатель внутреннего сгорания, элек­тромагнитное излучение и т. п.). По наблюдениям лингвистов, в современных научных терминологиях составные термины преоблада­ют. Дефинитивная (определительная) природа термина (­дов) получает в таких названиях отчасти внешнее языковое выражение. Признаки, заключенные в таком названии, в известной степени опре­деляют то понятие или предмет, который название обозначает. И хотя составные термины, как говорилось выше, весьма распространены в языке науки, оптимальным для языковой системы знаком, закрепля­ющим понятие в языке, остается слово. На почве этого противоречия образуются параллельные названия для одних и тех же научных понятий, имеющие неодинаковую функциональную ценность, а пото­му дополняющие друг друга. Именно соотношение в языке таких названий позволяет вскрыть их функциональные особенности. Для определенных условий общения небезразлично — явно называются в знаке выделительные, определяющие признаки понятия или подразу­меваются. Как нельзя поставить знак равенства между словом и его определением, хотя объем значения, существенные признаки, обозна­чаемый класс предметов являются общими, так же нельзя полностью идентифицировать в смысловом отношении однословный и составной термин (ср., например, грамматические термины: неопределенная форма глагола = инфинитив, повелительная форма глагола ~ императив, имя существительное — субстантив, винительный падеж = аккузатив и т. п.). Поскольку составной термин явно называет признаки обозначаемого понятия, он предпочтителен при обучении (школьная грамматика применяет эти термины). Но составные термины непродуктивны в словообразовательном отношении, поэтому дериваты образуются от иноязычных однословных терминов (ср.: инфинитивный, инфинитив-ность, императивный, субстантивный, субстантивность и т. п.). Таким образом, различные возможности пар приобретают известную функ-86

циональную ценность, которая поддерживает сосуществование назва­ний в терминосистеме.

Аббревиатуры — это выработанные в практике общения виды со­кращений неоднословных аналитических наименований, употребляю­щихся по большей части в общем языке. Закрепившиеся в языке, такие сложно-сокращенные названия нередко образуют дериваты (ср.: колхозный, колхозник, совхозный, вузовский, комсомольский, комсомо­лец, детдомовский, детдомовец, энтээровский, райисполкомовский, чекист и т. п.).

§ 38. СИНТАКСИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ

КЕ синтаксического уровня являются словосочетание и предложение. Синтаксис, как раздел грамматики, не занимается описанием и анализом конкретных смыслов этих единиц; теоретически и практически они неисчерпаемы. Предметом изучения синтаксиса являются отвлеченные модели строения этих единиц и их типовые значения, закрепленные в системе языка.

Теоретическую и практическую разработку словосочета­ние получило в трудах прежде всего отечественных ученых — , A. M. Пешковского, , ­радова, и др.

Наиболее признанной, теоретически цельной является концепция словосочетания . Словосочетание — номинативная единица, подобная слову; оно представляет собой строительный мате­риал, из которого образуется предложение. Вслед за ­вым, под словосочетанием понимают сочетание, как правило, двух знаменательных слов, связанных между собой подчинительной связью и выражающих одно «расчлененное понятие». Форма словосочетания зависит от грамматически главного, стержневого слова. Словосочета­ние — это, в сущности, семантическое распространение этого слова на основе его морфологических свойств. Словосочетание — ближайший контекст слова, в котором снимается отвлеченность его значения, оно «привязывается» к конкретной действительности и реализует ту или иную свою семантическую функцию. Обозначение словосочетанием «расчлененного понятия» говорит о том, что значение, а точнее — смысл словосочетания, не представляет собой простую сумму значений двух сочетающихся слов.

Наметившееся в отечественном языкознании в 50—60-е годы ак­тивное теоретическое и практическое изучение словосочетания прежде всего русского языка в последующие годы, по сути дела, сведено на нет. После трудов , ,

87

заметного продвижения в этой области не наблюдается. Между тем это все еще недостаточно изученная область языка: не инвентаризованы и не описаны типовые значения моделей словосочетаний русского языка, не исследованы регулярные семантические функции слов, образующие смыслы словосочетаний, не раскрыто своеобразие номинативной фун­кции различных типов словосочетаний, сравнительно со словом и лексикализованными сочетаниями слов; не приведена в известность богатейшая синонимика словосочетаний, быть может, более всего демонстрирующая семантическую гибкость и подвижность языка на синтаксическом уровне и др.

Предложение — это коммуникативная единица языка. По­добно другим основным единицам языка, предложение имеет много определений. В качестве рабочего мы воспользуемся определением : «Предложение — это грамматически оформленная по законам данного языка целостная (т. е. неделимая далее не речевые единицы с теми же основными структурными признаками) единица речи, являющаяся главным средством формирования, выражения и сообщения мысли» (11, с. 254).

Традиционное изучение предложения преимущественно обращало внимание на структурно-грамматические его признаки. Это изучение выявило существенные грамматические признаки предложения. Отталкиваясь от логицизма и психологизма, Потебня и его школа (-Куликовский и др.) выделили предикативность и модальность как тот необходимый грамматический минимум, который характеризует предложение в качестве особого грамматического явле­ния (категории времени, наклонения, лица, отношения выражаемой мысли к действительности). Морфологически эти категории выража­ются в формах глагола. Поэтому глаголу отводится в трудах таких ученых, как , A. M. Пешковский, и др., исключительная роль в образовании предложения. По Потебне, основ­ные грамматические признаки современного предложения связаны с глаголом'. Если главным признаком нашего предложения, замечал он, является глагольность, то, определив глагол, мы тем самым определим минимум предложения.

Грамматисты описывали грамматические модели, или схемы, по которым строятся предложения, исследовали их семантику. Содержа­ние предложения рассматривалось с логической либо психологической точки зрения (ср. выделение утвердительных, отрицательных, частно-отрицательных и других предложений). Очевидно, что при таком подходе предмет собственно языковедческого анализа содержания предложения оставался недостаточно затронутым.

В современных исследованиях по синтаксису стало весьма распро­страненным выделение в традиционно понимаемом предложении, по

сути дела, двух синтаксических единиц — собственно предложения и высказывания. При этом под предложением понимается абстрактная модель, или схема, предложения, реализуемая в открытом числе вы­сказываний. Высказывания, таким образом, представляют собой лек­сические наполнения этой модели, выражающие индивидуальные смыслы. Последние образуются в конкретных речевых условиях в результате отражения определенных «ситуаций». Воспроизводимой в высказываниях модели соответственно приписывается статус языковой единицы, высказыванию — речевой. Такое понимание коммуникатив­ной единицы языка, в которой реализуются все другие единицы, дает основание некоторым лингвистам говорить о двойственности нашей науки вообще. Традиционное языкознание предлагается разделить на науку о языке и науку о речи. Эти идеи восходят к концепции Соссюра о дихтомии языка и речи и соответственно о двух лингвистиках.

Выделение в предложении модели, или структурной схемы, и индивидуального смысла представляет собой закономерный результат анализа предложения и — что следует подчеркнуть — не исчерпывает его существенных признаков. Однако, на наш взгляд, было бы мето­дологической ошибкой рассматривать выделенную в результате иссле­дования сторону предложения как отдельную единицу, т. е. приписывать ей онтологически самостоятельное существование вне того единства, в котором она действительно существует и благодаря которому создается качественная определенность предложения как отдельного языкового явления (мы ведь не выделяем из слова две лексические единицы, хотя в нем обнаруживаем языковое значение и речевой смысл).

Понимание предложения, т. е. коммуникативной единицы, как формальной схемы, или модели, логически предполагает и представ­ление о языке как о конструкте.

Выделение типового значения модели, или схемы строения пред­ложения, поколебало безоговорочное отнесение высказывания к речи; стал более очевиден его механический отрыв от этой модели. Модель, или схема, семантизирована, и притом таким образом, что ее значение органически слито со смыслами определенного типа предложений, т. е. выводится из этих смыслов как их общая инвариантная часть (см. об этом ниже). Выделение в предложении структурной модели и индивидуального смысла («высказывания») — искусственный прием, гносеологически необходимый для познания сущности предложения, являющийся результатом его анализа. И смысл, и абстрактная модель, и ее значение представляют собой отдельные стороны предложения как явления языка и, соответственно, аспекты рассмотрения предло­жения, а не отдельные онтологически самостоятельные единицы языка, относящиеся к языку и речи. Только их диалектическое единство создает качественную определенность предложения как отдельного самостоятельного явления языковой действительности.

89

§ 39. СЛОВО КАК УЗЛОВАЯ ЕДИНИЦА ЯЗЫКА

Подытоживая рассмотрение основных КЕ языка, мы должны в заключение сказать об особом месте в иерархии этих единиц слова как узловой, главной единицы языка. справедливо под­черкивал, что слово является фокусом взаимодействия фонетических, грамматических, семантических, словообразовательных и иных факто­ров. Различными своими элементами или сторонами оно входит во все названные уровни языка; иными словами, слово имеет отношение ко всем единицам других уровней языка. Как носитель лексического зна­чения слово относится к лексико-семантическому уровню, как слово­форма — к морфемно-морфологическому, как член номинативного предложения — к синтаксическому. Фонема в качестве языковой еди­ницы выделяется на основе смысловых отношений слов и их форм; она же является элементом (материей) слова. Морфема существует в слове, ее ближайшим контекстом является слово. Слово образуется с помощью морфем. Из слов образуется словосочетание; слова, их значения и смыслы участвуют в образовании как типового значения словосочетания, так и его смысла; грамматические свойства слов участвуют в образовании формы словосочетания. Предложение обра­зуется с помощью слов и словосочетаний, предложение может состоять и из одного слова.

Все эти факты говорят о том, что слово является центральной, узловой единицей языка. Разумеется, свойства слова, как и все другое в языке, исторически изменяются, и слово не всегда было таким, каково оно сейчас. Однако мы вправе, вслед за Потебней, считать, что в языке на разных этапах его развития, включая и самые древние, существовала узловая единица языка, которая занимала в системе других единиц центральное место.

(ср.: непроизводная, производная, производящая основы, словообра­зовательная модель и др.).

В синтаксисе, наряду со словосочетанием и предложением, изуча­ются члены предложения, различные синтаксические обороты, обо­собления, синтагма и др.

Разумеется, исследования языковых единиц в системно-структур­ном и традиционном отношениях не исключают и не подменяют, а взаимно дополняют друг друга. Структурное изучение языковых еди­ниц открывает важную роль прежде всего КЕ в организации языка. Такое изучение наглядно демонстрирует стратификацию языка, основ­ные составляющие и наиболее обобщенные элементы организации языка, место и роль основных языковых единиц в строении языка как целостной, саморегулируемой и развивающейся системы.

ЛИТЕРАТУРА

1.  Историческая грамматика русского языка. М., 1959.

2.  Потебня АЛ. Мысль и язык. Харьков, 1913.

3. Потебня АЛ. Психология поэтического и прозаического мышления (1910).
Сущность слова, язык как система//Хрестоматия по истории русского языкознания. М.,
1973.

4.  Потебня АЛ. Из записок по русской грамматике. Т. 1—2. М., 1958.

5.  Бодуэн де Куртенэ ИЛ. Избранные труды по общему языкознанию. Т. 1. М., 1963.

6.  Бодуэн де Куртенэ ИЛ. Избранные труды по общему языкознанию. Т. 2. М., 1963.

7.  Труды по языкознанию. М., 1976.

8.  Основные направления структурализма. М., 1964.

9.  Засорина JI.H. Введение в структурную лингвистику. М., 1974.

10. Словарь русского языка/Под ред. . Т. IV. М., 1984.

И. Избранные труды. Исследования по русской грамматике. М, 1975.

12. Введение в дескриптивную лингвистику. М., 1959.

13. Потебня АЛ. История русского языка. Лекции, читанные в 1882/83 академиче­
ском году в Харьковском университете//Потебнянсыа читання, Кшв, 1981.

§ 40. УРОВНИ ЯЗЫКА И ТРАДИЦИОННЫЕ РАЗДЕЛЫ ИЗУЧЕНИЯ ЯЗЫКА

Системно-структурное строение языка, как это очевидно, не сов­падает с традиционными разделами науки о языке. Основные разделы науки о языке охватывают как КЕ, так и НКЕ. Так, в фонетике, наряду с фонемами (их составом, дифференциальными признаками, позици­онными и комбинаторными чередованиями, способами их образова­ния и др.), изучаются и неконститутивные фонетические единицы (ср., например, фонетическое слово, словесное, синтагматическое ударение, интонации и др.).

КЕ морфемно-морфологического уровня изучаются в морфемике, морфологии, словообразовании, морфонологии. В этих разделах науки о языке, в свою очередь, выделяются единицы, не относящиеся к КЕ

90

V. ИЗМЕНЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ЯЗЫКА

§ 41. ПРОБЛЕМА ИЗМЕНЕНИЯ И РАЗВИТИЯ ЯЗЫКА

Язык, как и любое другое явление действительности, не стоит на месте, а изменяется, развивается. Теоретическое языкознание с самого начала своего становления интересовалось процессами изменения и развития языка. При этом отмечалось, что изменение языка носит своеобразный характер, отличается очевидной противоречивостью. Как происходят изменения языка? В чем их причины? Как обеспечи­вается взаимопонимание говорящих в общении в процессе изменения языка? Всякое ли изменение языка свидетельствует о его развитии и совершенствовании и возможно ли вообще ставить вопрос о развитии и совершенствовании языка? Эти и другие связанные с ними вопросы давно занимают многих языковедов.

Одним из первых ученых, кто указал на противоречивый характер существования и изменения языка, был В. Гумбольдт: «...По своей действительной сущности,— замечал он,— язык есть нечто постоянное и вместе с тем в каждый данный момент преходящее» (1. С. 70). Ближе к нашему времени, по-другому о противоречивости изменения и существования языка высказался Ш. Балли в известном своем пара­доксе: «...Языки непрестанно изменяются, но функционировать они могут только не меняясь» (2, с. 29).

XIX в. в истории языкознания — это век прежде всего сравнитель­но-исторического языкознания. Его представители считали, что срав­нительно-историческое изучение родственных языков, т. е. языков, восходящих к единому языку-источнику, является основным методом изучения языка, потому что этот метод помогает вскрыть причины того или другого языкового явления, а тем самым в известной степени объяснить и современное его состояние.

Однако этот метод не может ответить на многие вопросы, связанные с эволюцией и развитием языка. С помощью сравнительно-историче­ского метода отмечаются произошедшие изменения путем сравнения различных этапов эволюции данного языка и других родственных ему языков. Причем исследуемые языковые факты рассматривались, как

92

правило, изолированно, не в системе. Изучая язык с исторической точки зрения, представители сравнительно-исторического направле­ния также указывали на противоречия, связанные с эволюцией и развитием языка: с исторической точки зрения он постоянно изменя­ется, но в процессе непосредственного функционирования он остается одним и тем же (3, с. 94—95). Тождество языка самому себе есть непременное условие нормального общения в коллективе.

Выяснение конкретных причин изменений тех или других языко­вых явлений требует рассмотрения истории этих явлений, а также исследования их связей и зависимостей в системе языка с синхрони­ческой и диахронической точки зрения. Дихотомия синхронии и диахронии в изучении языка связана с именем Ф. Соссюра.

§ 42. КОНЦЕПЦИЯ Ф. СОССЮРА СИНХРОНИИ И ДИАХРОНИИ

Соссюру, для наук, оперирующих понятием значимо­сти (см. выше), необходимо разграничение двух осей времени: оси одновременности, где исключено всякое вмешательство времени, и оси последовательности, на которой нельзя рассматривать больше одной вещи сразу. Для языкознания такое разграничение осей времени — синхронии и диахронии — абсолютно, «ибо язык есть система чистых значимостей, определяемая исключительно наличным состоянием вхо­дящих в нее элементов» (4, с. 113). Значимость элемента определяется его положением среди других элементов данной системы. Отношения этих двух осей времени — синхронии и диахронии — Соссюр иллюст­рирует графиком в виде пересекающихся под прямым углом двух прямых: АВ (синхрония) и СД (диахрония) (рис. 6).

D

Рис. 6

93

В соответствии с выделением двух осей синхронии (одновремен­ности) и диахронии (последовательности) Соссюр выделяет две линг­вистики: синхроническую (статическую) и диахроническую (эво­люционную). По Соссюру, синхроническая лингвистика должна зани­маться логическими и психологическими отношениями, связывающи­ми сосуществующие элементы и образующими систему, изучая их так, как они воспринимаются одним и тем же коллективным сознанием.

Диахроническая лингвистика, напротив, должна изучать отноше­ния, связывающие элементы, следующие друг за другом во времени и не воспринимаемые одним и тем же коллективным сознанием, т. е. элементы, последовательно сменяющие друг друга и не образующие в своей совокупности систему.

Рассматривая язык как систему, Соссюр, естественно, отдавал предпочтение синхронической лингвистике, хотя в своей исследова­тельской практике много занимался диахронией. По его мнению, только на оси одновременности, сосуществования возможны систем­ные отношения. Для говорящих синхроническое состояние языка — подлинная и единственная реальность. Цель лингвиста — познать эту реальность. «Только отбросив прошлое, он может проникнуть в созна­ние говорящих» (4, с. 132).

Лингвистика, по Соссюру, с самого начала слишком много внимания уделяла диахронии, истории языка. Между тем диахрони­ческие изменения не могут затронуть всю систему сразу, а только отдельные ее элементы. «Язык есть система, все части которой могут и должны рассматриваться в их синхронической взаимообусловлен­ности» (4, с. 115).

Синхроническая и диахроническая лингвистика имеют и отличные друг от друга законы. Синхронический закон — общий, регулярный, но не императивный, т. е. «в языке нет никакой силы, гарантирующей сохранение регулярности, установившейся в каком-либо пункте» (4, с. 125). Напротив, диахронический закон носит частный, но импера­тивный Характер, он «навязан языку».

Синхроническая и диахроническая лингвистика различаются сво­ими методами исследования языка. Первая «знает только одну перс­пективу, перспективу говорящих, и весь ее метод сводится к собиранию от них языковых фактов» (4, с. 123), в то время как диахроническая должна различать две перспективы: проспективную, следующую за течением времени, и ретроспективную, направленную вспять. Кроме того, синхроническая лингвистика имеет своим объектом только со­вокупность фактов, относящихся к тому или другому языку. Между тем диахроническая лингвистика рассматривает факты, не обязательно принадлежащие к одному языку.

Синхрония и диахрония — это вторая дихотомия в лингвистике, наряду с первой: «язык — речь». Используя этот двойной принцип

94

классификации, Соссюр считает, что «все диахроническое в языке является таковым только через речь» (4, с. 130). Речь, таким образом, является источником всех изменений. Любые инновации появляются первоначально в речи у отдельных лиц и превращаются в факт языка тогда, когда принимаются всем говорящим коллективом.

Изложенные взгляды Соссюра на синхронию и диахронию, на языковые изменения, хотя и получили в языкознании широкое рас­пространение, одновременно вызвали замечания у многих лингвистов. Разбор взглядов на эту проблему можно найти в таких, например, публикациях: (5, с. 189 и ел.; 6, с. 69—85; 7, с. 85; 8, с. 240 и ел.). Со своей стороны заметим следующее. И в работе самого Соссюра, и в публикациях его многочисленных последователей обнаруживается це­лый ряд неточностей, противоречий, умолчаний. Прежде всего остается точно, непротиворечиво не определенным само понятие синхронии. Какую временную протяженность она имеет? То ли это моментальный временной срез или это большая протяженность? Как соотносятся понятия синхронии и современности? Очевидно, что эти понятия не абсолютные, а предполагают известный субъективный подход, услов­ность, относительность. Так, современным русским литературным языком большинство русистов считает язык периода от Пушкина до наших дней. Известно, однако, что есть и другая периодизация совре­менного русского литературного языка.

Мы не можем представить синхронию как миг (1 сек, 1/10 сек и т. п.). Научная ценность такого представления времени в изучении языка равна нулю. Мы не можем представить и диахронию как неограниченную временную протяженность — ретроспективную или проспективную. Научная ценность такого подхода в изучении языка также сомнительна. Следовательно, и синхрония, и диахрония — это временные категории, которые имеют в познании языка известную относительность и условность как в гносеологическом, так, надо полагать, и в онтологическом отношении.

В то же время нужно признать методологически важным введение этих категорий (а следовательно, и аспектов изучения языка) в линг­вистику. Только не следует думать, что они связаны исключительно с именем Соссюра. И в западноевропейском, и в отечественном языко­знании изучение языка, например русского, велось как с исторической, так и с описательной точки зрения. В последнем случае подразумева­лось описание состояния языка, современного исследователю. Таким образом, синхронический и диахронический подходы к изучению языка осуществлялись и в традиционном языкознании. Однако эти аспекты не противопоставлялись так радикально, как у Соссюра, хотя данные подходы и различаются своими приемами исследования и имеют отличия в самих объектах исследования. Абсолютное противо­поставление как аспектов изучения языка, так и его состояний в указанных выше отношениях неправомерно. Более того эти подходы

95

методологически дополняют друг друга. Без исторического исследова­ния мы не можем объяснить многое в современном состоянии языка. Лингвистика занимается не только синхронным коллективным языко­вым сознанием. Это один из возможных аспектов изучения языка. Когда же мы начинаем заниматься выяснением причин тех или других языковых явлений, мы по необходимости обращаемся к их истории и их системным связям в ней. По мнению многих ученых, собственно наука начинается с вопроса: почему? Надо думать, в таком подходе Соссюра к изучению языка сказалась позитивистская точка зрения на язык.

Вызывает замечание и категорическое утверждение Соссюра, что диахронии не свойственна системность. Против этого тезиса Соссюра решительно выступал Пражский лингвистический кружок. При этом подчеркивалось, что само изменение того или иного языкового эле­мента нередко происходит под воздействием системных отношений. В свою очередь изменение элемента системы влечет за собой передвижку во взаимоотношениях со связанными с ним другими элементами системы, т. е. к изменению в конечном итоге самой системы (ср., например, изменение системы гласных и согласных фонем в древнерусском языке под воздействием падения редуцирован­ных гласных; историческое развитие противоположения имени и гла­гола и, как следствие, более грамматически строгое системное оформление предложения; нередко даже изменение отдельного лекси­ческого факта оказывается связанным с глубинными системными отношениями: ср.: формирование лексических пар типа гармониче­ский — гармоничный под воздействием развития качественных значе­ний и связанных с ними грамматических и словообразовательных возможностей слов и др.).

В то же время синхрония дает нам возможность легче обнаружить, опираясь на языковое сознание говорящих, взаимодействие различных факторов языка, между тем как в диахронии они более скрыты, их труднее открыть и определить.

В концепции Соссюра обнаруживается логическая неувязка в объ­яснении языковых изменений. По Соссюру, изменения происходят в речи. Сама же речь сихронна (из рассуждений Соссюра вытекает, что под речью он понимает высказывание или цепь высказываний, пред­ставляющих собой формальное и семантическое единство). Одновре­менно Соссюр утверждает, что изменения происходят в диахронии и могут затронуть только отдельные элементы языка, не влияющие на систему в целом; система остается неизменной (4, с. 117).

Объяснение возникновения языковых изменений Соссюром, по сути дела, принципиально не отличается от трактовки младограмма­тиков: источник всех изменений — в речи; инновации, возникшие в речи отдельных говорящих, могут быть приняты коллективом и тем самым стать фактом языка.

96

Таким образом, подчеркнув важность разграничения временных аспектов изучения языка, введя понятия второй дихотомии языка — синхронию и диахронию, Соссюр вместе с тем не смог удовлетвори­тельно объяснить характер и форму изменения языка и его системы. Последняя характеризуется цельностью и остается неизменной; изме­нения никогда не происходят во всей системе в целом (4, с. 120). В то же время последовательное сравнение Соссюром системы языка с шахматной игрой приводит его к мысли, что каждый шахматный ход (т. е. каждое изменение того или иного элемента языка) сказывается на всей системе в целом. Но изменения эти моментальны, и система так же моментально перестраивается, сохраняя цельность. «Речь,— пишет Соссюр,— функционирует лишь в рамках данного состояния языка, и в ней нет места изменениям, происходящим между одним состоянием и другим» (4, с. 122).

Эти суждения Соссюра искусственны и не объясняют диалектиче­ский, противоречивый характер изменения и развития языка, обеспе­чивающий непрерывность процесса изменения и одновременно не нарушающий общение говорящих (см. ниже).

§ 43. ТЕОРИИ СТАДИАЛЬНОСТИ РАЗВИТИЯ ЯЗЫКА И МЫШЛЕНИЯ

Проблема стадиальности развития языка и мышления, как извест­но, была затронута (хотя осторожно, с оговорками), В. Гумбольдтом и

A. Шлейхером. Поиск ступеней, или стадий, велся В. Гумбольдтом на
основе анализа выделенных А. Шлейхером морфологических типов
языков — аморфных, агглютинативных и флективных (1, с. 244 и ел.).
В своем поиске В. Гумбольдт задавался целью выяснить: как эти разные
по своим типологическим признакам языки выполняют потребности
выражения духа народов, их мышления; какие из этих языков и в какой
степени способствуют этому выражению наиболее полно и свободно.
Такой язык, по Гумбольдту, необязательно должен быть поздним по
времени своего образования. Сравнивая три названные группы языков,

B. Гумбольдт отмечал отсутствие «чистых» типов, существование пе­
реходных языков, а также недостаточную изученность их в типологи­
ческом отношении. Все это заставило В. Гумбольдта весьма осторожно
говорить о стадиальности развития языка и мышления.

К сожалению, вне поля зрения языковедов практически осталась концепция Потебни о стадиальности языка и мышления. Между тем взгляды Потебни на эту проблему, по нашему убеждению, заслуживают глубокого внимания.

Согласно Потебне, речевая деятельность человека имеет принци-
4 я-45 97

 

пиально творческий характер. Язык всегда находится между познанным и вновь познаваемым. Именно в акте отражения и познания нового явления конкретно реализуются познавательные возможности языка и мышления. И в этом непрерывном языковом процессе Потебня выделяет ступени, или стадии, опираясь прежде всего на генетический и функциональный анализ слова как узловой единицы языка. Потебня полагает, что слово, эволюционируя и видоизменяясь, всегда остава­лось доминирующей единицей на всех этапах исторического развития языка. В своем анализе Потебня привлекает и другие языковые обра­зования — предложения, фразеологизмы, пословицы, различные про­изведения народного творчества (басни, песни, загадки), литературы, науки.

Основными формами языковой мысли, могущими выражать раз­личное содержание, являются, по Потебне, образ и понятие (или идея), которые мы наблюдаем в языке на всю историческую глубину, доступную исследованию. Словесный образ представляет собой логически нерасчлененное мыслительное образование, с по­мощью которого на основе познанного представляется и отражается вновь познаваемое. Словесный образ выступает в слове в виде внут­ренней формы слова, благодаря которой представляется обозначаемый словом предмет и создается тем самым функциональное значение слова. Действительное познание совершается в содержательном соот­ношении образа и создаваемого с его помощью значения.

Сравнение двух величин в мысли, переход от образа к значению есть всегда акт познания, и именно в нем проявляются познавательные возможности и способности нашего мышления, которые исторически изменчивы. Переход от образа к значению будет различным в зависи­мости от господствующего способа мышления. Потебня вы­деляет три способа и соответственно стадии развития языка и мышления, а именно: мифическое мышление, поэтиче­ское и прозаическое или научное.

Исходным способом мышления Потебня называет мифическое. По сравнению с последующими способами, оно характеризуется меньши­ми запасами мысли и меньшей способностью к отвлечению. Это мышление необходимо, оно свойственно всем людям, стоящим на известной ступени развития мысли, может включать любое содержание и в этом смысле формально. Мифическое мышление, как и последующее поэтическое, «кроется в первозданном слове» (9, с. 589). В мифическом мышлении образ и значение близки или тождественны. Именно поэтому цри мифическом мышлении человек склонен считать, что объективно существующее слово и есть сущность обозначаемой вещи. Троп, образ в мифическом мышлении близки или тождественны значению. Для поэтического же мышления троп есть всегда скачок от образа к значению; и говорящий осознает разницу между значением 98

и образом, который выступает лишь как «смысловой знак» функцио­нального значения, отдельным признаком или представлением значе­ния, содержащего множество признаков. Поэтический способ мышления так же необходимо переходит в прозаический или научный способ. Образ и значение можно рассматривать как две части, две половины суждения; при мифическом мышлении они более сходны между собой, чем при поэтическом. «Их различие ведет от мифа к поэзии, от поэзии к прозе и науке» (9, с. 587). Прозаическое мышление характеризуется отсутствием образа, анализом и критикой, призван­ными отразить сущность обозначаемого.

Говоря об отношении сознания человека к образу и значению, заключенным в слове, Потебня следующим образом характеризует способы мышления: «...Сознание может относиться к образу двояко: 1) или так, что образ считается объективным и потому целиком переносится в значение и служит основанием для дальнейших заклю­чений о свойствах обозначаемого; 2) или так, что образ рассматривается лишь как субъективное средство для перехода к значению и ни для каких дальнейших заключений не служит. Первый способ называется мифический (а произведения его — мифами в широком смысле), а второй — собственно поэтический. Этот второй состоит в различении относительно субъективного содержания мысли. Он выделяет научное мышление, тогда как при господстве первого собственно научное мышление невозможно» (10, с. 420—421).