Интервью, данное вэб-порталу «Православие и мир»

pravmir.ru›ivan-zhuk-kak-fotografirovat…

Интервью, данное вэб-порталу «Православие и мир».

- Иван, не могли бы Вы немножко рассказать о себе?

- Родился в Сумах, на Украине. Там же закончил школу и пять курсов Политехнического института. С преддипломной практики ушел, потому что хобби, которым я занимался практически все годы учебы в вузе, - любительское кино и театр, - в конце концов, перевесило. Полгода проработал сторожем на спортивной базе, и поступил в театральный институт на режиссуру кино и телевидения, в Киеве. Правда, и в Карпенко-Карого, задержался недолго: тяжело при советской власти было с цензурой на Украине. Тогда еще в среде украинской интеллигенции бытовала такая горькая шутка: за что в Москве дадут 15 суток, за то на Украине посадят на 5 лет. Нас буквально учили, что придется всю жизнь лгать, и только когда-то, возможно, однажды в жизни, мы изольем с экрана всю горечь своей души, расскажем всю правду-матку (или вообще никогда ее не расскажем). И когда такие радужные перспективы рисовал перед вами с кафедры всеми уважаемый человек с достаточно пропитым, хотя и мужественным лицом, я смотрел на него и думал: неужели это и есть предел моих мечтаний? И мне становилось как-то страшновато.

Одним словом, бросил я киевский театральный и ушел жить к своему другу-художнику Мише Жукову в кишащую крысами мастерскую по Большой Житомирской, где изучал, записавшись в читальный зал киевской исторической библиотеки, о. Павла Флоренского и Освальда Шпенглера; пытался писать рассказы и готовился поступать во ВГИК.

Поступив во ВГИК, на кафедру сценарного мастерства к Николаю Николаевичу Фигуровскому, я достаточно браво начал: уже на первом курсе по моим короткометражным киносценариям режиссеры-выпускники сняли два преддиплома и один диплом. Но тут случился идеологический конфуз, и я на добрые шесть с половиной лет я был отчислен из «альма матер» с формулировкой: «За недисциплинированное поведение». На самом же деле произошло вот что: в связи с моими бесчисленными миграциями из Сум в Киев, а потом и из Киева через Сумы в Москву я потерял свои комсомольские документы: как комсомольский билет, так и учетную карточку. По началу во ВГИКе их у меня и не спрашивали. Но вот, когда мне было уже 26 с половиной лет, то есть, - до естественного выхода из рядов комсомола по возрасту оставалось всего полгода, - у нас на кафедре появился новый комсорг, очень большой ревнитель тогдашнего «благочестия». Он-то и начал допекать всех, в том числе, и меня, чтобы я либо вступал в комсомол по новой, либо же срочно принес утерянные документы и «во всем прилюдно покаялся». К тому времени я уже прочитал кое-что из и довольно неплохо ориентировался в «Евангелии» и в русской дореволюционной религиозно-философской литературе. Поэтому поступать в комсомол «по новой» мне совсем уже не хотелось, а каяться и подавно. Вот я подумал, да и сказал комсоргу, что мне, в силу моей творческой загруженности, (снималось-то сразу три короткометражки) некогда заниматься комсомольской работой, и поэтому я хочу выйти из комсомола по собственному желанию. Ох, что тут началось! В те времена, - а это была эпоха «Брежневского застоя», - хотя большинство народа уже и не верило в «светлое коммунистическое будущее», но открыто исповедовать свои взгляды считалось очень большой крамолой. Так что такой мой полит. демарш вызвал невиданный резонанс в верхах. На одном из комсомольских собраний меня даже всерьез предлагали проверить в психушке. Но, слава Богу, мои сокурсники не поддержали рекомендации товарища из ЦК ВЛКСМ. И тогда меня просто с треском выставили из ВГИКа, а мой мастер, , напутствуя меня, сказал: - Ты, Ваня, конечно, сумасшедший. Но, если будешь нужен Жизни, ты - выживешь.

С таким девизом на всю оставшуюся жизнь я и оказался вначале в Сумах, на заводе, а потом и в лимите, где дважды пытался заработать себе московскую прописку, работая то слесарем-сантехником, то дворником, то швейцаром в лимитческом общежитии. Каждый раз, когда мне надо было идти поучать прописку, «вдруг» выяснялось, что с высшим образованием (даже начальным) брать меня на работу по лимиту не имели права, и таким образом меня просто вышвыривали из Москвы как шелудивого котенка. (Только года три назад, во время паломнического восхождения на Арарат, один из моих товарищей по поиску Ноева ковчега, военный прокурор выслушав мой правдивый рассказ о моих юношеских лимитческих мытарствах, с усмешкою объяснил, что если бы я тогда же пригрозил начальнику паспортного стола судом, меня бы, естественно, тотчас же прописали. Потому что они и впрямь не имели права брать меня на работу с начальным высшим образованием, но коль уж взяли, да еще позволили шесть лет отработать по трудовой, то они просто обязаны были дать мне московскую прописку. И доводить дело до суда было, мягко говоря, не в их интересах.

К сожалению, мое знание законов страны в те годы, как, впрочем, и теперь, - было среднестатистическое, то есть – никакое, а потому случилось то, что случилось. За что, если честно, я искренне благодарен Богу.

Потому что несколько раньше, когда я только-только еще поступил во ВГИК, в одном из старинных московских особнячков, в родовом гнезде сестер Рылеевых по улице Медведева, - туда некогда, собираясь писать роман о декабристах, захаживал сам Лев Толстой, - я познакомился с моим будущим нынешним непосредственным начальником по просфорне, - Александром. Тогда он работал дворником и жил вместе с молодой, беременной первым ребенком женой Екатериной в одной из комнат этой необъятной двухэтажной коммуналки на правах жековского сотрудника. Я же просто ушел из ВГИКовского общежития «изучать жизнь», «в люди». Так мы и познакомились, и подружились, как потом оказалось, на всю оставшуюся жизнь.

Мы оба пришли тогда к православию: я - почти после двадцатилетнего перерыва, вызванного тем, что моя мать еще в дошкольном возрасте строго настрого запретила моей бабушке Дарье, весьма, надо сказать, набожной старушке, лично знакомой со многими Глинскими старцами, «ломать психику» школьнику советской школы хождениями в церковь; а Александр, отпрыск азербайджанца и армянки, - накануне как раз крестился, и вместе с бросившей МГУ женой истово, с жаром, воцерковлялся. Окормлялись они в ту пору у молодого, только-только рукоположившегося священника, о. Артемия Владимирова.

Кроме о. Артемия, на квартире у Александра, собирались за чашкой чая довольно известные по нынешним временам отцы: тот же недавно умерший о. Геннадий Огрызков, вечно воюющий с еретиками о. Олег Стеняев, тогда еще молодой церковный газетчик - о. Михаил Дудко. И многие, многие другие московские интеллигенты, не мыслившие дальнейшей своей жизни вне Православной Церкви. Там мы перепечатывали на дореволюционном «Ундервуде» с одной западающей и с двумя полустертыми буквами не издававшуюся в те годы духовно-нравственную литературу и помогали почаевскому монаху о. Нестору (Онуку) перевозить на Украину, в Почаевскую лавру, купленные у москвичей иконы, сусальное золото, старинные служебники и Евангелия. Естественно, помогая монаху распространять «подпольную» литературу, я чувствовал себя большим героем. Видя это, отец Нестор, чтобы я сильно не возносился, всякий раз после того, как я помогал ему погрузить его неподъемные чемоданы в вагон поезда, совал мне в руку пятерку или червонец. И на все мои возмущенные возражения: не возьму, мол, я ради идеи Вам помогаю, - с улыбкою отвечал: - Всякий труд должен быть оплачен.

Естественно, вся моя героика после такой «пятерки» тотчас же угасала. И я помаленьку обучался быть обычным среднестатистическим христианином.

- Выходит, ни один вуз Вы так и не закончили, высшего образования у Вас не нет?

- Почему же. Образование у меня все-таки есть. После прихода Горбачева к власти во ВГИК меня восстановили, и опять-таки в группу к тому же мастеру. Правда, никаких реальных подвижек в моей судьбе высшее киношное образование мне уже не дало. Началась, так называемая, «перестройка», а вместе с ней и тотальный переход всего постсоветского кинематографа на коммерческие рельсы. Так что, если при Советской власти, в съемках очередного киносценария мне обычно отказывали по причине его идеологической непроходимости, то с воцарением либеральных свобод и ценностей вот уже двадцать лет по-отечески объясняют: - И рады бы, да этот сценарий денег не принесет.

Таким образом, шесть лет «бесплодно» потратив «на завоевание Москвы», - я имею в виду лимит, - мне пришлось вернуться к себе на истоки, в Сумы.

Там я женился, родил ребенка, и уже вовсе не собирался возвращаться в Москву: клеил коллажи, писал сценарии и рассказы, опять же – фотографировал; но тут, по старой дружбе, пригласил Александра стать крестным отцом моего первенца, Федора. К тому времени отец уже восьмерых детей, Александр спросил у меня по телефону: «А что вам привезти?» Я подумал и отвечаю: «Не знаю. У нас все есть». И, вот, когда Александр приехал и увидел, как выглядит это мое «все есть», то он сразу же предложил: «А не хочешь ли подъехать в Москву, на просфорню, подзаработать сыну на пеленки?»

Практически с самого открытия Свято-Данилова монастыря, а, точнее, с июня 1983 года, Александр подвизается просфорником на просфорне. И я, поразмыслив над его предложением, купил за три ваучера: свой, женин и сына, - билет в один конец до Москвы и подъехал в Свято-Данилов. И вот уже восемнадцать лет успешно зарабатываю «сыну на пеленки». За эти годы я уже четырежды побеждал на всевозможных Всероссийских православных конкурсах киносценариев. Однажды, в 2000 году, меня даже награждали в Кремле, в Большом зале Дома Советов. Причем, вручал мне диплом о победе на православном кинофоруме «Золотой Витязь» никто иной, как бывший парторг кафедры кинодраматургии, профессор ВГИКа . По иронии судьбы, человек, в свое время отчисливший меня за «идеологическую диверсию» из института, через пятнадцать лет определял уже мою православную проф. пригодность. Естественно, в новом формате времени, перед церемонией награждения у Кутафьей башни он торжественно извинился за свои прошлые прегрешения, и я ему, так же вполне естественно, искренне все простил. Но, согласитесь, сама история достаточно любопытна.

К сожалению, ни один фильм по моему сценарию, как я уже сказал, так до сих пор пока еще и не снят. Так что я стал фотографом поневоле или, если хотите, опять-таки по иронии судьбы.

- С чем связано Ваше увлечение фотографией? С чего это началось?

- Как и у всех, естественно: лет в 15 я захотел немного пофотографировать, и мама купила мне мой первый фотоаппарат «Зенит». Так я и начал снимать все то, что мне казалось тогда красивым: дождинку на лепестке цветка, луч света на паутинке. Одним словом, открывал фотомир и радовался. Со временем у меня накопилось достаточно много неплохих реалистических фотографий, пару десятков коробков со слайдами. Но когда мы с Игорем Тыртовым попробовали все это «творческое наследие» обработать на компьютере, вдруг выяснилось, что мой «Зенит» давал большую нерезкость, и ничего путного из этого вороха юношеских «фотошедевров» отобрать практически не удалось.

- Вы где-то учились фотографии целенаправленно?

- Нет, не учился. Просто листал журналы, посещал фотовыставки. А когда учился в киноинститутах Киева и Москвы, всегда старался сблизиться с операторами, присматривался, как и что они там снимают. Вначале у меня было просто желание интересно и хорошо снимать, любил и до сих пор люблю фотографировать портреты; и они, кстати сказать, с самого начала у меня, в общем-то, получались. А вот сознательно православной фотографией начал заниматься уже в монастыре. Сначала просто было интересно монахов поснимать. Потом обратил внимание на рабочих; они здесь все тоже достаточно интересные, но их почему-то никто не замечает. Так, постепенно, вместе с Игорем Тыртовым у нас и вызрела идея показать людей православной веры. Игорь, к слову, тоже из «неудачников», так сказать, - «жертва перестройки». Он окончил МВТУ им. Баумана, долгое время работал инженером на заводе холодильных установок. А когда грянула перестройка и его завод за ненадобностью закрыли, он немного поторговал запчастями на авторынке, потом какое-то время был приемщиком макулатуры. Но, в конце-концов, не выдержав «конкуренции», пришел работать в монастырь. Он хотел что-то делать, я тоже хотел что-то делать. И так как он прекрасно разбирался с компьютером, а я неплохо фотографировал, то мы и принялись собирать коллекцию православных фотопортретов.

Когда их накопилось довольно много, я подошел как-то раз к наместнику нашего монастыря и показал ему фотографии. Он посмотрел на них и сказал: «Все это хорошо, конечно, но что ты собираешься с ними делать?»

А я и говорю: «А, может, альбомчик рабочим сделаем, раздадим. Понимаю, православному человеку надо смиряться, но хорошо бы как-то и людей отметить. А то ведь многие из них по двадцать лет и больше в монастыре работают, практически с самого открытия Свято-Данилова, а никто их не замечает. При Советах таким патриотам производства квартиры давно бы дали, их фото вывесили бы на доске почета. А теперь – что?! Одна зарплата, да и та - мизерная по сравнению с московскими мирскими окладами. Люди, конечно, смиряются, но, может быть, все-таки сделаем для них праздник?»

К сожалению, денег на фотоальбом в монастыре так и не нашлось. Поэтому я все свои монастырские фотопортреты записал на диски, упаковал их в красиво оформленные коробочки и раздал рабочим.

Параллельно с этой, как теперь принято говорить, художественной акцией, мы с Игорем задумали сделать выставку, и стали размышлять об ее идее. Помните, в те времена шел еще разговор о том, что Россия давно уже не страна, что у нас нет ни своей культуры, ни порядочных людей, что наши богатства надо взять да и разделить между передовыми цивилизованными странами Запада. И тогда я понял: то, что мы с Игорем делаем, - своевременно. Надо лишь довести до ума начатую работу, показать, что у нас все-таки есть и страна, и своя многовековая культура, и порядочные, более того, духовно зрячие и внутренне просветленные люди. Можно, скажем, сколько угодно писать публицистические статьи и сочинять художественные произведения на эту тему, но все-таки фотография – это факт, и от него никуда не денешься. А если фотопортреты еще и качественно, со вкусом, в едином стиле выполнены, – то это уже не просто факт, но факт высоко культурной жизни. И против такого факта, как говорится, не попрешь.

Помните, еще Достоевский иронизировал по поводу тех горе-писателей, которые любят народ, но так скучно и серо о нем пишут, что хочется плюнуть на этот горячо любимый ими, страдающий народ и растереть. Плохо живет, мол, и, - слава Богу, другого и не заслуживает. Но если о народе талантливо и глубоко написано, то это действительно может помочь народу в его нелегкой и незаметной жизни. И это ли не задача для настоящего литератора?!

Тоже и с фотографией.

Первая выставка наших с Игорем фотографий произошла в городе Железнодорожном в 2007 году.

На открытии фотовыставки, - а оно состоялось на Пасху, - выступал племянник художника Александра Филонова, сам в прошлом неплохой художник, иммигрант первой волны, американский монах, о. Герман (Подмошенский). Сотаинник самого Серафима Роуза, первого американского монаха-подвижника, он долгие годы был главным редактором журнала «Русский паломник», помогал в свое время нашему православному журналу «Фома» становиться на ноги. Вот о. Герман и говорит, обращаясь к представителям прессы, пришедшим послушать его рассказы о духовной жизни в Америке: «Этого фотографа надо печатать».

Но представители прессы никак не отреагировали: сидят себе в глубине кафешки и улыбаются.

Тогда о. Герман машет рукой и продолжает: «В конце концов - это не важно, напечатаете Вы его или нет. Все равно эти фотографии будут выставляться и в Доме кино, и в Манеже, и в Кремле. А потом выставки пойдут по всей России и за границей».

Представители прессы сидели и улыбались. Да оно и понятно: выставка проходила в городе Железнодорожном, на территории строительной базы, в затрапезной рабочей столовой, затерянной среди гор песка, рулонов с рубероидом и штабелей со стройматериалами. Выступал дряхлый старик и нес не пойми чего о блестящей судьбе фотографа, о котором никто ничего не знает. И никогда, наверное, не узнает.

Однако случилось невероятное: прошло всего полгода с того памятного пасхального выступления о. Германа (Подмошенского), и мне предложили вдруг сделать выставку вначале в Доме кино, потом - в Манеже и, наконец, - в Администрации Президента.

- То есть все получалось так, как и предсказал о. Герман?

- И, что самое любопытное, нигде никогда, ни разу в жизни, за аренду помещения я не заплатил пока еще ни копейки. Все идет как-то само собой. Буквально Божьим промыслом. Уже случились две выставки в Италии; одна - в 50 метрах от базилики, в которой покоятся мощи Николая Мирликийского, другая – постоянно действующая, фактически – небольшой музей, в трапезной русского храма в Бари. Прошла выставка в Голландии. На Пасху этого года намечено открытие фотовыставки в «Русском доме» в Берлине.

Вот и поди, смекни, где проиграл, где выиграл? По идее, мы с Игорем типичные неудачники, я тридцать три года бьюсь головой о стену кинематографа и никак не могу пробить ее; Игорь простой постсоветский пенсионер: ни денег, ни связей, никаких выдающихся талантов. А Божье дело идет и идет, как бы помимо нас, зримо - само собой. Вот уж поистине, человек предполагает, а Бог, Он, – располагает. И от этого никуда не денешься. (Хотя, в принципе, я по-прежнему продолжаю считать себя киношником. И до сих пор все еще мечтаю снять кино. Может быть, мечтать в 56 лет – это уже и не по возрасту? Ну, что ж, поживем, увидим.)

- Каким образом Вы отбираете те фотографии, которые Вы выставляете на выставку? С чем связан этот процесс? Насколько он мучителен?

- Совсем не мучителен, потому что обычно не я выбираю фотографии, а они сами собой снимаются и как-то одна к другой тематически и стилистически подбираются.

- Как это? Объясните.

- Всякий раз, когда берешь в руки фотоаппарат, еще до спуска затвора, когда только-только смотришь в глазок, ты уже понимаешь, есть фотография или нет. Если она случилась, то ты ее оформляешь и выставляешь на выставке. А если - нет, то и выставлять потом просто нечего, какие б высокие мысли тобой при этом не двигали. Больше того, у нас с Игорем, к примеру, альбома пока что нет, но каждый раз, когда мы доводим снимки на фотошопе, фотографии все время появляются парами. И по освещению, и по композиции, одна – левая, другая – правая, и так от страницы к странице, просто удивительно. Кстати, фотографий достойного уровня у нас немного, всего, может быть, штук сто, не больше. Но они все еще продолжают сниматься. И это – радует. Единственное, что мы с Игорем стараемся, так это, чтобы «не вспугнуть» снимков, то есть изо всех своих скромных сил пытаемся жить в духовном согласии с тем видеорядом, который хотим донести до зрителя.

- Каким образом Вы готовитесь к съемке? Вы заранее как-то продумываете идею, ищете? Или это все спонтанно получается?

- Все зависит от обстоятельств. Иногда готовлюсь и долго думаю, а иногда…. Ну, скажем, как можно подготовиться, когда снимаешь старца? Старец Илий, например, позволил мне на бегу, в узеньком темном коридорчике, дважды щелкнуть затвором фотоаппарата, и - убежал. Пришлось сделать два «шедевра».

А со схиархимандритом Иоанникием, прозорливым старцем из Ивановской области, вообще удивительная фотосессия получилась. Я приехал к нему вместе с паломнической экскурсией, наш гид представил меня схиархимандриту: вот, мол, православный фотохудожник, Иван Жук, хочет Вас, батюшка, сфотографировать. Старец спрашивает: «а зачем ты хочешь меня сфотографировать?» А я стою и не знаю, что мне ему ответить. Но тут старец улыбнулся и говорит: «Ладно, фотографируй», и – вытянулся передо мной по струнке. Я попытался тут же сфотографировать, но фотоаппарат, как на грех, заело: не щелкает, да и все. Старец меня успокаивает: «На морозе замерз, бывает. Иди в дом, грейся и жди меня. Сейчас приду».

Захожу в помещение, а там – все стены вагонкой оббиты. Думаю: «Во, дела, подумают, что я старца в бане снимал». «Ну, да ничего, - продолжаю думать. – Тут я его сфотографирую, а потом мы с Игорем впишем его в какой-нибудь местный зимний пейзаж, и - ладно». Но каково же было мое смущение, когда через минуту-другую влетает в помещение сам отец Иоанникий, смотрит на меня, улыбается и говорит: «Ладно, здесь сниматься не будем. Пойдем в храм. Там фон поинтересней». И – выбегает.

Вот и попробуй с таким портретируемым приготовиться, когда он мысли твои читает? Единственная задача, которую я тогда сам перед собой поставил, как бы чего-нибудь лишнего не подумать. Поэтому при фотографировании в храме я больше «Иисусову молитву» про себя читал, да старался как можно меньше «думать».

А вот Борис, который меня в село Чекочихино, к о. Иоанникию привез, на какое-то время позабыл, должно быть, с кем он имеет дело. Идем мы, значит, с ним впереди старца к храму, на фотосессию, а он мне на ухо и нашептывает: «Ага, хочет, чтобы я ему календарики сделал. А какие тут календарики, когда он один раз сейчас станет, сфотографируется и все. Вот если бы он по-разному, попереодевался, тогда можно было бы действительно набор на каждый месяц календариков наделать».

Заходим в храм. Отец Иоанникий подходит к иконам, молится и, взглянув на меня, говорит: «можно». Тут я впервые в жизни всем нутром своим ощутил, что в этом его «можно» что-то большее, чем просто старческое разрешение на фотографирование прозвучало. Ему словно бы Кто-то сказал, что можно у меня сняться, а он мне это самое разрешение «свыше» по-простому так передал.

Я все понял и начал фотографировать. А о. Иоанникий начал… переоблачаться. И так вот все переоблачался и переоблачался, ровно столько раз, сколько нужно было для того, чтобы получилось ровно 12 совершенно не похожих друг на друга снимков на календарики. А Борис все это время стоял в двух шагах от нас и молча держал отражающий фотовспышку зонтик. Вот такая она, - подготовка к фотографированию.

Кроме фотопортрета, как Вы, наверное, уже поняли, я пробую заниматься философской фотографией.

- Что это такое?

- А вот, к примеру, – «Ковчег спасения». Однажды из окошка кельи блаженной Макарии в селе Темкино Гагаринского района Смоленской области я увидел храм, построенный по собственному «проекту» блаженной. Храм этот деревянный, явно напоминал корабль. Вот я и подумал, а почему бы и впрямь не вмонтировать этот храм на море? Вмонтировали, хорошее грозовое небо подставили. Сзади молнию прицепили, а спереди – голубя. Получился и впрямь ковчег. То есть – это и плывущая в море церковь, реальный деревянный храм с дровнями под навесом, но одновременно и Ковчег спасения, Церковь с большой буквы. Коллаж, который смотрится как внезапно снятая фотография, как единое целое.

А вот еще одна фотография: современная иллюстрация к евангельскому воззванию: «Не бойся, малое стадо!» Глубокая осень, бездорожье. По разбитой колее, наперекор ветру и липкому снегу, движется крестный ход. Состоит он всего из четырех фигур. Возглавляет ход монахиня с иконой Николая Мерликийского перед грудью. За ней, опершись на костыль, следует бородатый мужчина в кепке, должно быть, бывший рабочий, потерявший завод, работу, однако в силу своей христианской веры все-таки не отчаявшийся и окончательно не люмпенизацировавшийся. За рабочим, боком клонясь к нему, тянется бомжеватый интеллигент с архаической стопкой книжек; и, наконец, завершает шествие, крепкий сбитый мужчина с хоругвью, - устоявший в условиях рыночного бедлама, по-видимому, шофер при каком-нибудь «новом русском». А над ними, в иссине-черном низко нависшем небе, в том же самом направлении, куда движется земное «малое стадо» сохраняющих верность Христу Спасителю, шествует и небесное воинство святых.

Таким вот нехитрым образом мы и пытаемся помочь нашим православным соотечественникам поверить в свои слабенькие разрозненные силенки.

- Есть ли у Вас какие-то свои внутренние личностные принципы фотографа?

- Я стараюсь фотографировать людей, которых люблю. Не могу фотографировать на заказ. Если, скажем, кто-то придет и скажет: сфотографируй-ка, мил человек, вон этого епископа или вон ту «новую русскую», я, естественно, этого делать не стану. И вовсе не потому, что такой уж принципиальный. Просто знаю, что ничего путного из этого не получится. Это у профессионалов все и всегда выходит. А нам, любителям, видно, заказано снимать не любимое. Так что я даже не пытаюсь делать этого.

- Скажите, пожалуйста, фотографию делают для того, чтобы сохранить какой-то момент того же самого человека для истории. Получается артефакт. Но в этом мире, как мы знаем все не вечное и все тленное. Действительно ли важно, чтобы эти фотографии долго сохранялись?

- Вы знаете, я думаю, что вопрос вечности и времени решается гораздо проще, чем мы думаем. Потому что вечность в каждом конкретном мгновении присутствует. И поэтому сохранение фотографий насколько они сохранятся – зависит не от нас с вами, а от самой Вечности. Если мы прикоснемся к этой вечности, она - проявится, и этого достаточно. Может, на секунду, на день, на два. Вопрос о сохранности фотографий меня совершенно не беспокоит.

- В чем сущность фотографий для Вас?

- Именно в том, чтобы в мгновении увидеть вечность. И показать ее другим.

- Скажите, пожалуйста, религиозная жизнь каждого человека – это, в принципе, дело интимное, личностное. Сейчас много съемок делают, стараясь отобразить красоту молитвы, красоту богослужения в храме. Вы это снимаете или нет?

- Нет, этого я принципиально не снимаю, потому что я не знаю, как отобразить красоту молитвы. Так же точно я не знаю, как показать духовность. Думаю, что это совершенно невозможно. Нет этих приборов, а делать какие-то монтажи с проявлением каких-то сущностей - это будет просто смешно и глупо. Поэтому я снимаю то, что можно снять. Те люди, которых я снимаю, ничего не играют, да я и не пытаюсь их «завести» на съемку. Что нажили за свою жизнь, то фотоаппарат и фиксирует. Сыграть перед фотоаппаратом практически ничего не возможно. И в этом огромная сила фотоискусства.

Во время выставок в Италии я наконец-то понял, как это действенно. Походив по залу, итальянцы подходили ко мне и через переводчицу говорили: «Вы знаете, на Ваших снимках есть какой-то покой, у Вас сфотографированы люди, которые мудро, спокойно откуда-то смотрят. Такого у нас в Италии уже нет. У нас все теперь как-то быстро, стремительно. Мы потеряли этот покой. Это было у наших бабушек». Это большая похвала. Мне большего, в общем-то, и не надо. Иностранцы увидели внутренний покой простого русского православного человека, а это - главное. Они поняли, что мы что-то еще такое храним в себе, что они уже потеряли. И за это они уважают нас, и будут прислушиваться к нашему мнению, а не только станут смотреть на нас как на потенциальных Буратино, чьи золотые надо срочно прихватизировать, а самих нас - любыми правдами и неправдами надо как можно быстрее подсократить и уничтожить.

С другой стороны, этот покой, это внутреннее достоинство, явно прочитывающийся в глазах православных людей, большая поддержка для наших сегодняшних, еще не устоявшихся в православной вере сограждан. Помните, св. Серафим (Саровский) говорил: «Стяжи дух мирен, – и вокруг тебя спасутся тысячи». Когда есть в человеке достоинство, этот внутренний покой стяжавшего «дух мирен», страна обязательно устоит, как бы ее не пытались исподволь растлить и разрушить. Потому что потерянным и соблазненным пока все еще есть к кому и куда вернуться. Их встретят и приютят, их внимательно выслушают и окружат любовью, - той тихой спокойной бесхитростной и прямой любовью, которой в нашем растерзанном и слишком погрязшем в греховных утехах мире так катастрофически не хватает.

- Вы следите за фотографическим миром, за фотографами, которые и раньше снимали, и сейчас снимают?

- Раньше больше следил, сейчас мне иногда подсказывают, на что или на кого надо бы обратить внимание. Так что всю фотографическую палитру я себе приблизительно представляю. И западную, и нашу. Вот недавно мне позвонил один мой старый друг, поэт Владимир Кирвялис из Фастова, и говорит, посмотри, мол, Бориса Михайлова, он сейчас один из самых известных русских фотографов на Западе. Я заглянул в Интернет и понял, почему он известен. Искусство Бориса Михайлова востребовано на Западе потому, что такой Россию, какой она показана у него, кое-кто ее просто жаждет увидеть. Все это любование постсоветским распадом личности, бесконечное снимание бомжей, причем, в самых плотских и бездушных сценках, безусловный бальзам на раны всем, так называемым, глобалистам. После таких фотографий легко и сладко сказать: «вот они, русские, докатились; видно, и впрямь, пора изымать у них землю, недра, и разделить их между цивилизованными народами, ради дальнейшего процветания высококультурного золотого миллиарда».

Думаю, что если бы сам Михайлов отчетливо понимал, в какую грязную игру технологи глобализма его втянули, то он бы поостерегся множить свои «правдивые» реалистические шедевры. Тем более, что на самом-то Западе это безудержное погружение в бездуховность, в чисто плотское существование и в то, что грядет за ним, - местные, западные фотохудожники показывают намного глубже и стильней наших.

Скажем, тот же чешский фотомастер Ян Саудек, творящий сейчас в Америке. Прозорливей и трезвей его выявить саму суть выродившегося в плоть постхристианского человека, по-моему, просто не возможно. У него царство плоти, весь этот западный постмодернистический рай бесконечного шопинга и отдыха от духовности доведен до маразма, до торжествующего Ничто, причем, филигранно выполненного на высочайшем художественном и эстетическом уровне. Дальше него по лестнице внутреннего распада личности зашел только английский фотомастер Джоул Питер Вилкин. Тут уж плотской человек не просто гниет и натуральнейшим образом разлагается, но, даже став трупом, продолжает жить кишащими в нем червями и поблескивающими опарышами.

Только и эта, последняя «правда жизни» еще не предел, оказывается, для «честных» западных фотомастеров.

Так легион американских фотографов-сатанистов за всеми покровами гниющей и разлагающейся плоти еще в середине восьмидесятых прошлого столетия(!) отчетливо разглядел чисто духовные порождения уже из инобытия. Все эти выползающие из животов и голов «чужие», пришельцы из инфернального, натуральные бесы и иже с ними появились вначале как фотографии, и только потом, со временем, перекочевали в фильмы.

Так что, как видим, вся лестница погружения в инфернальное пройдена Западом до конца, до самого дна адова. Нам, русским фотохудожникам, на этом пиру живых мертвецов и бесов места уже не сыщется, как бы кто к этому не стремился.

Наше дело – совсем в ином.

Внутренне опершись на твердый камень святой и правой веры, мы просто обязаны попытаться приобщиться душой и духом к положительной духовной Жизни с тем, чтобы показать этот путь другим.

Как любил повторять в своих лекциях о. Герман (Подмошенский): - Весь мир ждет от России спасительного слова о благом Христовом крестоношении, а мы, словно в насмешку над самими собой, пытаемся встроиться в зад летящему в бездну Западу.

Кстати, те же процессы, что в фотографии, происходят и в кино. Там с каждым годом усугубляется все тот же «правдивый» показ распада личности и плюралистическая, постмодернистическая игра в жизнь вместо самой Жизни. Серьезный анализ судеб, становление личности в современном кинематографе практически сведены к нулю, и вслед за потерей духовно-нравственных ориентиров, внутрисердечной опоры в Вечном, исчезает и сам носитель их, - человек.

Впрочем, в отличие от фотографии в кино иногда бывают (или, точнее, бывали в недавнем прошлом) истинные прорывы.

- Какие?

- Как целожизненный творческий феномен, Фредерико Феллини. По-моему, он единственный режиссер в мире, которому удалось остаться положительно религиозным художником с начала и до конца жизни.

Ингмар Бергман - тоже начинал как христианский кинематографист, причем очень чуткий и глубокий. Вспомним его «Девичий источник», например, или ту же «Седьмую печать». Он один из самых любимых моих авторов. Но конечные фильмы, увы, – чисто антихристианские. «Фани и Александр» - просто апофеоз неоязычества, вырвавшегося на волю из жестких, но духовно мертвящих тисков вконец обмерщившегося католичества. То же - Андрей Тарковский. Вначале - серьезный поиск религиозных основ, а конечный фильм «Жертвоприношение» - уже чистое, ничем не разбавленное антихристианство: попытка плюаристического совмещения в душе отдельного человека торгашески-каинитской молитвы к Господу и неоязыческих практик, в частности, сексуально-безнравственного радения с явною ведьмой Марией.

Я много думал: за счет чего удалось Фредерико Феллини остаться положительно религиозным художником до конца жизни? По-моему, он просто все время оставался провинциалом, не отрывался, как многие герои его работ, от глубинных истоков тяжелой народной жизни. В нем до конца сохранялось нечто от итальянского южанина-крестьянина, которому даже в наше постмодернистическое время трудно вырастить хороший урожай без искреннего упования на Всевышнего.

Пазолини тоже прекрасно начинал. Вначале удивительные фильмы были, а к концу - это просто кошмар какой-то. «Сто дней Содома» - единственный фильм большого серьезного художника, который я так до конца и не досмотрел. Более того, своими собственными руками сломал диск с его записью, чтобы никто из моих знакомых не увидел это кинопособие по растлению малолетних. Все-таки право было Средневековье, во всяком случае, наше, русское, когда даже в самые страшные минуты народного бытия, в ту же самую Смуту, например, устремляло взгляд современника не на сгущающуюся внутри и вовне человека тьму, но - в Небо. Как сказал недавно умерший греческий старец Паисий (Афонский): «Человек призван вглядываться в свет. А окружающая свет тьма и без того проявится».

Меня всегда смущало, а как это так выходит, что большой вдумчивый художник, начиная явно со светлых и высоких мыслей, снимая, скажем, «Евангелие по Матфею», вдруг докатывается до «Ста дней Содома»? Ведь это же на глазах у всех проходит целожизненный внутренний процесс. Внешне человек сохраняет порядочность, творит, выступает на кинофестивалях, обменивается мыслями, а внутренне идет страшная духовная деградация.

- Как Вы думаете, почему это происходит?

- Ну, в первую очередь это связано с тем, что кино нуждается в больших деньгах. Сохраниться фотографом гораздо проще, особенно, - работая на просфорне. А вот кино требует все время добычи денег: общения со спонсорами, пробивания идей в жесткой среде абсолютно, обычно, индифферентного к Небу киноначальства. Но и это еще не все. Художнику нужна почва, твердое основание под ногами. Не даром Лев Тихомиров в разговоре о феномене великой русской гуманистической литературы середины XIX века писал, что без православно верующего народа в принципе было бы не возможно ни явление , ни психологические романы , ни даже путаник Лев Толстой. И это, безусловно, так. Художник – лишь выразитель глубинной народной жизни. И вместе с деградаций народной веры, он и сам падает то в атеизм, то в разъедающий дух и душу внутрисердечный плюрализм, а там и в прямое антихристианство. Думаю, было бы неплохо проследить, как повлиял, скажем, Второй Ватиканский собор с его известным «примирением» принципов талмудического иудаизма с католичеством на весь дальнейший ход западного кинопроцесса?

А ведь это все в скором будущем может ждать и нас с Вами. Вспомним мечту Андрея Тарковского, а вместе с ним и едва не всей постсоветской интеллигенции, в том числе, и теперешней, внутри церковной, - о скором встраивании обветшалой русской избушки в могучий западный Колизей. (Завершающие кадры из фильма «Ностальгия») Встроимся же, как пить дать! И толерантно вдруг обнаружим единые «базисные ценности» с талмудическим иудаизмом и мусульманством, а там и с другими, «дружественными» нам верами. (После XV Всемирного русского народного собора 26 мая 2011 года подвижки в этом направлении становятся все более осязаемыми, да и Восьмой Всеправославный собор тоже не за горами). Ну, встроимся, и - что дальше? Неужто же вслед за Бергманом, Тарковским и Пазолини, начав за здравие, с русской православной цивилизации, завершим историю человечества глобалистически-антихристианским «Жертвоприношением» сатане и «Ста днями Содома»?

………………………………………………………………………………………………

Может, это и хорошо, что меня в кино пока еще не впустили. Сам не знаю, что было бы, если бы меня туда впустили. Может, поплыл бы вместе со всей прогрессивной постсоветской интеллигенций в фарватере поиска единого для всех религий и языческих культов «бога»?

Никто о себе ничего не знает. В «Библии» ясно сказано, что кто кого называет, тот о том все и знает. Человека человеком назвал Сам Господь. Так что последнюю глубину о самом себе не знает из нас никто. Разве, что святые, полностью посвятившие себя Христову уподоблению. Но они фильмов не снимают. Поэтому я особенно не расстраиваюсь, когда мои мечты и планы разбиваются о рифы реальной жизни. Господь о всех о нас промышляет, и Ему, а не нам, виднее, кому и где находиться душеспасительней.

- Насколько для Вас важно показывать свои работы? Кому Вы их показываете и на кого рассчитаны Ваши выставки?

- С позапрошлого года у меня как-то сама собой появилась возможность выставляться регулярно. Приглашения следовали одно за другим, и этот выставочный бум собирался, кажется, целиком и полностью завладеть всем моим свободным временем. Тогда я вообще прекратил выставляться и задался вопросом, а кому это нужно и нужно ли вообще? Думал, думал, но… ответа не находил. Нет, конечно, все то, о чем я Вам рассказал вначале, в моем сознании оформилось: и мотив поддержать «своих», и «благая» с виду цель показать западному зрителю истинное лицо русского православного человека. Но вот в глубине души я все-таки сомневался: а не суета ли это сует, отвлекающая от главного, от внутренней монотонной работы над обузданием собственных страстей и от молитвы. Но, когда Павел Ильин предложил мне совместную выставку в городе Бари (Италия), да еще в пятидесяти шагах от входа в базилику, в которой покоятся мощи св. Николая Чудотворца, я отмахнулся от своих сомнений и решил: уж если Сам св. Николай Мирликийский каким-то образом призывает меня к выставке, значит это действительно кому-то нужно. Пускай все идет, как идет, лишь бы я успевал к очередной экспозиции нужные мысли выразить посредством достойных фотообразов. Слава Богу, мысли пока еще появляются. Вот я и выставляюсь. А там уж, как Бог даст. Поживем, увидим.

- Над какими темами вы сейчас работаете?

- Ближайшая выставочная фотография уже почти доделана. Отталкиваясь от «Ностальгии» Тарковского о вмонтированности русской цивилизации во всемирный культурный процесс, я вписал в руины римского Колизея не ветхую русскую избушку, но конкретных своих знакомых, интеллигентных «продвинутых» верующих людей, все еще думающих по принципу: «Увидеть Париж, и умереть». Судя по выражению их беззаботных лиц, в Западном Колизее им пока что вполне комфортно. Правда, под ногами у них песок в запекшихся пятнах окаменевшей крови, а вокруг них, на некотором отдалении, ходят, облизываясь, львы. Я назову эту фотографию «Евроинтергация» и посвящу ее Андрею Арсеньевичу Тарковскому.

- Это составная фотография? Коллаж?

- Искусство – по большому счету это всегда коллаж. Чтобы выявить сущность свершающихся событий, художнику приходится выбирать из тысяч явлений одно единственное. Причем, для создания идеально выверенного образа ему просто необходимо безжалостно отсекать из реально увиденного им в жизни все то, что отвлекает взгляд зрителя от главного. А при этом еще, если это понадобится, вмонтировать и вкраплять детали, подчеркивающие и направляющие мысли зрителя в нужном для художника направлении. Только таким вот коллажным способом и формируется емкий и ясный образ. Важно, чтобы он был духовно точен и не коллажен (концептуально противоречив) по смыслу.

- Есть ли среди Ваших друзей люди, которые тоже занимаются профессионально фотографией? С кем Вы общаетесь?

- Как я уже сказал, у меня есть друг-фотограф, Павел Ильин. Совместно мы сделали нашу первую православную фотовыставку «Возвращение» в г. Железнодорожном (в 2006 г.) и вот уже две - «Земля спасения» (2011 г.) в Италии. Сейчас приближаемся к третьей, в Берлине. Подход к фотографии у Павла совсем иной, чем у меня. Он больше идет от рацио, а не от конкретного человека, поэтому его фотографии очень красивые, эстетически безупречные, но очень уж холодные и безрадостные. Впрочем, в Европе его искусство более востребовано, чем мое. Там пессимизм привычней.

Как Вы думаете, с чем это связано?

Еще с XIV века, со времен паламитских споров, Запад выбрал рациональное постижение божественного, но не обожение всего человека в целом, как это, скажем, принято у нас, в Православной традиции. Вначале такой отказ от цельного богоуподобления дал Западу колоссальный толчок к раскрытию внутри душевных потенций оторвавшегося от Бога гуманного человека, так называемое, Возрождение. А вот теперь, когда гуманизм уже на излете, рациональное постижение бытия становится все более мертвящим и беспросветным. Отсюда и пессимизм. Да и хваленый постмодернизм – это исключительно их детище. Ведь постмодернизм это ничто иное, как попытка обезверившегося человека спрятаться от гложущего ощущения собственной душевно-духовной пустоты в бесконечную игру с некогда живыми смыслами и в чисто информативный бум.

Более-менее оптимистично можно смотреть на вещи только изнутри души, непосредственно прикоснувшейся к истинно христианским ценностям. Христос обращается к каждой личности непосредственно, и если ты следуешь Его неотмирным заповедям то, безусловно, чувствуешь, что, несмотря ни на какие происки «мировой и доморощенной закулисы», ты должен и можешь оставаться человеком. Поэтому оптимизм и радость Бытия можно ощутить только на уровне личностного восприятия Жизни, но не на уровне умозрительных, пусть даже очень искренних и честных интуиций.

- Не кажется ли Вам, что Вы по большому счету просто художник-философ, а фотоаппараты и фотографические средства – лишь инструмент для творчества, для достижения той идеи, которую вы задумали?

- Не задумал, а внутренне прочувствовал, осознал. Идет жизнь, и ты понимаешь, что это явление выписывается в сценарий. Я беру и пишу сценарий. А это – тянет на коллаж. Тогда я сажусь и клею коллаж. Кстати, у меня было несколько выставок чисто текстильных коллажей. Однажды, благодаря помощи не давно усопшего иерея-художника Александра Немковского я выставлял их в одном из залов ЦДХ (1999 г.) Думаю, эти коллажи в свое время еще будут востребованы. Ведь они тоже, как и мои фотографии, непосредственные реакции на свершающиеся события. Тогда как раз началась перестройка, и почти вся страна истово радовались «рыночной демократии и свободе», а я сидел у себя в Сумах и клеил «Ангела заброшенного завода», «Юродивого наших дней», «Одигитрию, или – похороны деревни». Люди, далекие от Православия, от русской монархической традиции, так называемые, «совки», в том числе и в первую очередь из числа, так называемой, либеральной интеллигенции, вообще мало тогда (да и сейчас еще!) понимают, что они с собой и со страною делают. Но мы-то, выходцы из Александровой квартиры, люди, воспитанные на Святых Отцах, Иване Ильине и Льве Тихомирове, без труда за извечными крикливыми либеральными лозунгами о свободе выбора и всепобеждающей силе Рынка, сразу же прозрели второй этап февральской буржуазно-демократической революции. В 1917 г. она привела Россию к власти богоненавистников-атеистов, устроивших нам кровавую баню с последующим «застоем»; а вот теперь, в начале XXI века, решительно добивает традиционную Русь уже окончательно, до состояния полного внутреннего «рассеивания» в жесточайших рамках, так называемой, «толерантности и внутрисердечного плюрализма». (Исходя из сакральной логики, страна, однажды взвалившая на себя благое иго Христова крестоношения, но потом под тем или иным предлогом отказавшаяся от него, подобно народу избранному, еврейскому, в свое время не принявшему Христа, обязательно будет наказана полным рассеянием среди других народов, потому что смысла в ее дальнейшем существовании попросту не останется). Вот я и клеил коллажи все больше на эту тему.

Но потом все же вернулся к конкретному человеку, - к фотопортрету.

Параллельно, правда, просмотрел фильм Павла Лунгина «Остров», и решил раскрыть антихристианское, либерально-демократическое ядро этого кинопроизведения уже в критической статье «Остров псевдоспасения». К сожалению, православные издания печатать мою статью наотрез отказывались под тем благовидным предлогом, что Патриарху, видите ли, фильм понравился и как-то неудобно разочаровывать старика. Не правда ли, странный критерий истинности для православных СМИ? Ну, а если, скажем, Патриарх ошибся. И за красивыми, тихими, очень похожими на монастырский быт картинками-эпизодами просто не разглядел заложенной в фильме духовной мины? А ведь мина в этом кино заложена колоссальная! Истово кающийся монах, в фильме – это отец Анатолий, на приказ настоятеля перейти на другое послушание, не реагирует никак. А настоятель, вместо того, чтобы наказать ослушника, сам является к нему в кочегарку на послушание. Выходит, что в киномонастыре единственным критерием истинности для насельников является вовсе не послушание и следование узким путем христовым, ведущим к любви и к милости, но исключительно дар прозорливости и чудотворства. Но из «Евангелия» и Святоотеческого предания все мы прекрасно помним множественные примеры ложного чудотворства и бесовской прозорливости. (Скажем, те же полеты в воздухе Симона Волхва, прерванные по молитвам апостола Павла, или бесовские предсказания девицы, зарабатывавшей своим «даром» на жизнь хозяевам, которую исцелил потом Сам Господь). Так что, если вслед за героями киноленты Павла Лунгина все православные мало-помалу перейдут к таким, мягко говоря, странным критериям истинности, какие заявлены в фильме «Остров», то ложные чудеса антихриста, о которых нас не единожды предупреждает св. евангелист Иоанн Богослов в «Апокалипсисе», развенчать уже будет некому. Потому что католики, точно так же, как и представители иных религиозных конфессий, не говоря уже о языческих практиках и магических субкультурах, - в этом вопросе просто не разбираются.

И вот, этот явный духовный «Нью-эйдж» православные СМИ развенчивать дружно поостереглись. А в результате это привело к тому, что вслед за главным раввином России фильм получил награду и от Патриархии. Что это, явный ляп или у нас в России уже и впрямь сложились некие «единые базовые ценности» как у православных, верующих во Христа как в Сына Божьего, так и у талмудических иудеев, в свое время распявших Спасителя как лжеца и до сих пор в этом злодеянии не покаявшихся?

Слава Богу, нашелся художественно-публицистический журнал «Братина», которые все-таки напечатал мою статью. А потом, через полтора-два года, - и другую, о либеральном «наезде» того же автора на сам принцип монархической государственности, высказанный им фильме «Царь». (Всех, интересующихся данной темой, отсылаю к №1 журнала «Москва» за январь 2012 года: там моя статья Царь вторично, после «Братины», напечатана.)

………………………………………………………………………………………………

Поэтому говорить: художник я или кто-то еще лично мне очень сложно. Жизнь идет, и я выбираю лишь инструменты, которые, как мне кажется, могут более точно и адекватно выявить суть свершающихся событий. То беру в руки фотоаппарат, то сажусь за компьютерную клавиатуру, то начинаю клеить черный и красный бархат на грубую мешковину. А при этом еще и работаю на просфорне.

Кстати, просфорня, как бы это странно не прозвучало, очень сильно мне помогает в творчестве. Потому что она отрезвляет, что ли, дает ту меру физического труда и психологического напряжения, при которых я просто обязан учиться элементарным христианским добродетелям; тому же терпению, например, отзывчивости на боль и снисхождению к слабостям окружающих. А это, в свою очередь, отражается и на работе фотографа, да и на всем остальном, естественно. Просфорня - это та, пусть малая, степень благого Христова крестоношения, которая дает возможность смотреть на мир глазами не праздного наблюдателя, но заинтересованного в соборном спасении христианина. Поэтому, возвращаясь к началу нашего разговора, я и считаю, что просфорня – это дар Божий.

- За столько лет Вы много все равно снимаете и размышляете. Наверняка, есть какие-то более запомнившиеся какие-то Ваши снимки, какие-то истории, связанные с произведением того или иного кадра. Можете рассказать какие-то интересные случаи?

В Тверской области, в километрах пятнадцати от города Калязина, в ныне несуществующей деревне Кожино, на родине св. Макария Калязинского, вот уже десять лет живет в небольшой келейке, близ развалин храма, в котором покоятся мощи родителей и жены святого, одинокая монахиня Фомаида. Мы с ней дружим; и иногда, приблизительно раз в полгода, встречаемся выпить по чашке чаю и поговорить о жизни. Как-то раз, когда она еще писала духовные стихи, матушка попросила меня перепечатать их на машинке. Я ответил, что у меня есть бросовая машинка «Юнис» и, если матушка пожелает, я с удовольствием подарю ее ей, в Кожино. Сказано, сделано: я привожу машинку, усаживаю матушку на табурет, у дерева, перед ней, опять же на табурет, ставлю ярко-красную, как помидор, «Юнис»: отхожу, приседаю. И перед тем, как нажать на затвор фотоаппарата, вдруг вижу в глазок удивительную картину в чисто английским стиле: безбрежная даль, луга, синее небо над головой у матушки, красное пятно «Юнис». Смотрю на эту картину и понимаю, что никогда в жизни ничего более художественно совершенного и цельного я не видел. То, что передо мной, настоящий шедевр Искусства. Не моего, естественно; но Того, Кто какими-то не понятными и неисповедимыми путями привел меня в это мгновенье в Кожино, надоумил выстроить фотографию и заглянуть в глазок. Внутренне благодарю Его за все то, что пережил до этого: за всю радость и боль, за долгие годы непонимания, почему все идет не так, как бы того хотелось, за свою не сложившуюся судьбу и разбитое всуе, больное сердце, - благодарю, и - фотографирую.

Вот и все.

А вообще-то, все фотографии были для меня по-своему дороги и интересны. Скажем, оформляя постоянную регистрацию в полузаброшенной деревне, в Костромской области, я зашел как-то раз в небольшой деревянный храм и вдруг вижу перед собой удивительную картину: вдали, на стене, - Богородичная икона, освещенная сверху неоновой лампой, а перед нею, спиной ко мне, стоит худосочный батюшка в стареньком облачении и две неуклюжие бесформенные старухи. Одна просто стоит и молится, а другая, припав на колени, в скорбном бессилии опустила руки. Причем, стоит она на коленях точно так же, как написан блудный сын на одноименной картине у Рембрандта. Я присел и сфотографировал эту сценку таким образом, чтобы две подошвы огромных бабушкиных сапог оказались на переднем плане, а Богородичная икона немного левей и выше покрытой платком головы старухи. Это была моя первая фотография, снятая на православную тему; я назвал ее - «Возвращение». С нее все и началось. И так, слава Богу, пока и длится...

- Большое Вам спасибо за интересное интервью.

Интервью брала Юлия Маковейчук, 15 марта 2012 года.