Завтра была война (стр. 2 )

ИСКРА. Это не Шефер, Есенина читала Люберецкая, Валентина Андроновна.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Люберецкая?

ИСКРА. Да, Вика. Зина Коваленко напутала в своей информации.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Значит, Вика? Да, да, Коваленко болтала много лишнего. Кто-то ушел из дому, кто-то в кого-то влюбился, кто-то читал стихи. Она очень, очень несобранная, эта Коваленко! Ну что ж, тогда все понятно, и ничего страшного. Отец Люберецкой - видный руководитель, гордость нашего города. И Вика очень серьезная девушка.

ИСКРА. Я могу идти?

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Что? Да, конечно. Видишь, как все просто решается, когда говорят правду. А твоя подруга Каваленко очень, очень несерьезный человек.

ИСКРА. Я подумаю об этом.

(Затемнение.

Коридор школы.

ЗИНА ждала Искру в углу. ИСКРА спросила без промедления.)

Ты кто - идиотка, сплетница или предатель?

ЗИНА. Я?

(Вместо ответа ЗИНОЧКА тут же вызвала на помощь слезы.)

ИСКРА. Значит, ты предатель?

ЗИНА. Я?..

ИСКРА. Что ты наговорила Валендре?

ЗИНА. А я наговорила? Она поймала меня. Стала ругать. Ну, я стала оправдываться, а она - расспрашивать. И я ничего не хотела говорить, честное слово... но все рассказала. Я не нарочно рассказала, Искорка, я же совсем не нарочно.

ИСКРА. Утрись, и идем к Люберецким.

ЗИНА. Куда?

ИСКРА. К Люберецким. Ты подвела человека. Завтра Вику начнет допрашивать Валендра, и нужно, чтобы она была к этому готова.

ЗИНА. Но мы же никогда не были у Люберецких.

ИСКРА. Не были, так будем. Пошли.

И мы действительно в первый раз пошли к Люберецким.

(Огромная прихожая. Круглый стол в центре комнаты, стулья вокруг стола, зеркала во всю стену и красивая зеленая люстра.)

ЖОРА. (в зал) Леонид Сергеевич Люберецкий, отец Вики Люберецкой, был руководителем одного из предприятий города. Искра сторонилась Вики. А сама Вика два года просидела с Зиночкой на одной парте. Вика держалась всегда чуть особняком, чуть покровительственно со всеми девочками и чинно со всеми мальчиками, точно вдовствующая королева…

ВИКА. ...Вика гордилась своим отцом открыто и победоносно. Гордилась его наградами, орденом Боевого Красного Знамени за гражданскую войну, его боевыми заслугами в прошлом и прекрасными делами в настоящем.

ЖОРА. Только Вику к школе подвозила служебная машина... Правда, останавливалась она не у школы, а за квартал, и дальше Вика шла пешком. Но все равно об этом знали все.

ЗИНА. Мать Вики давно умерла, и они жили вдвоем: отец и дочь.

(ЛЕОНИД СЕРГЕЕВИЧ ЛЮБЕРЕЦКИЙ - ответственный хозяйственный руководитель. ВИКА встретила внезапный визит девочек настороженно.)

ИСКРА. Извини, мы по важному делу!

ВИКА. Папа!

(На голос вышел ЛЮБЕРЕЦКИЙ.)

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Здравствуйте, девочки. Ну, наконец-то и у моей Вики появились подружки, а то все с книжками да с книжками. Очень рад, очень! Проходите в столовую, я сейчас подам чай.

ВИКА. Чай может подать: Поля.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Может, но я лучше.

(ЛЮБЕРЕЦКИЙ достал из буфета коробку с конфетами и пирожные)

Девочки, угощайтесь.

ИСКРА. Спасибо.

ЗИНА. Не хочется.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Не может быть, все девочки любят сладкое, правда, Вика?

ВИКА. Ты же сам говоришь, что нельзя быть навязчивым.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Мне кажется, что твои подружки стесняются.

ИСКРА. Я совсем не стесняюсь. Мы по важному делу. Вика, мы пришли сказать, что меня вызывала Валендра и выпытывала, что было на дне рождения у Артема и как: - посмели там читать Есенина. «Это упаднический поэт, певец кулачества» - так сказала она.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Девочки, это все несерьезно. Никто Есенина не запрещал, и в стихах его нет никакого криминала. Надеюсь, ваша учительница и сама это понимает, а разговор этот, что называется, под горячую руку. Если хотите, я позвоню ей.

ИСКРА. Нет, не надо никуда звонить, извините, Леонид Сергеевич, но в своих делах мы должны разобраться сами. Надо вырабатывать характер.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Молодец. Должен признаться, я давно хотел с вами познакомиться, Искра. Я много наслышан о вас.

ВИКА. Папа!

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. А разве это тайна? Извини. Оказалось, что я знаком с вашей мамой. Как-то повстречались в горкоме и вспомнили, что виделись еще в гражданскую. Удивительно отважная была дама. Прямо Жанна д’Арк.

ИСКРА. Комиссар.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Комиссар. А что касается поэзии в частности и искусства вообще, то мне больше по душе то, где знаки вопросительные превалируют над знаками восклицательными. Восклицательный знак есть перст указующий, а вопросительный - крючок, вытаскивающий из нашей головы ответы. Искусство должно будить мысли, а не убаюкивать их.

ЗИНА. Не-ет! Искусство должно будить чувства.

ИСКРА. Зинаида!

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Зиночка абсолютно права. Искусство должно идти к мысли через чувство. Оно должно тревожить человека, заставлять болеть чужими горестями, любить и ненавидеть, А встревоженный человек пытлив и любознателен. Состояние покоя порождает леность души. Вот почему мне так дороги Есенин и Блок, если брать поэтов современных.

ИСКРА. А Маяковский? Маяковский есть и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской поэзии.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. В огромнейшем таланте Маяковского никто не сомневается.

ВИКА. Папа был знаком с Владимиром Владимировичем.

ЗИНА. Знаком? Не может быть?

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Почему же? Я хорошо знал его, когда учился в Москве. Признаться, мы с ним отчаянно спорили, и не только о поэзии. То было время споров, девочки. Мы не довольствовались абсолютными истинами, мы искали и спорили. Спорили ночи напролет, до одури...

ИСКРА. А разве можно спорить с...

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Спорить не только можно, но и необходимо. Истина не должна превращаться в догму, она обязана все время испытываться на прочность и целесообразность. Этому учил Ленин, девочки. И очень сердился, что кто-то стремится перелить живую истину в чугунный абсолют.

(Сигнал автомашины.)

Машина пришла. Всего доброго, девочки. Пейте чай. Болтайте, слушайте музыку, читайте хорошие стихи. И пожалуйста, не забывайте о нас с Викой.

ВИКА. Ты надолго, папа?

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Раньше трех с совещаний не отпускают.

(Выйдя из подъезда, ИСКРА и ЗИНА остановились у скамейки в кустах.)

ЗИНА. Я же говорила, что Вика золотая девчонка, ведь говорила, говорила! Господи, два года из-за тебя потеряли! Какая посуда! Нет, ты видела, какая посуда! Как в музее, нет, честное комсомольское, как в музее!

ИСКРА. Истина... Зачем же с ней спорить, если она - истина?

ЗИНА. «В образе Печорина Лермонтов отразил типичные черты лишнего человека...» Попробуй поспорь с этой истиной - Валендра тебе «оч. плохо» вкатит.

ИСКРА. Может, это не истина? Кто объяснит, что истина - это и есть истина? Ну, кто? Кто?

ЗИНА. Старшие. А старшим - их начальники... А мне налево, и дай я тебя поцелую...

ИСКРА. (в зал) Искра шла домой и долго вспоминала случайную встречу и возникший вдруг разговор. Она со многим не соглашалась, многое питалась оспорить, над многим намеревалась поразмыслить. Дома была мама.

(Скромная, спартански скромная комната матери и дочери Поляковых: шкаф, этажерка с книгами, на стене - сабля. МАТЬ Искры Поляковой сидит за столом и делает выписки из красного томика Ленина. Входит ИСКРА)

МАТЬ. Где ты была?

ИСКРА. У Люберецких.

ЖОРА. Я забыл, как звали маму Искры, и теперь никто уже не напомнит мне ее имени. Она часто выступала на собраниях и митингах: «Революция продолжается, запомните. И готовьтесь к борьбе. Суровой и беспощадной». Говорила резко и яростно, точно отстреливаясь, и ее побаивались.

ИСКРА. Да, мама была для Искры не просто примером, мама была идеалом.

(ИСКРА проходит в угол, за шкаф, где стояли ее маленький столик и этажерка с книгами.)

Мама, что такое истина?

МАТЬ. По-моему, ты небрежно сформулировала вопрос. Уточни, пожалуйста.

ИСКРА. Тогда скажи: существуют ли бесспорные истины. Истины, которые не требуют доказательств?

МАТЬ. Конечно. Если бы не было таких истин, человек оставался бы зверем. А ему нужно знать, во имя чего он живет.

ИСКРА. Значит, человек живет во имя истины?

МАТЬ. Мы – да. Мы, советский народ, открыли непреложную истину, которой учит нас наша партия. За нее пролито столько крови и принято столько мук, что спорить с нею, а тем более сомневаться - значит предавать тех, кто погиб и еще погибнет. Эта истина – наша сила и наша гордость, Искра. Я правильно поняла твой вопрос?

ИСКРА. Да, да, спасибо, понимаешь, мне кажется, что у нас в школе не учат спорить.

МАТЬ. С друзьями спорить не о чем, а с врагами надо драться.

ИСКРА. Но ведь надо уметь спорить?

МАТЬ. Надо учить самой истине, а не способам ее доказывать. Это казуистика. Человек, преданный нашей истине, будет, если понадобится, защищать ее с оружием в руках. Вот чему надо учиться. А болтовня не наше занятие. Мы строим новое общество, нам не до болтовни. Почему ты спросила об этом?

ИСКРА. Просто так.

МАТЬ. Не читай пустопорожних книг, Искра. Я хочу проверить твой библиотечный формуляр да все никак не соберусь. На ужин выпьешь молока, я ничего не успела сготовить, а мне завтра предстоит серьезное выступление.

ИСКРА. Три года назад Искра сделала страшное открытие: мама несчастна и одинока. Сделала случайно, проснувшись среди ночи и услыхав глухие рыдания. Искра очень жалела и очень любила мать. Да, мама была для Искры не просто примером, даже не образцом. Мама была идеалом, который предстояло достичь. С одной, правда, поправкой: Искра надеялась стать более счастливой.

(Музыка. Вальс. Весна.)

ЗИНА. Зиночка постоянно жила в сладком состоянии легкой влюбленности и каждое первое сентября, возвращаясь в класс, Зиночка срочно определяла, в кого она будет влюблена в данном учебном году. На контрольной по алгебре ее осенило и она написала три письма. Текст их отличался только обращением: «Юра, друг мой!», «Друг мой, Сережа!» и «Уважаемый друг и товарищ Артем!». Сочинив послания, в которых далекие обещания ловко затуманивались роковыми случайностями настоящего периода, Зиночка очень обрадовалась. Появился Юрка - десятиклассник, бессменный староста и бездельник.

ЮРА. Привет. Что вечером делаешь?

ЗИНА. Еще не знаю, но буду ужасно занята.

ЮРА. Может, в кино пойдем? Мировой фильм. По блату на последний сеанс достал два билета. Или тебя, как малышку, в девять часов спать загоняют?

ЗИНА. Вот еще! Просто решаю, как отказать одному человеку. Ладно, после уроков решу.

ЮРА. Ты скажи, пойдешь или нет?

ЗИНА. Пойду, но скажу после уроков. Тебе ясно? Ну и топай вперед, я не хочу никаких осложнений.

(ЮРА уходит. К Зиночке подходит АРТЕМ.)

АРТЕМ. (в зал) Артем весь урок читал и перечитывал Зиночкино письмо, отказался выйти к доске, получил «плохо» и вызвал Зиночку на свидание запиской.

(Зиночке) Я, это, не понял: «Я себе не принадлежу... Обращаюсь к тебе как к другу...» У тебя, это, неприятности?

ЗИНА. Да.

АРТЕМ. Может помощь нужна?

ЗИНА. Помощь?.. Женщине может помочь только слепой случай или смерть.

АРТЕМ. Может, это... Морду кому-нибудь набить надо? Ты, это... Ты говори, не стесняйся... Я для тебя…

ЗИНА. Нет, нет, что ты! Не надо мне ничего, я сама справлюсь со своим пороком.

АРТЕМ. С каким пороком?

ЗИНА. Я не свободна. Мне не нравится этот человек, я даже ненавижу его, но я дала слово.

АРТЕМ. Этот человек - Юрка из 10 «А»?

ЗИНА. Что ты, что ты! Юрка - это было бы просто. Нет, Артем, это не он.

АРТЕМ. А кто?

ЗИНА. Ты никому не скажешь? Никому-никому?! (АРТЕМ молчал) Это такая тайна, что, если ты меня выдашь, я утоплюсь.

АРТЕМ. Зина. Я вообще не трепло, я для тебя...

ЗИНА. Это взрослый человек. Он женат и уже бросил из-за меня жену. И двоих детей. То есть одного, второй еще не родился.

АРТЕМ. Ты же еще маленькая.

ЗИНА. А что делать? Ну что делать, ну что? Конечно, я не пойду за него замуж, ни за что не пойду, но пока - пока, понимаешь? - мы с тобой будем как будто просто товарищи.

АРТЕМ. А мы и так просто товарищи.

ЗИНА. Да, к сожалению. Я поздно разобралась в ситуации.

АРТЕМ. А ты маме очень понравилась.

ЗИНА. Неужели? У тебя замечательная мама, я в нее влюбилась. Я почему-то быстро влюбляюсь. Привет! (Ушла)

АРТЕМ. Артем понимал, что Зиночка наврала ему с три короба. Понимал, но не сердился. Дело было не в этом. Дело было в том, что он почувствовал, что он ей не нужен – он впервые узнал, где находится сердце.

(Затемнение.

Кабинет директора школы.

С победным видом входит ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА, кладет на стол Ромахина два листка, вырванных из тетради в линейку)

РОМАХИН. И в этот момент пришла Валентина Андроновна.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Полюбуйтесь...

РОМАХИН. (читает) «Друг мой, Сережа… Я себе не принадлежу... Обращаюсь к тебе как к другу... Пойми меня... Я не могу любить двоих…» Вот дуреха! До чего же милая дурашка писала!

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. А мне не до смеха. Извините, Николай Григорьевич, но это все ваши зеркала.

РОМАХИН. Да будет вам. Девочки играют в любовь, ну и пусть себе играют. Все естественное разумно. С вашего разрешения, я

(Он скомкал письмо и полез в карман. ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА рванулась к нему.)

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Что вы делаете?

РОМАХИН. Возвращать неудобно, значит, надо прятать концы в воду, то бишь в огонь.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Я категорически протестую! Вы слышите, категорически! Это документ…

РОМАХИН. Никакой это не документ, Валентина Андроновна.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Я знаю, кто это писал. Знаю, понимаете? Это писала Коваленко, она забыла хрестоматию…

РОМАХИН. Мне это не интересно. И вам тоже неинтересно. Должно быть неинтересно, я имею в виду... (Сжег бумагу)

(ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА встала)

Сесть! По моей команде шли эскадроны в атаку! И запомните, не было никаких записок. Самое страшное - это подозрение. Оно калечит людей, вырабатывает из них подлецов и шкурников.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Я еще раз заявляю вам, что считаю ваши методы воспитания антипедагогическими и предупреждаю, что буду обжаловать ваши действия.

РОМАХИН. Давайте, обжалуйте. Я уже привык. Наступало время личной жизни, и девочки встречали эту новую для них жизнь с тревогой, понимая, что она - личная! И тут уж им никто не поможет: ни школа, ни комсомол, ни даже мамы. (Ушел)

(Скверик у дома. Детская площадка.

Скамейка среди кустов. Здесь ИСКРА. Входит САШКА СТАМЕСКИН)

САША. Привет товарищам школьникам от рабочего класса.

ИСКРА. Ну как? Рассказывай.

САША. Вот пропуск. Показали цех, рабочее место.

ИСКРА. А что же ты будешь делать?

САША. Как что? Строить самолеты.

ИСКРА. Строит весь завод. А что будешь делать конкретно ты?

САША. Конкретно? Это военная тайна.

ИСКРА. Ну и сиди со своей тайной.

САША. Ты не обижайся, меня предупредили. А вообще-то буду сверлить дырки на одной очень важной детали. Понятно?

ИСКРА. Понятно.

САША. Что это за книга?

ИСКРА. (показывает) Вот.

САША. Есенин. Мировецкий поэт!

ИСКРА. Я не представляла, что можно найти такие простые слова, чтобы рассказывать о себе и о других. Читаешь - и как будто произносишь вслух собственные мысли. «Заметался пожар голубой…» (Цитирует) Нравится?

САША. Нравится.

ИСКРА. А почему ты улыбаешься? Ты не согласен со мной? Тогда спорь и отстаивай свою точку зрения.

САША. А меня твоя точка устраивает.

ИСКРА. Эй, Стамескин, это не по-товарищески. Ты хитришь, Стамескин, ты стал ужасно хитрым человеком.

САША. Я не хитрый. А улыбаюсь оттого, что мне хорошо.

ИСКРА. Почему это тебе хорошо?

САША. Не знаю. Хорошо и все.

ИСКРА. Понимаешь, если рассуждать логически, то жизнь одного человека представляет интерес только для него одного. А если рассуждать не по мертвой логике, то он, то есть человек…

САША. Знаешь? Ты не рассердишься, если я…

ИСКРА. Что?

САША. Нет, ты наверняка рассердишься.

ИСКРА. Да нет же, Саша, нет! Ну же! Ну?

САША. Давай поцелуемся... Ну вот. Я же ведь просто так…

ИСКРА. Давай.

(Он прижался губами, потом одной рукой привлек ее к себе за голову и замер)

САША. Вот…

ИСКРА. У тебя бьется сердце?

САША. Давай еще, а? Еще разочек…

ИСКРА. Нет, со мной что-то происходят и... и я должна подумать...

С Искрой действительно что-то происходило, что-то новое, немного пугающее и, пожалуй, поцелуй был не причиной этого, а множителем, могучим толчком уже пришедших в движение сил. Искра догадывалась, что это за сила, но сердилась на них за то, что они пробудились раньше, чем им полагалось, по ее разумению. Сердилась и терялась одновременно.

ЖОРА. И в этот тревожный и такой важный период своей жизни Искру потянуло не к Зиночке, которую она упорно считала девчонкой, а к Вике Люберецкой.

ИСКРА. (Вике) Я принесла Есенина. Спасибо.

ВИКА. Пожалуйста. Надеюсь, ты не станешь теперь утверждать, что это вредные, стихи?

ИСКРА. Это замечательные стихи. Я думаю, нет, я даже утверждаю, что скоро их оценят и Сергею Есенину поставят памятник.

ВИКА. А какую надпись ты бы сделала на этом памятнике? Давай проведем конкурс, я буду сочинять свою надпись, а ты свою.

ИСКРА. Я бы написала: «Спасибо тебе, сердце, которое билось для нас».

ВИКА. Хорошо. Мне нравится. Только, может быть, так: «'Спасибо тебе, сердце, которое болело за нас»…

ИСКРА. Согласна... Я никогда не задумывалась, что такое любовь… Эти стихи заставили меня задуматься.

ВИКА. Папа говорит, что в жизни есть две святые обязанности, о которых нужно думать: для женщины - научиться любить, а для мужчины - служить своему делу.

ИСКРА. Для женщины служить своему делу так же важно, как и для мужчины, поскольку Великая Октябрьская революция раскрепостила рабу очага и мужа.

ВИКА. Как ты представляешь себе счастье?

ИСКРА. Счастье? Счастье - быть полезной своему народу.

ВИКА. Нет. Это - долг, а я спрашиваю о счастье.

ИСКРА. А как ты представляешь?

ВИКА. Любить и быть любимой. Нет, я не хочу какой-то особой любви: пусть она будет обыкновенной, но настоящей. И пусть будут дети. Трое: два мальчика и девочка. А для мужа я бы сделала все, чтобы ему было со мной хорошо. И чтобы мы жили дружно и умерли в один день, как говорит Грин.

ИСКРА. Кто?

ВИКА. Ты не читала Грина? Я тебе дам, и ты обязательно прочтешь.

ИСКРА. Спасибо. А тебе не кажется, что это мещанство?

ВИКА. Нет, это никакое не мещанство. Это нормальное женское счастье.

ИСКРА. А работа?

ВИКА. А ее я не исключаю, но работа - это наш долг, только и всего. Папа считает, что это разные вещи: долг - понятие общественное, а счастье - сугубо личное.

ИСКРА. А что говорит твой папа о мещанстве?

ВИКА. Он говорит, что мещанство - это такое состояние человека, когда он делается рабом незаметно для себя. Рабом вещей, удобств, денег, карьеры, благополучия, привычек. Он перестает быть свободным, и у него вырабатывается типично рабское мировоззрение. Он теряет свое «я», свое мнение, начинает соглашаться, поддакивать тем, в ком видит господина. Вот как папа объяснил мне, что такое мещанство как общественное явление. Он называет мещанами тех, для кого удобства выше чести.

ИСКРА. Честь - дворянское понятие, мы ее не признаем.

ВИКА. (помолчав) Я хотела бы с тобой дружить, Искра, но я не могу с тобой дружить, потому что ты максималистка.

ИСКРА. Разве плохо быть максималисткой?

ВИКА. Нет, не плохо, и они, я убеждена, необходимы обществу. Но с ними очень трудно дружить, а любить их просто невозможно. Ты, пожалуйста, учти это, ты ведь будущая женщина.

ИСКРА. Да, конечно. Спасибо тебе... за Есенина.

ВИКА. Ты прости меня, что я это сказала, но я должна была сказать. Я тоже хочу говорить правду и только правду, как ты.

ИСКРА. Хочешь стать максималисткой, с которой трудно дружить?

ВИКА. Я не хочу, чтобы ты ушла огорченной. А вот и папа! И ты никуда не уйдешь, потому что мы будем пить чай!

(Входит ЛЮБЕРЕЦКИЙ.)

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Здравствуйте, Искра.

ИСКРА. Здравствуйте.

ВИКА. Папа, чай?

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. С удовольствием. (Достал из буфета конфеты, пирожные) О чем беседовали, девочки?

ВИКА. Мы с Искрой спорили о счастье.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. (задумчиво) Счастье - иметь друга, который не отречется от тебя в трудную минуту. А кто прав, кто виноват… Как вы думаете, девочки, каково высшее завоевание справедливости?

ИСКРА. Полное завоевание справедливости - наш советский строй.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Пожалуй, это, скорее, завоевание социального порядка. А я говорю о презумпции невиновности. То есть об аксиоме, что человеку не надо доказывать, что он не преступник. Наоборот, органы юстиции обязаны доказать обществу, что данный человек совершил преступление.

ВИКА. Даже если он сознался в нем?

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Даже когда он в этом клянется. Человек - очень сложное существо и подчас готов со всей искренностью брать на себя чужую вину. По слабости характера или, наоборот, по его силе, по стечению обстоятельств, из желания личным признанием облегчить наказание, а то и отвести глаза суда от более тяжкого преступления. Впрочем, извините меня, девочки, я, кажется, увлекся.

ИСКРА. (встала) К сожалению, мне пора. Уже поздно.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. Заходите к нам, Искра. Непременно.

ИСКРА. Спасибо. (Вышла.)

(В зал) Искра возвращалась домой, старательно обдумывая разговор о мещанстве и - особенно - о презумпции невиновности. Ей очень нравилось само название «презумпция невиновности». И еще жалела, что не напомнила Вике о таинственном писателе с иностранной фамилией Грин…

ЗИНА. (в зал) Зиночка и Юра шли из кино по заросшей каштанами улице Карла Маркса, огрубевшие листья тяжело шумели над головами. «Посидим немного», - сказал Юра. «Поздно, но посидим,» - ответила Зиночка.

ИСКРА. (в зал) Дома Искру ждали стакан молока и кусок хлеба. Искра поделилась ужином с соседской кошкой, проверила, все ли уроки сделала, и решила вдруг написать статью для очередного номера школьной стенгазета. Она писала о доверии к человеку, пусть даже маленькому, пусть даже к первоклашке. О вере в этого человека, о том, как окрыляет эта вера, какие чудеса может сделать человек, уверовавший, что в него верят.

ЗИНА. (в зал) Они нашли скамейку, и Зиночка все ждала, когда же Юра начнет говорить то, что ей хотелось услышать. О том, что она ему нравится, что она красивая… А вместо этого он схватил ее руки и начал тискать…

- Юра, а что тебе понравилось в кино? - спросила Зина.

- Название... «Моя любовь», - ответил Юра.

- А мне Лидия Смирнова. Как она поет! «Если все не так, если сердце плачет...» Я сама чуть не заплакала… И вдруг Зиночка увидела, что к дому Люберецких подкатила большая черная машина.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. (в зал) К дому, где жили Люберецкие, бесшумно подкатила большая черная машина. Четверо милиционеров вышли из машины: трое сразу же направились в дом, а четвертый остался. Вскоре распахнулась дверь, и на пороге показался Леонид Сергеевич Люберецкий. Он был без шляпы, в наброшенном на плечи пальто и шел не обычным быстрым и упругим шагом, а ссутулившись, волоча ноги… За ним следовал милиционер.

ВИКА. (в зал) И тут же в незастегнутом халатике выбежала Вика. «Папа! Папочка!» Она кричала на всю сонную, заросшую каштанами, улицу, и в крике ее был такой взрослый ужас... «Папа! Это неправда, неправда! Пустите меня!» Вика рванулась, но второй милиционер удержал ее...

ЛЮБЕРЕЦКИЙ. «Я ни в чем не виноват, доченька! - кричал Люберецкий. - Я честный человек, честный! Доченька, брось все и уезжай...» Последние слова он прокричал глухо, уже из кузова. Резко хлопнула дверца, машина сорвалась с места. Все было кончено.

ЗИНА. (в зал) Зиночка бежала по пустынным улицам, и ей тоже, как Вике, хотелось кричать: «Это неправда! Это неправда!»

(Шум отъезжающей машины. Потом стало тихо-тихо.

Затемнение.

Комната Поляковых, ИСКРА сидит на стуле, гордо выпрямившись, МАТЬ ходит по комнате, размахивая листком в руке.)

МАТЬ. Что это такое? Я спрашиваю, что это такое? «Доверие каждому человеку... Презумпция невиновности...» Что это?

ИСКРА. Это? Это статья в стенгазету.

МАТЬ. Кто тебя надоумил писать ее?

ИСКРА. Никто.

МАТЬ. Врешь!

ИСКРА. Мама! Я не вру, я написала сама. Я даже не знала, что напишу ее! Просто села я написала. По-моему, я хорошо написала, Правда?

МАТЬ. Кто рассказал тебе о презумпции невиновности?

ИСКРА. Леонид Сергеевич Люберецкий.

МАТЬ. Рефлексирующий интеллигент! Так вот. Статьи ты не писала и писать не будешь. Никогда.

ИСКРА. Но ведь это несправедливо!

МАТЬ. Справедливо только то, что полезно обществу. Только это и справедливо, запомни!

ИСКРА. А как же человек? Человек вообще?

МАТЬ. А человека вообще нет. Нет! Есть гражданин, обязанный верить, Верить!

(В комнату без стука врывается ЗИНА)

Зина? Что? Что случилось?

ЗИНА. Милиция арестовала папу Вики Люберецкой. Только что, я сама видела, своими глазами...

(МАТЬ неожиданно надрывно, почти истерически засмеялась, оборвала смех, обняла девочек)

МАТЬ. Я верю в справедливость, девочки.

ИСКРА. Да, да. Я тоже верю. Там разберутся, и его отпустят. Правда, мама?

ЗИНА. Я очень хочу заплакать и не могу. Очень хочу и очень не могу.

МАТЬ. Спать. Ложись с Искрой. Я сообщу твоим родителям. Только не болтайте до утра.

(МАТЬ потушила свет, оставив только настольную лампу, села к столу, закурила и подвинула лист бумаги)

Синий дым полз по комнате, когда мать Искры, которую все в городе знали только как товарища Полякову, затушила последнюю папиросу, открыла форточку, достала бумагу и решительным размашистым почерком вывела в верхнем правом углу: «В Центральный Комитет Всесоюзной Коммунистической партии /большевиков/ от члена ВКП/б/ с 1917 года Поляковой...»

ЖОРА. А потом была бессонная ночь.

ЗАНАВЕС.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Снова разрушенная школа. Пустой класс. За партой - ЖОРКА ЛАНДЫС. Тишина. ЖОРКА встает, подходит к доске. На доске надпись мелом: «Завтра бала война»…

ЖОРКА поворачивает доску, на обратной стороне доски географическая карта мира. ЖОРКА берет с учительского стола звонок. Звенит. Гаснет свет в зрительном зале. В полутьме класса возникают одноклассники: ИСКРА, ВИКА, ЗИНОЧКА, АРТЕМ, ПАШКА, ВАЛЯ, ЛЕНА - довоенный девятый «Б». За учительским столом ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. У окна - директор школы НИКОЛАЙ ГРИГОРЬЕВИЧ РОМАХИН, МАТЬ Искры Поляковой, отец Артема.

ЖОРА. (в зал) Август 1943 года. Мамочка, родная моя, только что узнал, что освободили наш город. Как ты там, жива ли, как наши... Я пишу письмо после тревоги, а мой механик рисует на моем «Яке» еще одну звездочку. Я только что завалил своего семнадцатого «мессера» за наш город, за тебя, мама, за наш девятый «Б». Конечно, нам положено было бы заваливать эк замены на сессиях, а не вражеские истребители в боях, но что поделать, мамочка, если наше детство кончилось в один день, (Помолчав) Точнее, вечер... Тот вечер, когда арестовали отца Вики - Леонида Сергеевича Люберецкого.

А потом бала бессонная ночь…

(Кабинет Ромахина)

ПОЛЯКОВА. Триумвират! Покурим, повздыхаем и разойдемся.

РОМАХИН. Чушь какая-то! Это же чушь, это же нелепица полная!

ПОЛЯКОВА. Возможно. Поправят, если нелепица.

ОТЕЦ АРТЕМА. Девочку жалко…

ПОЛЯКОВА. Дети у нас дисциплинированы и разумно воспитаны.

ОТЕЦ АРТЕМА. (помолчав) Я товарища Люберецкого лично не знаю... Но где тут смысл, скажите мне? Признанный товарищ, герой гражданской война, орденоносец. Ну, конечно, руководитель, мог ошибиться, мог довериться... Дочку сильно любил, одна она у него, мне Артем рассказывал...

ПОЛЯКОВА. Хорошо помню, как Люберецкий не хотел идти на эту должность - три дня уламывали, уговаривали, просили, доказывали. Ты коммерческое кончал! Кому, как не тебе? Еле уломали.

РОМАХИН. (тихо) Уломали. А оно вон как. Ошибки не допускаете?

ПОЛЯКОВА. Я сразу позвонила одному товарищу, а он сказал, что поступил сигнал. Люберецкий - руководитель, следовательно, обязан отвечать за все. За все сигналы.

РОМАХИН. Это безусловно, это, конечно, так...

ОТЕЦ АРТЕМА. Что с девочкой будет? Пока разберутся... А матери у нее нет, ой, несчастный ребенок, несчастный ребенок... Может, написать родным, а ее к нам пока, а? Есть насчет этого указания?

РОМАХИН. Какие указания, когда она - человек взрослый, паспорт на руках. Предложите ей, хотя сомневаюсь. А родным написать надо, только не в этом же дело, не в этом!

ОТЕЦ АРТЕМА. Так ведь одна же девочка...

РОМАХИН. Не в этом, говорю, дело. Вот мы трое - коммунисты, так? Вроде как ячейка. Так вот, вопрос ребром: верите Люберецкому? Лично верите?

ОТЕЦ АРТЕМА. (помолчав) Вообще-то, конечно, я товарища не знаю… Но думаю, ошибка это. Ошибка, потому что уж очень дочку любит. Очень.

РОМАХИН. А я так уверен, что напутали там в каких-то отчетностях. Сам директор, знаю, как бумаги на ходу подписывать приходится. И Люберецкому я верю, просто запутался товарищ. И товарищ... простите, не помню имени-отчества.

ПОЛЯКОВА. Товарищ Полякова.

РОМАХИН. ...и товарищ Полякова тоже так считает. Ну, а раз мы, трое большевиков, так считаем, то наш долг поставить в известность партию. Правильно я маслю, товарищ Полякова?

ПОЛЯКОВА. (помолчав) Прошу пока никуда не писать.

РОМАХИН. Это почему же?

ПОЛЯКОВА. Кроме долга, существует право. Так вот, право написать о Люберецком есть только у меня. Я знала его по гражданской войне, по совместной работе здесь, в городе. Это факты, а не эмоции. И еще одно: никому о нашем разговоре не говорите. Это никого, не касается...

ЖОРА. (в зал) А в школе все было как обычно…

РОМАХИН. (звенит в колокольчик и начинает утреннюю физзарядку) Раз-два, раз-два, раз-два... На первый, второй - рассчитайсь!

(Идет физзарядка, в ней участвует вся школа, в том числе и девятый «Б»)

Сомкнись!

(Школьники образуют хор. РОМАХИН запевает, а хор подхватывает)

ЖОРА. (в зал) А в школе все шло как обычно...

АРТЕМ. (подхватывает) Мыкался у доски Артем…

ИСКРА. …только Вика в школу не пришла. (Зине) Никому не слова! Смотри у меня, Зинаида!

ЗИНА. Ну что ты, я же не идиотка...

ЮРА. ...а в середине уроков по школе поползли слухи: "У Вики Люберецкой отца милиция арестовала..."

ЛЕНА. У Вики Люберецкой отца милиция арестовала…

ПАША. У Вики Люберецкой отца милиция арестовала…

ВЕРА. У Вики Люберецкой отца милиция арестовала…

ИСКРА. Искра узнала об этом в середине урока литературы из записки Ландыса...

ЖОРА. На записке стоял огромный вопросительный знак и резолюция Артема…

АРТЕМ. Брехня!..

(Звонок.

Классная комната 9 «Б».

Входит ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА, Все встают)

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Садитесь. Когда мы на прошлом уроке проходили творчество Лермонтова, я употребила выражение «лишние люди». Это, конечно, не мое собственное определение, так называла некоторых героев Лермонтова современная ему критика. Я задала вам прочитать по учебнику и сделать выписки из статьи Белинского. Кто же такие «лишние люди»? Шефер.

(Поднимается АРТЕМ)

АРТЕМ. Это люди... которые... лишние, это для нас... (Замолчал)

(С некоторых парт начались ему помочь. «Для общества, для общества…»)

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Замолчите. Продолжай, Шефер...

(В это время по классу проносится шелест слов: «У Вики Люберецкой отца милиция арестовала...» Кто-то хмыкнул, кто-то вздохнул, кто-то охнул…)

Что за вздохи? Полякова, перестань шептаться с Боковой, я все вижу и слышу…

ИСКРА. (неожиданно) Значит, не все!

ПАША. Из Искры возгорелось пламя! (Пауза)

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Продолжим урок. Ландыс, ты много вертишься, а следовательно, много знаешь. Вот и изволь...

ИСКРА. (встала) Валентина Андроновна, разрешите мне выйти.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Что с тобой? Ты нездорова?

ИСКРА. Да. Мне плохо. Плохо! (Выбежала)

(АРТЕМ сделал движение к двери)

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Садись, Шефер. Ты же не можешь сопровождать Полякову туда, куда она побежала.

ЛЕНА. (встала) Я могу ее сопровождать.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Что происходит? Нет, вы объясните, что это, заговор?

ЛЕНА. Моей подруге плохо. Разрешите мне пойти к ней, или я уйду без разрешения.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА. Ну, иди.

(ЛЕНА вышла)

Все стали ужасно нервными. Не рано ли?

(Зазвенел звонок. Все шумно задвигались и вслед за Валентиной Андроновной потянулись из класса. В класс вбежала ИСКРА)

ИСКРА. Сергунова Вера, стань у нашей уборной и не пускай никого. Коваленко, идем со мной!

ВЕРА. Я подержу. Допрашивайте!

ИСКРА. (Зине) Читай вслух. Лена все знает.

ЗИНА. А чья это записка? (Взяла) «Болтают, что сегодня ночью милиция арестовала отца Вики...» Это не я.

ИСКРА. А кто?

ЗИНА. Ну не я же, господи! Честное комсомольское, девочки, Не я, не я, не я!

ИСКРА. А кто? Если не ты, то кто?

(ЗИНА подавленно молчит)

ЛЕНА. Я сейчас отколочу ее! Она предатель. Иуда она проклятая!

ИСКРА. Подожди, Я спрашиваю тебя, Коваленко, кто мог натрепаться кроме тебя? Молчишь?

ВЕРА. Ух, как дам сейчас!

ИСКРА. Нет, мы не будем ее бить. Мы всем, всей школе расскажем, какая она. Она не женщина, она - средний род. Мы ей объявим такой бойкот, что она удавится с тоски.

(Стук в дверь)

Открой, Вера, пусти их, это третьеклашки, они в штаны могут написать...

ЗИНА. Обождите! Я знаю, кто натрепал. Юрка из десятого «А». Я не одна была у дома Вики. Пусть у меня никогда не будет детей, если я сейчас вру.

ИСКРА. Я тебе верю, Вера, Артема сюда.