Структурная организация общества как решающий фактор модернизации

Владимир Кржевов, доцент

философского факультета МГУ.

Структурная организация общества как решающий фактор модернизации.

Осмысление проводимой ныне действующей администрацией политики, основным содержанием которой справедливо считается активное сворачивание процессов либерализации как в сфере государственной власти, так и в экономике, выводит аналитиков на обобщения исторического свойства. Многие авторы пишут и говорят о наблюдаемой в истории России устойчивой повторяемости одного и того же цикла: попытки реформирования социально-политических порядков – нарастающее по множеству векторов противодействие реформам – вызванный этим кризис – наконец, контрреформы. При этом наступление реакции нередко «замораживает» процесс реформирования до такой степени, что позитивные последствия первой фазы цикла утрачиваются начисто, так что последующим поколениям приходится начинать всё практически заново.

Справедливости ради надо отметить, что положение о хронической незавершённости усилий по преобразованию российского общества не находит всеобщей поддержки историков. В частности, его не разделяют столь крупные авторитеты в этой области, как и . В их понимании возвратные движения в нашей истории носят локальный характер, в целом же поступательное развитие всё же преобладает. Отсюда и уверенность в том, что изменения, которые можно определить общим термином «модернизация», совершались в России в основном в том же направлении и даже теми же темпами, что и в других государствах. Как считают эти авторы, такая оценка позволяет уйти от идеологической предвзятости и рассматривать проблему модернизации не с позиций отвлечённых ценностных предпочтений, а объективно, исследуя общий ход истории страны во всём богатстве переплетающихся в нём разнородных процессов. В этом случае, полагают они, радикальное преобразование политической системы на началах демократии I перестаёт считаться самоценной задачей, а потому и не может служить критерием конечной успешности преобразований. Решающим доводом служит то, что авторитарная власть, прочно сохранявшая легитимность в глазах большей части народа, как раз и играла в истории России роль основного «локомотива» модернизации.[1]

Тем не менее, факты таковы, что всё же вынуждают задуматься о полноте и достоверности таких объяснений. Даже принимая во внимание вышеприведённые доводы, трудно отрицать, что цикл «реформы – контрреформы» постоянно возобновляется в социально-политической истории нашего общества. Следовательно, необходимо найти ответ на вопрос, почему всё-таки неоднократно предпринимавшиеся в России попытки изживания авторитарного режима политической власти, хотя и не были ни разу доведены до конца, всё же вновь и вновь повторялись. Представляется, что для понимания причин такой повторяемости следует – как не оспаривают правомерность такого требования многие историки – выйти на уровень общей методологии исследования социокультурной динамики. Только так мы сумеем найти правильную перспективу и избежать распространённой ошибки, подменяя объяснение процесса исторической трансформации его описанием.

Помимо прочего, поставить вопрос именно таким образом вынуждают те представления о природе исторической изменчивости, которое издавна имеют у нас самое широкое хождение. Общая суть их в том, что изменения вообще якобы имеют чисто произвольный характер, а в России ещё и искусственно навязываются обществу. Популярна версия, согласно которой в качестве преобразователей у нас обыкновенно выступают некие «прозападно» настроенные индивиды и группы, чуждые глубинной народной культуре и потому легко соблазняемые внешним благополучием иной цивилизации. Такая трактовка позволяет легко подменить термин «модернизация» термином «вестернизация», а все проблемы свести к тому, что вдохновляющие реформаторов «идеалы прогресса» народу российскому чужды и непонятны, поэтому он к ним глубоко равнодушен. Общий итог очевиден – именно искусственный характер навязываемых перемен приводит к их закономерному отторжению и конечной неудаче. Всё вроде бы логично и выглядит вполне убедительно. Если, например, говорить о сегодняшнем дне, нельзя не признать, что значительная часть россиян действительно не понимает и не приемлет принципов «правового государства» и не разделяет либерально-демократических ценностей. Вместе с тем, множество наших сограждан привычно к «твёрдой руке», охотно принимает идею «сильной власти» и потому с готовностью поддерживает любые начинания авторитарного режима.

Однако при всём своём правдоподобии такие «объяснения» не позволяют понять главного: почему же всё-таки на протяжении минимум двух последних столетий в России не раз и не два предпринимались попытки радикального реформирования системы управления? Можно ли здесь довольствоваться рассказами о злонамеренном внешнем давлении и роковой роли «агентов чужих влияний»? Или всё же есть некие более глубокие причины, периодически вынуждавшие самое верховную российскую власть прилагать серьёзные усилия, направленные на качественное изменение социально-политических порядков? С другой стороны, нельзя не видеть, что та же власть (пусть ) неизменно сворачивала ею же начатые реформы, а то и уничтожала их ещё неокрепшие плоды. И вот как раз эта – вряд ли случайная – настойчивость авторитарной власти не позволяет безоговорочно принять положение о её роли в качестве главного инициатора и проводника процессов модернизации, чьи действия в конечном счёте направлены ко благу всех народов России. Несомненная раздвоенность устремлений, непоследовательность и противоречивость реформаторских усилий власти, пожалуй, являются наиболее характерными чертами её политики, а стало быть, вынуждают задаться вопросом и о той цене, в которую она обходилась обществу. Поэтому нужно, наконец, сосредоточить усилия на поиске истоков этой столь странной двойственности, когда правительство сначала пытается выступить в роли «единственного европейца», а затем, вопреки собственным начинаниям, быстро возвращает себе привычный облик «азиатского деспота».

Как уже отмечалось, довольствоваться ссылками на влияние культурно-исторической традиции здесь не приходится. Ведь задача как раз и заключается в том, чтобы уяснить причины сохранности этой традиции. Однако сегодня значительная доля усилий вновь, как и прежде, сосредоточена на том, чтобы доказать: основной причиной неуспеха реформ является их несовместимость с устойчивыми привычками и ожиданиями основной массы населения. В подтверждение обыкновенно подчёркивают, что попытки недальновидных реформаторов хотя бы частично использовать в России приёмы и методы, наработанные в западноевропейской политико-правовой культуре, незамедлительно приводили к повсеместному снижению уровня управляемости и масштабной дезорганизации – дескать, стремление уйти от жёстко централизованного и авторитарно-репрессивного управления главным образом расценивалось как признак слабости власти. Многие события вроде бы подтверждают правильность этого утверждения: отказ от всепроникающего властного контроля над обществом в ряде случаев действительно сопровождался ростом злоупотреблений и преступности. Для противников реформ это становилось неопровержимым свидетельством – вот что происходит, когда в России ослабевают или рвутся цепи государственного принуждения. В итоге общественному мнению предъявлялось желанное обобщение – порядок в России возможен только как навязанный из центра жёсткий полицейско-охранительный порядок. При отсутствии других действенных институтов социального управления авторитарная власть – то единственное средство, которое вообще способно сохранить целостность государства и обеспечить его развитие. Эти доводы по сию пору остаются излюбленным аргументом для всех, кто по тем или иным причинам не приемлет даже мысли об утверждении в России начал демократического самоуправления. В качестве альтернативы разрабатываются и реализуются планы конструирования всяческих «вертикалей», для вящей убедительности сопровождаемые наглядными примерами из истории.

Что ж, спорить не приходится, авторитарное управление действительно прочно вошло в жизнь российского общества. Но констатация фактов не заменяет их объяснения. Как уже было сказано, требуется не просто описание событий, а их исследование, то есть анализ причин и осмысление значения последствий. Здесь немалая роль принадлежит способу постановки задачи. В этой связи стоит обратиться к методологии, реализующей опыт сравнительных исследований динамики сложных систем. Благодаря этим исследованиям обнаружилась одна общая закономерность, вполне применимая и для постижения феномена определённой направленности процессов социального изменения. Выяснилось, что способ композиции элементов, то есть структура системы, обладает свойством в известных пределах влиять на характер её эволюции. Применяя это правило к истории общества, получаем, что структурная композиция определённым образом участвует в формировании определённых «коридоров» возможных для него изменений, как бы замыкая ход событий в границах наибольшей при данных условиях вероятности. Отсюда следует, что если общество сохраняет один и тот же тип организации, а вместе с тем в его истории наблюдается известная повторяемость циклов развития, наиболее достоверным объяснением подобной цикличности будет как раз устойчивость структурной формы. Другим преимуществом такого подхода является то, что он позволяет не просто зафиксировать наличие в культуре общества некоторых стереотипных оценок и моделей социального поведения, а выяснить, каким образом структурная форма общества влияет на его культурную динамику.

С учётом этих общих соображений выделим то, что наиболее значимо для обсуждаемой темы. Каковы бы ни были исторические обстоятельства, сложение которых привело к утверждению в России определённого общественно-политического строя, следует признать, что главной его особенностью стало замыкание подавляющего большинства социальных связей на аппарате центральной власти и её верховном носителе. Благодаря такому положению служебные чины этого аппарата оказываются верховными собственниками и верховными распорядителями всего создаваемого в стране богатства.[2] Следствием такой организации неизбежно становится абсолютный примат государства над обществом. Точности ради заметим, что подобного рода общественные образования возникали ещё в глубокой древности, задолго до появления государства российского и за пределами его исторической территории. В своё время Маркс описал типические черты такого общества, дав ему обобщенное наименование «азиатской формы собственности», она же «азиатская деспотия».

Поскольку в этом варианте социальной структуры государственный аппарат постоянно стремится обеспечить себе монопольное право распоряжаться и вещественными, и человеческими ресурсами, в стране блокируются возможности возникновения каких бы то ни было самодеятельных общественных групп, независимых от носителей верховной власти и ее нижестоящих служащих. Рядовые члены сообщества, не принадлежащие к властвующей элите, располагают самыми скромными средствами выражения своих интересов и легальными инструментами их защиты, в значительной мере оказываясь заложниками проводимой центром политики. С другой стороны, подобное положение властного центра в системе не может не сказаться на формировании его устойчивых приоритетов и наработке стандартных алгоритмов деятельности.

Исходя из этого, можно думать, что очень многое из случившегося в истории России было обусловлено именно такой системой отношений. Столетиями пребывая в полнейшей независимости от общества, российская верховная власть так и не выработала нормативных регуляторов, требующих от её обладателей учитывать последствия своих решений и действий, не говоря уже о том, чтобы за них отвечать. Естественное богатство ресурсами и порабощённое население позволяли выходить из кризисных ситуаций (нередко самой же властью и созданных) привычными методами экстенсивной мобилизации. Руководствуясь главным образом своими ближайшими интересами, правящее сословие на протяжении двух с лишком столетий удерживало большинство народа в крепостном состоянии, а на последней фазе его существования высшая власть вообще легализовала свободную куплю-продажу людей. В этой практике не усматривали ничего необычного, считая крепостное право вполне приемлемым инструментом для обеспечения нужд и самого государства, и низового слоя управления – землевладельцев-помещиков. Нелишне напомнить, что одной из важнейших их функций была фискальная – именно помещики обеспечивали своевременную перекачку в казну большей части результатов труда «тяглого сословия» – крепостных крестьян. Кроме того, до указов Петра I, а затем Петра III и Екатерины II и сами помещики полноправными собственниками своих «имений» не были, земля оставалась государственной. И даже окончательно утвердив в 1762 году «дворянскую вольность», власть обязала земле - и душевладельцев (!) своим имуществом отвечать за поступление крестьянских податей – и так до реформы 1861года.

В силу тех же причин государство рекрутскими наборами и фискальным прессом сдавило крестьянскую общину до такой степени, что у большинства мужиков уже не было ни сил, ни желания решиться разорвать общинные узы и выйти на просторы свободной самодеятельности. Ведь даже и после реформы крестьяне так и не стали собственниками земли, на которой работали, поскольку их наделами распоряжался всё тот же стоявший над ними «мир», община. Так как именно община несла солидарную ответственность за выплату следуемых казне податей, доминирующим принципом внутриобщинных отношений становилась «круговая порука». Это, в свою очередь, не могло не культивировать в крестьянах стремление замкнуться в своих границах, сплотившись перед лицом чуждого внешнего мира.[3]

Понятно, что в таких формах свободный товарообмен был либо совсем невозможен, либо сильно затруднён. Основным способом движения всех ресурсов оставалось централизованное распределение, причём в тех долях, которые государство устанавливало практически по своему усмотрению. А усмотрение это, как нетрудно понять, направлялось интересами, которые только очень легковерные люди способны принять за интересы действительно государственные. Ведь и чиновничий аппарат, и прочие «служилые люди» в этой структуре представляли собой совершенно особую и наделённую особыми же привилегиями касту, каковая, естественно, использовала преимущества своего положения. Тот же отмечает, что, «... в течение всего ХYIII века сохранялась раздача чиновникам населённых государственных земель и удерживалась многовековая традиция брать за услуги с просителей дополнительную плату за услуги, так называемые взятки. <...> В силу традиции и недостаточности жалованья у большинства чиновников вплоть до начала ХХ века отказ чиновника от взяток-подарков казался народу странным и подозрительным». (Курсив мой-В. К.).[4]

Неспособность и нежелание властей заинтересовать людей в осуществлении каких бы то ни было инновационных программ, более того – паническая боязнь любых проявлений свободной активности населения, вылились в основополагающий принцип российской внутренней политики – «Запрещено всё, что не разрешено». В этих условиях преобладающим императивом действий власти неизбежно становилось пресловутое правило – «тащить и не пущать». Со временем действия по этому правилу дошли до степени автоматизма, став едва ли не рефлекторными. Все решения всех проблем просты и привычны. Любые предприятия допускаются только по команде сверху, ничто иное не дозволяется. Самодеятельность пресекается, сопротивление подавляется силой. Альтернативы никогда нет, потому что развращённая безответственностью власть в большинстве случаев её не ищет, да и попросту не способна её увидеть. Зато все издержки и тяготы привычно возлагаются на рядовых членов сообщества. Народ, естественно, отвечал – когда проволочками, а то и прямым саботажем, когда восстанием. Со временем тоже укоренилось, стало привычным – зачем работать, стремится к чему-то, брать на себя ответственность – всё равно всё подомнут под себя, всё отберут. Так что есть все основания полагать, что именно систематический произвол и практически полная безнаказанность чиновного сословия прочно укоренили в народной культуре соответственные ожидания, вроде по сию пору актуального «Закон что дышло...». Существовавшая во всех областях деятельности зависимость от чиновничьего мздоимства, отсутствие надёжно действующего механизма защиты от притеснений и несправедливости – всё это, несомненно, послужило тем основанием, на котором и сложились те «традиции», которые теперь стремятся представить как выражение едва ли не врождённых свойств и качеств россиян.

При всём том в жизни российского общества раз за разом возникали ситуации, когда обстоятельства требовали выхода за рамки привычных форм и образа действий. Благодаря соединённому действию геополитических факторов, обширной территории и численности населения, Россия после реформ Петра I обрела статус великой европейской, а позже и мировой державы. Но такой статус вынуждал правящую элиту прилагать немалые усилия для консолидации ресурсов, потребных для его обеспечения. Вместе с тем, как уже было сказано, в российском обществе не было достаточного количества тех самодеятельных и автономных социальных групп, которые были бы и заинтересованы, и способны самостоятельно инициировать процессы обновления как в хозяйственно-экономической области, так и в сфере гражданско-правовых отношений. Не располагая «встроенными» в структуру общественного организма механизмами перманентно возобновляемой модернизации, Россия периодически сталкивалась с острой нехваткой необходимых резервов. Помимо техники, такой дефицит острее острого сказывался в наиболее важной области – хронически недоставало подготовленных должным образом людей, квалифицированных специалистов, способных к эффективной деятельности по всему спектру всё более сложных социальных ролей. Ближайшим образом все эти нехватки и недостачи проявлялись в сфере военно-технической, и особенно тогда, когда Россия встречала противодействие технически и организационно превосходящего её противника. Как правило, грозным симптомом общественных недугов становились военные поражения и/или массовые внутренние возмущения, вынуждавшие власть увидеть, наконец, неприглядные обстоятельства и осознать их имманентную обусловленность. В тех случаях, когда таким осознанием проникалось достаточное число представителей высшей бюрократии, власть сама начинала реформы. При этом надо подчеркнуть, что за исключением особых случаев – Великой реформы гг. и последствий революции гг. – изменения по преимуществу затрагивали те области, что от века были средоточием главных российских государственных интересов, а именно военно-техническую и военно-организационную. Сосредотачиваясь на решении первоочередных задач по повышению дееспособности этой сферы, власть вместе с тем была вынуждена допустить неизбежные изменения и в других, сопряжённых с нею областях. Но поскольку централизованный бюрократический контроль над использованием основной массы ресурсов как раз и являлся основным источником возникновения проблем и трудностей, начавшиеся преобразования закономерно подводили к требованию изменения такого порядка. Ведь только так можно было надеяться на достижение сколько-нибудь значимых результатов. Тогда рано или поздно возникала ситуация «замкнутого круга» – для реализации желанных целей чиновное сословие должно было поступиться своей монополией на управление всеми сферами жизни, но сохранение этой монополии оставалось его главным приоритетом. Отсюда – практически всегда сопутствующая российским реформам нерешительность и непоследовательность их инициаторов, половинчатый (в лучшем случае) характер достигнутых результатов. И отсюда же – неизменно возникающее при попытках реформирования российских порядков сильнейшее этим попыткам сопротивление. Оно и понятно – преобладающая часть «правящего слоя», извлекавшего из своего положения немалые выгоды, ни за что не хотела поступаться привилегиями и пускала в ход все средства, дабы их сохранить и в дальнейшем. А так как сами реформаторы большей частью принадлежали к этому слою, будучи тесно с ним связаны происхождением, сословными предрассудками, обстоятельствами продвижения по ступеням властной иерархии, и т. п., их политический ресурс довольно быстро оказывался исчерпанным. Немалую роль играло и то, что решающий баланс сил обыкновенно складывался и изменялся внутри очень узкой группы высшей бюрократии – ведь основная масса населения, хотя и была объективно заинтересована в успехе преобразований, большей частью оставалась отчуждённой от их осуществления. Такое отчуждение обуславливалось и отсутствием у людей рычагов непосредственного влияния на власть, и ставшей привычной инертностью – ещё одна примечательная особенность политической культуры значительной части «социальных низов» российского общества. Кстати сказать, весьма вероятно, что проявившийся во второй половине ХIХ в. крайний радикализм противостоявших правительству членов конспиративных кружков и партий также был порождением этой культуры, её, так сказать, побочным детищем. Решившись на ниспровержение деспотической власти, революционеры не могли не ощущать нехватку широкой общественной поддержки и стремились восполнить её недостачу удесятерённой энергией «мгновенного действия». Недаром замечательный писатель Ю. Трифонов в качестве названия для своей книги о народовольцах проницательно выбрал ключевое слово – «Нетерпение».

Как уже отмечалось, реформы середины ХIХ и начала ХХ века проходили по иному сценарию. Тем не менее, и они, хотя и проводились в условиях роста протестных настроений, и даже крупномасштабных бунтов и восстаний, обнаруживали всё те же типические черты, характерные для российских «революций сверху». Решаясь на эти реформы, правящая элита даже под сильнейшим давлением стремилась до последней возможности удержаться в пределах минимальных изменений, заботясь не столько о последовательной реализации необходимых преобразований, сколько о сохранении большей части своих привилегий.[5] А как только кризис миновал острую фазу, высшая бюрократия всячески пыталась отыграть потерянные позиции, или, во всяком случае, не допустить такого развития событий, которое могло поставить под вопрос прочность желанного для неё порядка. Усилия эти, как известно, завершились более чем плачевно – катастрофа мировой войны породила в ослабевшей и дурно управляемой России катастрофу большевистской революции.

Последовавшие затем события могут послужить дополнительным подтверждением высказанных выше соображений о влиянии структурной организации на исторические судьбы общества. В дискуссии по проблемам новейшей российской истории как-то прозвучало в высшей степени примечательное соображение о том, что благодаря особенностям социальной организации у нас не только никогда не было, но и вообще не может быть ни «левых», ни «правых», а возможны только «верхние» и «нижние». Во имя изживания привычных иллюзий стоит этот довод подкрепить, сказав, что так называемая «социалистическая революция» 1917 г., хотя и случилась на волне массового народного движения, в итоге ничего в типовой организации российского общества так и не изменила. Логика здесь следующая – проведённая большевиками последовательная ликвидация института частной собственности не только реанимировала поколебленную было реформами 60-х годов ХIХ в. верховную собственность государства и централизованное распределение, но и многократно ужесточила практику управления. В результате вопреки собственным благим намерениям вчерашние революционеры попросту заменили собой прежнюю бюрократию. Под маской «пролетарской партии» номенклатура стала тем, чем только и могла стать в этих условиях, то есть новой модификацией «верхних». Понятно, что подлинная их идеология соответствовала этому положению вещей; таковой она остаётся и по сию пору – «левизны» там не может быть по определению.

В свете такого подхода становится понятным и то, почему современной России остро необходимы реформы, и то, в каком направлении их следует проводить. Сколько ни повторяй, что «у России своя история», никуда не деться от того факта, что в истории этой с избытком наличествуют потери и упущения, а самое главное – многочисленные и притом необязательные, неоправданные людские трагедии и жертвы. И все это обусловлено не климатом и не географией, а никуда не годным управлением делами общества, организованным на началах гиперцентрализации. Этот способ управления плох еще тем, что большей частью приводит во власть людей, угодливых «по начальству», но в делах некомпетентных и потому неспособных эффективно распорядиться богатейшими ресурсами, которые дало нам счастливое стечение исторических обстоятельств. Экономисты ведь давно установили существующую здесь прямую зависимость: значительное изобилие ресурсов позволяет практиковать их также обильное, но без точно рассчитанной отдачи потребление. А так как в «контурах обратной связи» при этом не возникает достаточно интенсивных предупреждающих сигналов, ориентирующих на желательность скорейшего изменения образа действий, хозяйственная практика сохраняет затратно-экстенсивный характер. И здесь один из самых сильных резонов в пользу реформ: ресурсы стремительно иссякают.

Всё сказанное позволяет утверждать – основная причина сохранения дурного управления – не во «врожденных пороках» народа или таковых же недостатках правящей элиты, а в исторически закрепившейся системе отношений между ними. Отсюда дилемма: либо из почтения к истории сохранять недееспособную организацию, либо попытаться все-таки ее трансформировать. При этом соображения того типа, что реформы России навязывают некие «агенты чужих влияний», руководствуясь одним лишь желанием «слепого подражания Западу», никак нельзя признать состоятельными. Доводы эти, правду сказать, настолько обветшали, что и оспаривать их как-то неудобно, особенно когда для «доказательства» прибегают к очевидным передержкам – вроде уже полтора столетия повторяемых заклинаний о «темных временах» и непреодолимом кризисе аморальной «Западной цивилизации». При всех своих недостатках утвердившаяся там форма общества все же позволила избавиться от того дикого полицейского произвола и бесчеловечного пренебрежения судьбами собственных граждан, которые хорошо знакомы жителям России – и в её прошлом, и, увы, в настоящем.

Рассмотрение проблемы особенностей российских реформ не будет полным без обращения к событиям последних десятилетий. Начавшиеся в 1991 году революционные изменения, как и всякий процесс радикального преобразования общества, не только обнажили массу проблем, до того остававшихся скрытыми от глаз значительной части граждан, но и породили множество неизбежных новых трудностей. Закономерной реакцией значительной части общества стало разочарование в реформах. Эти настроения нашли своеобразное отражение в словах, относительно недавно произнесённых Президентом страны. «Мы слабы, а слабых бьют» – такова суть его диагноза и, по всей видимости, отправной пункт программы преобразований, долженствующих привести к изживанию слабости. Думается, однако, что одной лишь констатации этого печального обстоятельства недостаточно – хорошо бы ещё поразмыслить над истоками и причинами того, что в действительности (а не в изображении «ура-патриотов») привело Россию в такое состояние. Возможно, в этом случае средства, пригодные для лечения и вправду многочисленных и очень опасных болезней нашего общества, можно было бы, по старому присловью, поискать не там, где светло, а там, где потеряли. Но для этого нужно вырабатывать культуру мышления, позволяющего видеть события и процессы в их реальной обусловленности, не прячась от признания неприятных истин и не пытаясь найти виноватых на стороне, прежде всего – за пределами чиновничье-бюрократической «вертикали власти». Ведь нельзя не видеть, что структура современного российского общества за последние двадцать лет не претерпела сколько-нибудь существенных изменений. Её образующим принципом, как и прежде, остается распределение всех видов ресурсов, сообразное реальной иерархии власти, то есть иерархии чиновничьего аппарата. Выше уже было много сказано о том, что такая модель распределения неизбежно рождает и поддерживает повсеместную практику властного произвола. Поскольку чиновная иерархия более всего заинтересована в сохранении этого положения вещей, постольку получают объяснение чётко обозначившиеся векторы политики действующей администрации. Нарастающие ограничения гражданских прав, фактический отказ от принципа разделения властей (особенно посягательства на самостоятельность судебной власти, чья независимость опять де-факто сведена к фикции), стремление к установлению идеологического единообразия, давление на СМИ, включая прямую цензуру – всё это направлено к тому, чтобы всеми средствами препятствовать становлению у нас независимого гражданского общества, способного поставить под контроль действия властвующей бюрократии. А мнимо независимым «частным лицам», допущенным властями к управлению долями богатства, вменяется в обязанность обеспечение финансовой поддержки этого курса.

Вместе с тем, при всей сложности задачи создания антикризисной программы, можно считать неоспоримо доказанным, что власть, сосредоточенная в руках очередного «общенародного вождя» и им назначенной и лишь ему подотчётной «вертикали», никак не может стать эффективным средством её реализации. Даже если мы предположим, что «вождь» преисполнен искренних намерений отдать все свои силы обеспечению интересов народа, он и в этом случае неизбежно зависим от тех, кто обеспечивает его информацией, транслирует принятые им решения вниз по вертикали власти и контролирует их исполнение. Стало быть, придётся дополнительно предположить, что лидера всякий раз достаточно полно информируют о множестве разнообразных проблем, а он, со своей стороны, настолько гениален, что способен всю массу информации детально осмыслить и принять все требуемые по сути каждого дела решения. Мало того, управление по этой модели может быть эффективно только в том случае, если подавляющее большинство низовых исполнителей добросовестно и компетентно действует во имя реализации принятых «наверху» решений, притом не извлекая для себя никакой побочной выгоды. Не нужно быть глубоким специалистом в области теории управления, чтобы увидеть, что такая картина – полнейшая утопия. Пирамидальная организация никому не подконтрольной власти способна ещё худо-бедно послужить насыщению эгоистических интересов правящей бюрократии, но она без преувеличения смертельно опасна для прочих граждан. Эффективность управления в этой системе всегда оказывалась сильно зависимой от разного рода случайностей, и более всего – от устремлений верховного правителя. Поэтому ничем и никем не ограниченная «вертикаль» и в более простых условиях была неспособна надёжно обеспечить удовлетворение объективных нужд людей, ведь она «запрограммирована» на ожидание приказов, исходящих с самого верха. В современном же сверхсложном обществе реанимация такой структуры заведомо приведёт к увеличению издержек и прямой растрате ресурсов, а в итоге – к потере темпа развития и окончательной утрате Россией конкурентоспособности на мировой арене.

Отсюда ясно, что преодоление устойчиво возобновляемых в российском обществе социальных патологий может быть найдено лишь на путях структурной его трансформации, суть которой – избавление людей от бесконтрольного всевластия чиновничьего аппарата. Непременным условием этого является изъятие из числа полномочий государства права тотального контроля над самодеятельностью людей и принадлежащими им материальными средствами. В этой связи никак нельзя принять идею «левого поворота», подразумевающую возрождение государственного патернализма как основного средства разрешения кризиса. Двигаться в этом направлении – значит сохранить за чиновниками монопольное право заниматься делами социального обеспечения. Лозунг «справедливого перераспределения нефтегазовой ренты в интересах народа», для чего следует назначить во власть людей совестливых и ответственных – это лозунг столь же популярный, сколь и неосуществимый. Беда в том, что такая маниловщина более всего способствует номенклатурной братии в дальнейшей эксплуатации выгодных ей патерналистских настроений. Обитатели «властной вертикали» пообещают не то что «вернуть разворованное», но и Луну с неба достать, только бы народ сохранил иллюзии насчёт их готовности костьми лечь за его интересы. Трудно отрицать, что прожекты такого рода идут навстречу массовым ожиданиям, ибо у нас во множестве сохраняются граждане, всерьёз полагающие, что без прямого вмешательства президента местные власти для них и пальцем не пошевелят. Однако накопленный десятилетиями обширный и разнообразный опыт решения социальных проблем подтверждает, что государственное перераспределение доходов – далеко не единственный и не самый эффективный способ поддержки населения. Как раз для условий России куда более перспективной представляется иная стратегия. Экономическая политика должна быть направлена на преодоление дисбалансов, накопившихся в народном хозяйстве за годы жёстко централизованного управления. Столь же важной является скорейшая технологическая модернизация множества устаревших производственных мощностей. Реализация этих стратегических целей действительно позволит, наконец, выйти на решение одной из самых больных проблем национальной экономики – проблемы неравенства доходов. Но это решение никогда не будет достигнуто простым изъятием прибыли с целью последующего дележа. Стабильно высокий уровень жизни обретается исключительно на путях создания критической массы рентабельных и конкурентоспособных предприятий, а также обеспечивающей их нужды инфраструктуры. В современной России первейшим условием этого являются действенные правовые гарантии от бюрократической опеки и вмешательства в дела предпринимателей. Обеспечение таких гарантий и должно стать главной заботой новой элиты – буде ей удастся прийти к кормилу государственного управления.

Последнее время всё чаще можно встретить рассуждения в том духе, что главной причиной всех наших бед является повсеместный упадок нравов и небрежение истинными ценностями. Поэтому программа выхода из полосы кризисного развития должна главным образом опираться на отеческую традицию, призывая людей оставить эгоистические устремления и сосредоточиться на нравственном самосовершенствовании. Радикальная же реформа системы отношений власти и собственности не только не нужна России, но и вредна, и опасна. При всей своей внешней привлекательности, эти упования выглядят совершенно утопическими – трудно вообразить себе нравственно совершенного бюрократа, особенно если он сохраняет неограниченные полномочия. Скепсис на сей счет подтверждается опытом – взять хотя бы попытку «собеседуя» вразумить Александра III. Кроме того, в нашей истории не раз наблюдались периоды, когда призывы вернуться к исконным ценностям и охранить Россию от «пагубных влияний корыстолюбивого Запада» воплощались в жестко проводимой внутренней политике. Ничего, кроме нарастания изоляции, эти усилия не приносили – пороки же всевластного чиновничества, равно как и его недееспособность, по-прежнему цвели пышным цветом, а то и усугублялись. Так что, если мы не хотим, чтобы в России опять возобладала псевдопатриотическая идеология, всегда построенная на смешении Отечества и «высокопревосходительства», стоит задуматься, куда могут нас привести призывы осуществить, наконец, «спасительный духовный поворот», и не окажется ли это «спасение» сродни тем, что уже не раз наблюдались в нашей истории.

[1] См. «От Петра I до Павла I», М. 2001; «Социальная история России», СПб., 2003, а также материалы дискуссии по этой книге: «История России: quo vadis?» //«Одиссей»-2004, М.,«Наука», сс.378-421.

[2] Подробнее об этом см. «Образование великорусского государства». М., 1998; «Витязь на распутье». М.,1991; «Власть и собственность в средневековой России». М.,1985.

[3] См. Ук. соч., т.1, сс. 429-486, особенно сс.439-443.

[4] Там же, т.2, с.164-165.

[5] См. ««Революция сверху» в России», М., 1989; и судьбы реформ в России. М.,1991; «Россия в ХIХ веке». М., 1999.