Обзор нарушений прав заключенных, допущенных Российской Федерацией (стр. 2 )

По поводу ненадлежащего оказания медицинской помощи заключенному в следственном изоляторе ЕСПЧ высказался и в деле Худобин против России. Напомним, что Виктор Васильевич Худобин, 1979 г. р., с 30 октября 1998 года по 11 ноября 1999 года в качестве заключённого под стражу обвиняемого в совершении преступления содержался в следственном изоляторе ИЗ-48/1 в Москве. На момент заключения под стражу заявитель страдал такими хроническими заболеваниями, как эпилепсия, панкреатит, вирусный гепатит Б и С, а также различными психическими расстройствами. Также у заявителя имелась наркотическая зависимость. Кроме того, во время обследовании заявителя при поступлении в ИЗ-48/1 у заявителя выявили ВИЧ-инфекцию. Исходя из этого, ЕСПЧ установил, что на момент заключения под стражу заявитель страдал рядом хронических заболеваний, некоторые из которых представляли угрозу жизни и поэтому требовали постоянного медицинского наблюдения и лечения, о чем властям было известно[83].

Также ЕСПЧ подчеркнул, что в период содержания под стражей состояния здоровья заявителя ухудшилось: у него случилось, по меньшей мере, два приступа эпилепсии, а также он переболел корью, бронхитом и пневмонией[84]. Кроме того, ЕСПЧ установил, что отцу заявителя в проведении независимого медицинского обследования заявителя администрацией ИЗ-48/1 отказывалось[85].

Учитывая то, что российские власти не представили ЕСПЧ каких-либо документов, в которых бы указывалось, когда, кем и какая конкретно медицинская помощь оказывалась заявителю в период его заключения в ИЗ-48/1, в частности, получал ли заявитель лекарства, которые ему были прописаны гражданскими врачами, ЕСПЧ решил установить обстоятельства оказания медицинской помощи заявителю в ИЗ-48/1 на основе его пояснений[86].

В частности, ЕСПЧ счел доказанным, что в апреле и июле 1999 года у заявителя случились приступы эпилепсии, по поводу которых он не получил квалифицированной медицинской помощи. В частности, в связи с приступом эпилепсии, случившимся в апреле 1999 года, медицинская помощь была оказана заявителю следующим путем: фельдшер ИЗ-48/1 передал шприц с лекарством сокамерникам заявителя, которые самостоятельно сделали заявителю укол, остановивший приступ[87].

ЕСПЧ также указал, что во время содержания заявителя под стражей власти не наблюдали за его хроническими заболеваниями и не оказывали соответствующую медицинскую помощь, что ухудшило состояние здоровья заявителя и увеличило вероятность появления новых заболеваний, а именно хронической пневмонии. Кроме того, однажды, когда у заявителя поднялась высокая температура, его поместили в медицинскую часть ИЗ-48/1 вместе с лицами, у которых были гнойные заболевания[88]. ЕСПЧ подчеркнул, что в июле 1999 года заявитель заболел бронхопневмонией, но не получал медицинской помощи в течение первых 10 дней болезни[89].

Решая вопрос о том, могут ли указанные выше факты неоказания либо ненадлежащего оказания медицинской помощи рассматриваться в качестве бесчеловечного или унижающего человеческое достоинство обращения, запрещённого Статьей 3 Конвенции, ЕСПЧ отметил, что в период содержания под стражей, даже находясь в медицинской части, заявитель явно испытывал физические страдания в связи с имевшимися у него заболеваниями[90].

Что касается нравственных страданий, то, по мнению ЕСПЧ, заявитель должен был знать, что в любой момент состояние его здоровья могло стать критическим, угрожая самыми серьезными последствиями, и что при этом квалифицированная медицинская помощь была ему недоступна. Более того, заявитель был ВИЧ-инфицированным и страдал серьезными психическими отклонениями, что увеличивало риски, связанные с любыми заболеваниями, которыми он страдал в период заключения, и усиливало его опасения. ЕСПЧ пришел к выводу, что отсутствие квалифицированной и своевременной медицинской помощи в совокупности с отказом властей разрешить независимое медицинское обследование заявителя создавало у него сильное чувство незащищённости, которое в сочетании с физическими страданиями представляло собой унижающее человеческое достоинство обращение по смыслу Статьи 3 Конвенции[91].

Как следует из дела Алехин против России, заявитель – Александр Александрович Алехин – страдал от хронической гипертензии и ишемической болезни сердца. 29 декабря 2006 года у него случился инсульт. 14 февраля 2006 года заявитель был помещен в следственный изолятор № 3 г. Санкт-Петербурга. 16 августа 2006 года заявитель пожаловался на боли в сердце и был переведен в больницу им. доктора Главного Управления ФСИН России по Санкт-Петербургу и ленинградской области (далее – больница). В больнице заявитель сдал различные анализы (анализы мочи и крови, ангиография, УЗИ и пр.), ему был поставлен диагноа – гипертензия и ишемическая болезнь сердца, а также было предписано лечение. 24 августа 2006 года заявитель вернулся в изолятор. ЕСПЧ, не установив факта ненадлежащего оказания заявителю медицинской помощи, всё же осудил то обстоятельство, что томография головного мозга, рекомендованная заявителю врачом в декабре 2007 года, так и не были сделаны по той причине, что больница им. Гааза не обладала необходимым оборудованием[92].

Как следует из дела Алексанян против России, Василий Георгиевич Алексанян, 1971 г. р., с 6 апреля 2006 года до вынесения постановления ЕСПЧ (22 декабря 2008 года) содержался в Московском следственном изоляторе ИЗ-99/1. Заявитель страдал от ряда заболеваний – в том числе от СПИДа и рака. Также у заявителя были проблемы со зрением. При рассмотрении дела, ЕСПЧ осудил то обстоятельство, что медицинская документация, касающаяся состояния здоровья заявителя и его лечения, велась властями ненадлежащим образом[93].

Оценивая адекватность медицинской помощи заявителю, ЕСПЧ учел, что у него были серьезные проблемы со здоровьем[94], и отметил, что терапия, прописанная заявителю врачами в ноябре 2006 года, стала осуществляться лишь в июне 2007 года[95]. Кроме того, ЕСПЧ осудил то обстоятельство, что медицинская документация, касающаяся здоровья заявителя и его лечения, велась властями ненадлежащим образом.

ЕСПЧ не счел, что отсутствие в аптеке изолятора лекарств, необходимых заявителю, явилось нарушением Статьи 3 Конвенции[96]. Однако ЕСПЧ счел нужным рассмотреть вопрос о том, были ли власти обязаны перевести заявителя из изолятора в специализированную клинику, или нет[97]. ЕСПЧ отметил, что врачебные заключения указывали на необходимость госпитализации. Суд также обратил внимание на то, что в заключении здоровье заявителя существенно ухудшилось[98].

С учетом этих факторов ЕСПЧ установил, что состояние заявителя требовало его лечения в специализированной клинике, а госпиталь в изоляторе не соответствовал этому требованию[99]. Также ЕСПЧ счел, что при переводе в гражданский госпиталь у властей не возникло бы особых проблем для предотвращения побега заявителя [100]. Исходя из этого, ЕСПЧ пришел к выводу, что власти нарушили Статью 3 Конвенции[101]. Интересно отметить, что в качестве компенсации ЕСПЧ потребовал от властей незамедлительного перевода заявителя в специализированное медицинское учреждение[102].

б) Негативное влияние плохих условий содержания, которое привело к возникновению болезни у заявителя (чесотка, грибки, гепатиты и пр.), которая была вылечена:

Как правило, ЕСПЧ не признает отдельным нарушением факт болезни, которую заключенный перенес в заключении и в связи с которой получил надлежащую медицинскую помощь. При этом, Суд считает болезнь фактором, усугубляющим страдания заключенного от ненадлежащих условий содержания под стражей. Другими словами, ЕСПЧ рассматривает состояние болезни как «индивидуальную особенность жертвы», наличие которой в указывает на страдания заявителя, а значит – служит дополнительным основанием для признания плохих условий содержания жестоким и унижающем обращением. Кроме того, возникновение у заявителя болезни в связи с условиями его содержания (например – появление чесотки, грибков, гепатита по причине неадекватных санитарно-гигиенических суловий), ЕСПЧ может рассматривать как подтверждение того, что условия содержания были плохими, и человек действительно страдал от них.

Так, в деле Калашников против России ЕСПЧ указал, что в период заключения у заявителя в разное время возникали различные кожные заболевания (микоз, грибковые инфекционные заболевания). Хотя заявитель получал лечение от этих заболеваний, ЕСПЧ отметил, что «их повторное появление свидетельствует о том, что крайне убогие условия содержания в камере оставались неизменными»[103].

В деле Игорь Иванов против России ЕСПЧ отметил, что в период содержания под стражей у заявителя было диагностировано серьёзное кожное заболевание, которым он заразился, скорее всего, в тот же период. По мнению ЕСПЧ, сам по себе этот факт не повлек нарушения Статьи 3 Конвенции, так как заявителю была оказана медицинская помощь, и он восстановил свое здоровье. Тем не менее, ЕСПЧ счел, что болезнь заявителя явилась отягчающим фактором при оценке условий содержания заявителя под стражей в целом[104]. К схожим выводам ЕСПЧ пришел в деле Белашев против России[105]. Рассматривая дело Матюш против России, ЕСПЧ счел, что возникшая у заявителя болезнь дыхательных путей явилась отягчающим фактором при оценке условий содержания под стражей[106]. В деле Новосёлов против России ЕСПЧ в качестве фактора, усилившего страдания заявителя от переполненности камер, указал то, что в период заключения у заявителя возникло такое заболевание как дерматит[107].

В деле Бенедиктов против России ЕСПЧ отметил, что в период содержания под стражей у заявителя был выявлен гепатит, которым он заразился, скорее всего, в тот же период. По мнению ЕСПЧ, сам по себе этот факт не повлек нарушения Статьи 3 Конвенции, так как заявителю была оказана медицинская помощь, и он восстановил свое здоровье. Тем не менее, ЕСПЧ счел, что болезнь заявителя явилась отягчающим фактором при оценке условий содержания заявителя под стражей в целом[108].

в) Соответствие условий содержания потребностям больных, страдающих от заболеваний, приобретенных до ареста:

Для некоторых больных условия содержания под стражей могут вызывать ухудшение состояния здоровья. Например, человек, которому в связи с сердечнососудистыми заболеваниями или астмой особенно важен нормальный сон и свежий воздух, будет особенно плохо переносить содержание в шумном или душном помещении. Администрация учреждений и контролирующие инстанции должны обращать внимание на состояние здоровья таких заключенных как на показатель адекватности условий содержания. Администрация учреждений должна адаптировать условия содержания к нуждам таких заключенных.

Например, в период с 16 мая по 1 августа 2000 года Владимир Модестович Лабзов, 1956 г. р., содержался под стражей в следственном изоляторе ИЗ-21/2 в г. Цивильске. В апреле 2000 года заявитель перенес инфаркт. В связи с этим ЕСПЧ отметил, что заявителю требовалось усиленное лечение. По мнению ЕСПЧ, заключение больного заявителя под стражу само по себе не повлекло нарушения Статьи 3 Конвенции. Однако болезнь стала фактором, усугубившим страдания заявителя от переполненности и плохой вентиляции камер, в которых он содержался[109].

В деле Александр Макаров против России ЕСПЧ отметил, что в период содержания под стражей у заявителя был выявлен ряд серьезных заболеваний. ЕСПЧ счел, что болезни заявителя усилили страдания заявителя от переполненности камеры[110]. Кроме того, ЕСПЧ осудил отсутствие у заявителя спального места, подходящего для него в связи с имевшейся болезнью (ишемическая болезнь сердца)[111].

В деле Трепашкин против России, оценивая совокупный эффект данных условий содержания, ЕСПЧ учел, что заявитель в тот же период времени страдал бронхиальной астмой средней степени тяжести, которая усугубляла страдания от переполненности камеры и невозможности выйти на свежий воздух[112].

г) Содержание здорового человека в одной камере с больными людьми:

Речь идет о совместном содержании в условиях переполненности здоровых лиц и лиц, больных контагиозными заболеваниями (туберкулез, сифилис).

Так, в деле Калашников против России ЕСПЧ отметил, что заявитель содержался с лицами, страдавшими от сифилиса и туберкулеза[113]. Данное обстоятельство явилось одним из факторов, совокупность которых привела к установлению ЕСПЧ факта бесчеловечного обращения с заявителем[114].

1.7. Уважение семейной жизни и корреспонденции лиц, содержащихся в следственных изоляторах

ЕСПЧ высказался по вопросам возможности контакта с родственниками в экстренных ситуациях, свиданий и переписке заключенных с родственниками, а также по проблемам цензуры коммуникации с адвокатами.

а) Доступность контакта с родственниками в экстренных ситуациях (длительность, язык коммуникации):

В деле Линд против России заявитель[115] пожаловался в ЕСПЧ на то, что российские власти не дали ему проститься с умирающим отцом, с которым заявитель поддерживал довольно близкие отношения. Так, власти отказались отпустить заявителя из-под стражи на несколько дней с тем, чтобы повидаться с отцом в Голландии либо присутствовать на траурной церемонии. Разговор же с отцом по телефону был предоставлен лишь на 1 минуту. При этом разговор разрешено было вести только на русском языке, хотя отец заявителя, голландец по происхождению, плохо понимал русский язык.

Исходя из собственной практики по схожим делам, ЕСПЧ указал, что обращение в виде отказа в освобождении лица из-под стражи в целях посещения умирающего родственника представляет собой вмешательство в сферу права на уважение частной и семейной жизни[116]. ЕСПЧ признал, что отказ российских властей освободить заявителя из-под стражи в целях посещения умирающего отца в Голландии был основан на законе, учитывая положения части 1 статьи 108 Уголовно-процессуального кодекса РФ, а также имел предусмотренные пунктом 2 Статьи 8 Конвенции правомерные цели – обеспечение общественной безопасности, предотвращение беспорядков и преступлений[117]. Кроме того, ЕСПЧ счел, что подобный отказ был «необходим в демократическом обществе», то есть пропорционален указанным правомерным целям[118].

Вместе с тем, ЕСПЧ подчеркнул, что уважение семейной жизни заявителя, коль скоро ему было отказано в освобождении, требовало, чтобы ему была предоставлена альтернативная возможность попрощаться со своим умирающим отцом. В этой связи ЕСПЧ отметил, что заявителю было разрешено разговаривать со своим отцом по телефону только на русском языке. Разговор длился всего минуту и был прерван администрацией ИЗ-77/2. Государство-ответчик не предоставило ЕСПЧ каких-либо объяснений по поводу причин прерывания разговора. Каких-либо других возможностей связаться со своим отцом заявителю предоставлено не было. Учитывая это, ЕСПЧ счел, что 1 минута разговора на языке, который отец заявителя плохо понимал, не позволила заявителю должным образом проститься с умирающим родственником[119]. По этой причине ЕСПЧ пришел к выводу, что российские власти не обеспечили уважение к семейной жизни заявителя, как того требует Статья 8 Конвенции[120].

б) Свидания с родственниками (порядок выдачи разрешений и связанная с этим частота свиданий, условия проведения свиданий, ограничивающие степень физического и эмоционального контакта заключенного с членами семьи, язык общения):

В деле Власов против России заявитель[121], ссылаясь на Статью 8 Конвенции, обжаловал в ЕСПЧ ограничения, связанные с встречами с членами семьи.

ЕСПЧ отметил, что запрет следователя на свидания Власова с членами семьи в течение семнадцати месяцев представляет собой вмешательство в право заявителя на уважение семейной жизни[122]. ЕСПЧ признал, что это вмешательство осуществлялось на основании статьи 18 Закона РФ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» и Правил внутреннего распорядка следственных изоляторов, которые предоставляли следователю право разрешать до двух свиданий с родственниками в месяц[123].

Однако, по логике ЕСПЧ, выражение «в соответствии с законом», содержащееся в Статье 8 Конвенции (параграф 2), означает не только то, что оспариваемые меры должны основываться на национальном законе, но оно относится также и к качественным характеристикам этого закона. Этот закон должен быть достаточно ясным в своих выражениях, чтобы человек получал адекватное представление о том, при каких обстоятельствах и условиях власти получают право прибегнуть к ограничениям прав и свобод. Кроме того, национальный закон должен предусматривать меры правовой защиты против произвольного вмешательства публичных властей в права, гарантируемые Конвенцией. Наделение правоприменительного органа неограниченной свободой усмотрения при решении вопросов, затрагивающих фундаментальные права человека, противоречит принципу верховенства права. Соответственно, чтобы человек имел адекватную защиту против произвольного вмешательства, закон должен достаточно чётко определять пределы дискреционных полномочий, которыми наделяются компетентные власти, и порядок их реализации, учитывая, что они должны быть направлены на достижение правомерной цели[124].

Между тем, как указал ЕСПЧ, Закон РФ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» и Правила внутреннего распорядка следственных изоляторов не соответствуют требованиям правовой определённости. Они наделяют следователя неограниченной свободой усмотрения при решении вопроса о предоставлении свидания заключённому, не определяя обстоятельства, при которых свидание с членами семьи может быть запрещено. Оспариваемые законодательные акты не идут дальше указания на возможность запрета свидания с членами семьи и ничего не говорят о продолжительности и основаниях применения данной меры. Ничего не говорится о возможности обжалования отказа в свидании и компетенции суда при рассмотрении таких жалоб. По этой причине ЕСПЧ сделал вывод, что российское законодательство, регулирующее свидания заключённых с членами их семей, не определяло с разумной ясностью пределы и порядок реализации соответствующих дискреционных полномочий, которыми наделялись публичные власти. Поэтому уровень защиты заявителя не соответствовал тому минимуму, который должен обеспечиваться гражданам в демократическом обществе в соответствии с принципом верховенства права.[125]

На этом основании ЕСПЧ заключил, что вмешательство российских властей в право заявителя на уважение семейной жизни осуществлялось не «в соответствии с законом»[126]. Поэтому ЕСПЧ постановил, что имевшее место ограничение права заявителя на свидания с членами семьи привело к нарушению Статьи 8 Конвенции.

В деле Моисеев против России ЕСПЧ установил, что в некоторые периоды содержания под стражей заявителя ему вообще не разрешались свидания с родственниками. В другие периоды свидания ограничивались двумя часовыми встречами в месяц. Причем во время встреч он всегда был отделен от родственников решеткой и стеклянной перегородкой. ЕСПЧ рассмотрел каждую из этих ситуаций по отдельности. В обоих случаях ЕСПЧ счел, что эти ограничения являются вмешательством в право заявителя на уважение его семейной жизни[127].

Так, ЕСПЧ установил, что заявителю вообще не разрешались свидания с родственниками с июля 1998 года по апрель 1999 года, с марта по сентябрь 2000 года, а также с декабря 2001 года по январь 2002 года[128]. К этой ситуации ЕСПЧ применил тот же подход, что был использован в вышеописанном деле Власова. Суд указал на неопределенность положений Закона «О содержании под стражей», на основании которого заявителю отказывалось в свиданиях. Следовательно, по мнению ЕСПЧ, имело место нарушение статьи 8 в связи с запретом заявителю на свидания с родственниками в указанные периоды содержания его под стражей[129].

Кроме того, ЕСПЧ установил, что в остальной период содержания заявителя под стражей ему разрешалось иметь не более двух коротких свиданий в месяц[130]. ЕСПЧ признал, что данное ограничение преследовало законную цель защиты национальной безопасности и предотвращения беспорядков и преступлений[131]. После этого Суд приступил к проверке того, являлось ли такое ограничение допустимым в демократическом обществе. ЕСПЧ с озабоченностью отметил, что Закон «О содержании под стражей» ограничил максимальное количество свиданий с родственниками двумя в месяц для всех заключенных. При этом закон не был гибок и не давал возможности определять, действительно ли они нужны в каждом конкретном случае[132]. ЕСПЧ не усмотрел необходимости для таких строгих ограничений на периодичность и продолжительность свиданий в отношении заявителя и его родственников. В этой связи ЕСПЧ отметил, что жена заявителя не была ни свидетелем, ни обвиняемой по его уголовному делу, что исключало риск сговора или другое препятствование сбору доказательств[133]. То же самое ЕСПЧ отметил и о дочери заявителя, которая в то время была еще несовершеннолетней. Кроме того, по мнению ЕСПЧ, соображения безопасности, относящиеся к криминальным семейным связям, со всей очевидностью отсутствовали в данном деле. Учитывая эти обстоятельства, а также тот факт, что ограничения на свидания заявителя с родственниками применялись в течение длительного периода времени, ЕСПЧ пришел к выводу, что эти ограничения выходили за пределы того, что необходимо в демократическом обществе для «предотвращения беспорядков и преступлений». Поэтому ЕСПЧ счел, что примененная мера не была пропорциональна цели, которой власти стремились достичь[134].

Следовательно, по мнению ЕСПЧ, имело место нарушение Статьи 8 Конвенции в связи с ограничениями на периодичность и продолжительность свиданий с родственниками[135].

Кроме того, в деле Моисеев против России ЕСПЧ высказался по поводу условий свиданий заявителя с близкими. Во время свиданий заявитель был отгорожен от членов семьи стеклянной перегородкой. . ЕСПЧ отметил, что власти не сослались ни на один нормативный акт как на основание для установки стеклянной перегородки в кабинке для свиданий заключенных с посетителями. Положение, которое можно считать позволяющим это, можно найти в Правилах внутреннего распорядка следственных изоляторов Министерства юстиции (параграф 147, приказ № 000 от 01.01.01 года). Однако, как установил ЕСПЧ, это положение не было применимо в деле заявителя: изолятор «Лефортово», в котором содержался заявитель, в то время следственный был вне юрисдикции Министерства юстиции, а принадлежал Федеральной службе безопасности. Хотя сопоставимое положение могло содержаться и в правилах для следственных изоляторов, находящихся под юрисдикцией Федеральной службы безопасности, такие правила, если они были приняты в соответствии с требованием статьи 16 Закона «О содержании под стражей», никогда не были опубликованы или доведены до сведения общественности другим способом. Поэтому ЕСПЧ пришел к выводу, что обсуждаемая мера не была «предписана законом»[136].

Кроме того, ЕСПЧ отметил, что в случае с заявителем не было соображений безопасности, оправдывающих применение подобных ограничений. Помимо этого, Суд отметил, что заявителю запрещался физический контакт с посетителями на протяжении всего срока содержания под стражей, т. е. более трех с половиной лет. ЕСПЧ счел, что при отсутствии какой-либо оправданной необходимости для таких серьезных ограничений рассматриваемая мера не соответствовала требованиям параграфа 2 Статьи 8 Конвенции. Следовательно, по мнению ЕСПЧ, имело место нарушение Статьи 8 Конвенции в связи с физическим отделением заявителя от родственников стеклянной перегородкой[137].

в) Передача юридических документов и проблема цензуры коммуникации с адвокатами (изъятие и непередача документов, самостоятельная оценка следователями или администрацией учреждения необходимости совершения заключенными тех или иных юридических действий):

В деле Власов против России, рассматривая ситуацию с нарушением права заявителя на уважение корреспонденции, ЕСПЧ указал следующее. 21 декабря 1999 года начальник специального отдела ИЗ-99/1 отказал в направлении жалобы заявителя в Басманный районный суд г. Москвы на том основании, что она была бесперспективна. Однако, как установил ЕСПЧ, в российском законодательстве не содержится норм, которые бы наделяли указанное должностное лицо полномочием оценивать перспективность адресуемых суду жалоб. ЕСПЧ пришел к выводу, что отказ заявителю в направлении его жалобы, вопреки требованиям Статьи 8 Конвенции, не имел законных оснований[138].

Кроме того, в том же деле ЕСПЧ установил, что марте 2000 года заявитель подписал доверенности, уполномочивающие его адвоката на совершение ряда действий от имени и в интересах заявителя. Эти доверенности были изъяты следователем на том основании, что предоставлявшиеся ими полномочия были шире, чем полномочия необходимые для совершения гражданско-правовых сделок. Отказывая в передаче указанных документов адвокату заявителя, следователь сослалась на статью 17 Закона РФ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» и параграф 12.11 Правил внутреннего распорядка следственных изоляторов. Российские суды, рассматривавшие жалобы заявителя, также сослались на эти же положения российского законодательства[139].

Изучив упомянутые выше положения российского законодательства, ЕСПЧ не нашел в них запрета на выдачу заключенным доверенности, уполномочивающей представителя на совершение действий, которые отличаются от действий по совершению гражданско-правовых сделок. Толкование упомянутых законоположений, данное Министерством внутренних дел РФ и подтвержденное в последующем районным судом и представителем государства-ответчика в ходе рассмотрения данного дела в ЕСПЧ, по мнению последнего, явно расходилось с обычным смыслом указанных законоположений[140].

Соответственно, Суд пришел к выводу, что рассматриваемый запрет на передачу доверенностей был произвольным и не был «предусмотрен законом»[141]. ЕСПЧ также напомнил, что Статья 8 Конвенции гарантирует неприкосновенность переписки с лицами, оказывающими юридическую помощь, о чём бы она ни велась. Поэтому цензура такой переписки допустима лишь в исключительных случаях, когда власти располагают достаточными данными о том, что допускается злоупотребление указанной неприкосновенностью – содержание переписки создает угрозу безопасности в учреждении, где содержатся заключенные, или безопасности иных лиц, либо в любом случае, когда оно имеет преступный характер[142].

Кроме того, в том же деле ЕСПЧ установил, что августе 2000 года адвокат заявителя пытался переслать ему ряд таможенных документов. Следователь запретил передавать эти документы заявителю и приобщил их к материалам уголовного дела. Российские суды, рассмотрев соответствующие жалобы заявителя, постановили, что следователь правомерно обращался с указанными документами как с доказательствами, поскольку адвокат заявителя упоминал об их относимости к уголовному делу[143].

ЕСПЧ отметил, что в результате решения следователя приобщить таможенные документы к материалам уголовного дела заявитель смог получить к ним доступ лишь по прошествии нескольких месяцев, в январе 2001 года, когда ему было разрешено ознакомиться с указанными материалами. ЕСПЧ, однако, не получил возможности проверить обоснованность решения следователя о признании рассматриваемых документов доказательствами по уголовному делу, поскольку текст этого решения не был представлен властями. Поэтому ЕСПЧ счел, что соответствующее процессуальное решение следователем никогда не принималось. Данный вывод дополнительно подтвердился тем, что российские суды, рассматривавшие жалобы заявителя, в своих постановлениях не указали дату принятия решения следователем[144]. При таких обстоятельствах ЕСПЧ пришел к выводу о том, что в нарушение Статьи 8 Конвенции изъятие следователем таможенных документов было совершено не «в соответствии с законом»[145].

Также ЕСПЧ установил, что в мае 2001 года начальник ИЗ-99/1 не разрешил адвокату передать заявителю книгу юридического содержания. ЕСПЧ отметил, что данное решение начальника ИЗ-99/1 не было мотивировано ссылкой на какие-либо нормы законодательства. В то же время, пункт 6 части 1 статьи 17 Закона РФ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» прямо указывает, что заключённые вправе иметь при себе документы, касающиеся вопросов защиты их прав и законных интересов. Из этого ЕСПЧ заключил, что в нарушение Статьи 8 Конвенции запрет на передачу заявителю книги юридического содержания был произвольным и не был установлен «в соответствии с законом»[146].

г) Переписка с родственниками (ограничение числа личных фотографий, язык переписки, проблемы регулирования переписки и необоснованные изъятия писем):

В деле Власов против России ЕСПЧ установил, что февраля 2000 года следователь отказал в отправке 5-ти писем заявителя, адресованных жене и матери. В обоснование этого отказа следователь сослался на часть 2 статьи 20 Закона РФ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений», никак не мотивировав необходимость её применения. Рассмотрев в 2004 году жалобу заявителя на этот отказ следователя, российский суд установил, что указанные письма заявителя содержали информацию, относящуюся к тайне следствия и (или) выражающую неуважение к уполномоченным органам государственной власти. При этом суд не указал на какие-либо конкретные фразы или предложения из рассматриваемых писем заявителя[147].

Давая свою оценку ситуации, ЕСПЧ согласился с российскими властями в том, что вмешательство в виде отказа в отправке писем «предусматривалось законом». Положения статьи 20 Закона РФ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» и параграфа 8.9 Правил внутреннего распорядка следственных изоляторов предусматривали цензуру переписки заключённых с членами семьи и разрешали изъятие писем, содержащих информацию, относящуюся к уголовному делу, или оскорбительные выражения. Также ЕСПЧ согласился, что вмешательство преследовало правомерные цели - «предотвращение беспорядков или преступления», «защита моральных норм»[148].

Тем не менее, ЕСПЧ посчитал, что рассматриваемое вмешательство в право заявителя не было «необходимо в демократическом обществе». Ни в ходе разбирательства на национальном уровне, ни при рассмотрении дела в ЕСПЧ российскими властями не был указан ни один конкретный фрагмент из писем заявителя, который бы содержал информацию по поводу уголовного дела или оскорбительные выражения. По мнению ЕСПЧ, если такая информация действительно содержалась в письмах заявителя, то российские власти были обязаны указать ее, по крайней мере, в обоснование решения об отказе в направлении писем заявителя адресатам. ЕСПЧ, в свою очередь, не нашел такого рода информации в трех письмах, представленных заявителем[149]. Соответственно, ЕСПЧ пришел к выводу о том, что изъятие писем заявителя, адресованных членам семьи, не было «необходимо в демократическом обществе»[150].

Кроме того, ЕСПЧ установил нарушение Статьи 13 Конвенции в сочетании со Статьей 8 Конвенции, так как заявитель был лишен эффективных средств правовой защиты. Даже когда Конституционный суд РФ признал нарушения прав заявителя на уважение корреспонденции, власти долгое время оставались пассивными и, по сути, не восстанавливали права заявителя вплоть до его освобождения из-под стражи[151].

В деле Моисеев против России ЕСПЧ также высказался по поводу ограничений заявителя в его праве на уважение корреспонденции.

В данном деле власти подтвердили, что входящая и исходящая корреспонденция заявителя подвергалась цензуре и контролю. Помимо этого, власти не оспаривали, что специальные ограничения накладывались на количество семейных фотографий, которое заявитель мог иметь в камере. Эти меры, по мнению ЕСПЧ, означали вмешательство в реализацию права заявителя на уважение его переписки[152].

ЕСПЧ отметил, что данное вмешательство основывалось на статье 20 Закона «О содержании под стражей»[153]. Между тем, по логике ЕСПЧ, выражение «в соответствии с законом» относится также и к качеству рассматриваемого закона, который с достаточной ясностью должен указывать на пределы любого усмотрения, данного компетентным властям, и способы его реализации. В статье 20 Закона «О содержании под стражей» предусматривается цензура всей корреспонденции заключенных в целом без разграничения категорий корреспонденции, как, например, личная переписка и переписка с адвокатом. ЕСПЧ установил, что Закон «О содержании под стражей» давал администрации следственного изолятора неограниченное усмотрение в вопросах цензуры, не определяя продолжительность и пределы этой меры, оснований, дающих право на ее применение или способа ее применения – вскрытие, чтение, или другая форма контроля. Кроме того, Закон «О содержании под стражей» не предусматривал независимое рассмотрение пределов и продолжительности мер по цензуре корреспонденции. Как установил ЕСПЧ, отсутствие каких-либо гарантий от произвольного использования администрацией следственного изолятора своего усмотрения по осуществлению цензуры вылилось в установление для заявителя существенных ограничений, таких как запрет иметь в камере более двух фотографий и держать при себе письма более суток. Поэтому ЕСПЧ пришел к выводу, что положения российского законодательства не предусмотрели меру правовой защиты от произвольного вмешательства государственных властей в право заявителя на уважение его корреспонденции. Другими словами, по мнению ЕСПЧ, оспариваемые ограничения на корреспонденцию заявителя не могли рассматриваться как «предписанные законом»[154]. На этом основании ЕСПЧ установил, что имело место нарушение Статьи 8 Конвенции в связи с необоснованными ограничениями на корреспонденцию заявителя[155].

Интересно, что в деле Худоёров против России ЕСПЧ рассмотрел ограничения в праве заявителя на свидания и корреспонденцию не в свете нарушения Статьи 8 Конвенции, а в качестве фактора, повлиявшего на бесчеловечность условий содержания заявителя в изоляторе.

В указанном деле заявитель обжаловал, в частности, то, что в период содержания под стражей в ОД-1/Т-2 ему запрещалось вести переписку со своими близкими родственниками на ином языке, кроме русского, и что на предоставлявшихся ему свиданиях с близкими родственниками также разрешалось говорить только по-русски, хотя русским языком они владели плохо. ЕСПЧ установил, что заявителю позволялось общаться со своими близкими родственниками лишь на русском языке, которым они не владели, что затрудняло контакты с семьей[156]. Так как власти не пояснили, были ли такие ограничения в контактах заявителя с близкими родственниками необходимы для обеспечения каких-либо значимых интересов, то ЕСПЧ посчитал эти ограничения неправомерными. Данное нарушение было учтено ЕСПЧ при совокупной оценке условий содержания заявителя в ОД-1/Т-2 на предмет их соответствия Статье 3 Конвенции[157].

2. Условия содержания лиц в местах временного содержания

Под местами временного содержания понимаются места, не приспособленные для продолжительного пребывания заключенных, - специальные помещения судах, ИВС, камеры для административно-задержанных лиц и пр.

2.1. Условия для нормального сна