Слава тебе, Господи, что мы казаки! (стр. 2 )

Отказавшись от политики прямых репрессий, большевики начали процесс скрытого расказачивания, стремясь уничтожить именно те социальные черты, которые составляли суть самосознания казаков, разрушая этим казачью общность. В 1920 году Калинин говорит, что "расказачивание будет продолжаться, но оно будет означать не ломку казачьего быта, а ликвидацию сословных обязанностей и привилегий, снятие воинских повинностей, обеспечение культурного развития…"[26]. Троцкий осенью того же года в "Тезисах работы на Дону" пишет о необходимости прекращения "огульных репрессий", но при этом говорит о том, что "казачество связано тисками казачьей сословности и предрассудками общности интересов всего казачества".[27]

"Советская власть… стремится к уничтожению не казачества как такового, а пережитков тех причин, которые привели казачество… к службе у царя".[28]

Из всего этого можно сделать вывод, что курс на уничтожение казачества продолжался, но принял теперь новые формы.

II.  ГОЛОДНЫЕ 20-Е

А тем временем, Дон продолжал ощущать на себе действие указа Калинина и последствия гражданской войны. Одним из самых ярких воспоминаний у жителей Дона тех лет стал голод 20-х годов.

Конечно, голод был не только в нашей области. Страдало от него и Поволжье. Если рассмотреть общие для двух областей причины, вызвавшие голод, то ими стали засуха и неурожай. "В 1922 году разразилась засуха, хлеб вышел весь в солому. Стали братья ездить на заработки, на молотьбу за Семикаракоры. Сажали картошку, было две коровы. Никто не умер благодаря хлебу, привезенному с заработков".[29] Однако помимо этого для Донского края можно выделить и другие факторы. Это отсутствие помощи со стороны государства и невозможность справиться своими силами. Обрушившаяся на Дон во всей своей тяжести гражданская война и геноцид против казачества, развязанный циркуляром 1919 года, привели к тому, что в области осталось слишком мало взрослых мужчин, обрабатывать землю было просто некому.

По воспоминаниям , в их хозяйстве были мужчины, благодаря которым выжила семья. Гораздо меньше повезло тем, кто остался без кормильцев, а таких было немало.

От голода страдали все. "Советский Юг" 31 января 22 года сообщает: "Голод принял уже ужасающие размеры. В с. Летнем за 5 дней зарегистрировано 7 смертей, в с. Иванке мать зарезала своего ребенка, а сама бросилась в колодезь. Цифра голодающих в нашем уезде достигает 12000 человек. В Белой Глине умерло 5 душ, в с. Летнем – 13, в Дмитриевке – 3, в Ново-Егорьевском – 6. Лошади пали почти все. Население питается всевозможными суррогатами: косапы с кукурузой, курай, зола, полова и проч."

Анна Ильинична Алексеева из х. Крымского рассказывает об этом так: "…в 20-ом начался голод. Мы в тот год не смогли подвязать виноград, так как отца не было. Чтобы как-то прокормиться, ели листья вяза, делали кашу из повилики, копали щегульки, дубец, мололи в муку перекати-поле и пекли пышки". Еще несколько подобных рецептов удалось нам узнать у бабушек, живших в то время. Например, Федосья Андреевна в х. Коныгине рассказала, что в голод они ели перекати поле, солодок, из него чай варили, собирали травы. "Соседи наши ели кошек, собак, и все равно умирали от голода", – говорила она. А , которой в ту пору было около 10 лет, вспоминает вот о чем: "Не далеко от нас была рощица. Утром мы вставали, шли туда, пытаясь отыскать дуб с пока еще целой корой. Если нам удавалось, то на завтрак мы могли получить горьковатые лепешки из этой самой коры (из нее делали муку, смешивали с сухой полыньей и водой)". В хуторе Ольховом нам рассказывали, что в голод ели ракушки, из семечек подорожника варили кисель, из толченной "перекатихи" делали муку, пекли пышки. "А у нас папа сусликов ловил, жарил и говорил, что это "поросятки"… Он и сам умер в те годы: съел, наверное, что-то не то", – вспоминала , встреченная нами в хуторе Ольховом.

Голод стал причиной усиления и еще одного социального явления – беспризорности. Вот что значится в документах Сальского окружного исполкома за 1.07.24г.:

"Известная часть населения будет голодать на месте и из них больше всего дети, другая часть… бросит насиженное место и уйдет на заработки… и в таких случаях бросают семьи – часто одних детей на произвол судьбы.

В настоящий момент… прибывающие дети переполнили имеющиеся в округе 12 детских домов, доведя численность с 1000 человек до 1.300… Просим о скорейшем отпуске средств".[30]

Но дело в том, что область этих средств и не получала, а детские дома все создавались и создавались.

"В Донской области в местностях, пораженных неурожаем, население более 15.000 чел. Дети от 1 до 13 лет возрастом –12% населения, т. е. 97.800 чел. Исходя из того, что 25% населения имеют запасы питания, имеем, что 75% детского населения, т. е. 73.530 детей, требуют немедленной помощи.

В сентябре 50% – 36.675 * 1руб.80 коп.

В месяц – 66.015руб.

Всего потребуется – 1.049.834руб.

За первую половину 24 года в Ростове было подобрано 3041 беспризорных детей, из них местные – 963.

Всего на борьбу с беспризорностью необходима сумма 1.434.834 руб. Центром отпущено руб."[31]

Как видно из документа, власти на помощь Дону не спешили. Причем, эти данные характеризуют "благополучный" 24 год, что же тогда творилось в страшном 22-ом? "Советский Юг" (№ 000) сообщает: "На Юго-Востоке насчитывается до 3-х млн. голодающих, но край не признан официально голодающим, и потому чрезвычайно слаба помощь…". Но разве то, что край не признан официально голодающим, такая серьезная причина? Возможно, здесь роковую роль сыграло опять-таки отношение большевиков к казакам, ярлык, навешенный на казачье сословие. Конечно, безосновательно думать, что голод на Дону был результатом продуманной политики большевиков, просто, спасая от голода крестьян Поволжья, к казакам на помощь советское правительство не спешило.

Но это статистика, а "живые" воспоминания гораздо страшнее: "В 21-ом году голод был очень жестокий. Я работала в х. Верхней Кундрючке в детском доме. Кормить их было нечем, потом прислали муки, но мукой разве накормишь? Кормили кабаками, пока они были еще свои. Детей было много, и много умерло. У фельдшера старший брат на Кубани был, с ним что-то случилось, а жена этого брата сдала в детдом троих детей – Веру, Юру и Всеволода – и опять вышла замуж. И эти дети попали к нам в детский дом, девочка только ходить начала. Вот, помню, сидит она, качается и говорит: "Дайте мне пышечку!" Я ей: "Верочка, я бы дала, но у меня нет!" А она так уверенно: "Да есть у вас!" Просто сердце разрывается на них смотреть! В детдоме умерли все дети: есть было нечего…"[32].

Голод порождал и такие крайности как людоедство. Статья в той же газете за 24 апреля 22-го года, № 000: "За торговлю человеческим мясом: 25 сентября намечено слушание дела по обвинению Семешекиной Ольги в сбыте женских грудных желез под видом скотского сала".

Очевидцев подобного мы не нашли, хотя это не означает отсутствие подобных случаев, зато немало было и других проявлении жестокости в годы, когда голод снял с сознания людей все моральные ограничения. Работник Раздорского музея передала нам то, что услышала от Самойленко Александры Васильевны о том, как во время голода за какой-то незначительный проступок убили двух мальчишек (к сожалению, с самой Александрой Васильевной нам поговорить не удалось: она переехала жить в Шахты). Две женщины, Нина Ильинична Бахталова и , в х. Ольховом рассказывали, что в голод одна женщина, Огаркова, залезла к людям в бочку с капустой. За это ее живой закопали в землю, повезло только, что другие соседи это видели и успели откопать. А вот что вспомнила Анна Ильинична, хотя, пожалуй, "вспомнила" – не совсем подходящее слово, о таком невозможно забыть: "…А в 21-ом случилось еще одно жуткое событие. Одна из дочерей моей родной покойной тетки (родители умерли, и старшая сестра осталась за мать, а было четверо детей) бедовая была и воровать ходила: голод, нужно же как-то жить. Ходила воровать она одна, а брат ее Леша уже и ходить совсем не мог: он уже опух от голода и все на крыльце лежал. И вот родные дяди этих детей поймали на воровстве девчонку, стали бить. Спрашивают: "Одна ходила воровать", а она возьми да и скажи, мол, нет, не одна, брат со мной ходил. И их с братом родные же дяди бросили в Дон и потопили, чтоб не воровали – в голод этого не прощали. Дети выплывают, плачут: "Дяденьки, отпустите, мы больше не будем!" Леша кричит: "Отпустите, пожалуйста, я же не мог с ней воровать, я уже и ходить не могу!". А те их баграми от берега… Мальчик всего два раза выплыл и все, а девочка выплывает и просит: "Дяденьки, не топите, я больше не буду", но ее отталкивают. Она раз пять выплывала, у нее сил было больше. Мне крикнули, и я пошла к реке. Тут и на меня накинулись: "Может, и она воровала?!" – но кто-то вступился: "Они все уже опухли от голода, значит, не воровали". Так и отпустили"[33]. Потом стало уже полегче, голодным стали давать кукурузу, картошку. И вот чистят картошку, она прелая, а маленькая Аня лазит под столом и собирает очистки. Потом их пекли и ели. Собирала она в подол и рассыпавшуюся по дороге кукурузу. Так и выжили потихоньку, с Божьей помощью.

Мы слушала эти леденящие сердце истории, а в памяти всплывали "Донские рассказы" Шолохова, его Алешка, едва не убитый богатой соседкой, сестренки, погибшие от голода[34]. То, что раньше казалось выдумкой автора, преувеличением, оказалось настоящей реальностью.

Мы увидели казаков с иной, до того неведомой нам стороны. Жестокость гражданской войны и голод сделали то, к чему так стремились большевики – разрушили единство казачества.

III.  "ТИСКИ КАЗАЧЬЕЙ СОСЛОВНОСТИ И ПРЕДРАССУДКИ ОБЩНОСТИ ИНТЕРЕСОВ ВСЕГО КАЗАЧЕСТВА"

Именно против этих двух понятий в казачьем самосознании, упомянутых Троцким в "Тезисах работы на Дону", большевики направили свою политику.

Угрозами и притеснениями людей постепенно отучали называть себя казаками. Как вспоминает Зинаида Яковлевна Корнева, любая связь с казачеством в те годы преследовалась, "считалась страшным грехом". Поэтому она долгое время жила под чужим именем ("…я только во время войны, в перепись, записалась уже как Зинаида Яковлевна Корнева, а муж меня до конца жизни не Зиной, а Надей звал…")[35]. Когда она оформляла себе паспорт и ей понадобилась справка о социальном положении, она назвала себя рабочей. Вот так, заставляя людей на словах фактически отрекаться от своего происхождения, большевики проводили линию своей политики, стараясь уничтожить в умах людей саму мысль о принадлежности к казачеству.

Большевики поставили перед собой задачу, уже начатую голодом, – разделить казачество, и, воплощая ее в жизнь, прибегли к политике искусственного расказачивания. Вот, например, ответ казакам Усть-Медведицкого района, письмо Донского областного Исполнительного комитета всем окружным исполкомам о классовом расслоении сельскохозяйственного населения на Дону:

"Уважаемые товарищи! Вопрос о том, что представляет из себя население Донобласти, чрезвычайно многих интересовал и интересует по сие время.

Вопрос, представляет ли казачество из себя монолитно-непроницаемую мелкобуржуазную массу или ему свойственны те же группировки (бедняки, середняки, кулаки), как и в центральных губерниях крестьянству, был все время предметом обсуждения. Усть-Медведицкие товарищи неоднократно заявляли, что у них нет в округах ни кулаков, ни бедняков, такие же заявления мы слышали из других округов.

Такие заявления абсолютно не верны…

Отрицая отсутствие группировок среди казачества и, естественно, связанного с ним антагонизма, товарищи отрицали необходимость(?) расслоения. Теперь в этом разубедились даже Усть-Медведицкие работники.

Классовое расслоение должно проводиться самым интенсивным образом…

Зам председателя Донисполкома Болдырев

Секретарь Донисполкома Изнашлоский".[36]

В письме явно звучит некоторое назидание, кроме того, большевики противоречат сами себе, говоря о том, что расслоение "необходимо и должно интенсивно проводиться", и при этом, утверждая, что оно уже существует.

Советское правительство старалось сделать так, чтобы казачество разделилось между собой, чтобы казаки ассимилировали с прочим населением области, стали такими же, как и все остальные крестьяне. Ведь до этого любой казак, неважно бедный он или богатый, считал себя прежде всего казаком. В этом было единство казачества, его сила. Поэтому и определяет руководство основную "задачу партии в деревне", как "изучение состояния и хода развития классовой борьбы в деревне…

Мало одних хозяйственных мероприятий, нужно усилить политическую борьбу в деревне… Наша партия должна стать вождем классовой борьбы в деревне".[37]

И, пожалуй, к началу коллективизации эта цель большевиками была достигнута: "Вот когда колхоз начался, тут уже, конечно, от нас все отделились, потому что в колхоз только бедняков принимали, таких, как мы, никого не принимали"[38].

Единство было одним из основных психологических принципов, определяющих самосознание казака, поэтому время, когда правительство старалось разделить казачество, и, фактически, запретить людям, называть себя казаками, было продолжением политики "расказачивания", периодом ликвидации его, как на "контрреволюционного сословия".

IV.  "ГОЛОДАЮЩИЕ, ПРАВОСЛАВНОЕ ДУХОВЕНСТВО И СВЯЩЕННИК ТРИФИЛЬЕВ"

Еще в самом начале голода попыталась помочь голодающим Церковь, развернув сбор помощи "всем миром". Так 7 января 1922 в газете "Советский Юг" появляется статья "Иродовы жертвы", опубликованная священником Ал. Трифильевым:

"На ростовском вокзале происходит нечто кошмарное. Мне рассказывали о сценах медленного умирания несчастных детей... говорили о десятках детских трупиков, извлекаемых из-под скамеек третьего класса…

Разве допустима роскошь в наши дни, когда добрая половина русского народа умирает от голода?.. На глазах у тупо и апатично глядящих матерей станционные служители брезгливо вытаскивают из-под скамей замотанные в грязные лохмотья трупики-скелеты (порой совершенно голые) и с высоты крыльца сбрасывают их в двуколку. Потом их прикрывают брезентом и отвозят кладбище, где так же кощунственно, как падаль, сбрасывают в общую яму и закапывают, – спасите вокзальных младенцев".

А в выпуске №21 за 28 января 1922 года последовал ответ:

"Голодающие, православное духовенство и священник Трифильев

При беглом просмотре статья Трифильева может вызвать… бурю негодования против советской власти, мешающей якобы духовенству накормить голодных. Духовенство, представителем которого является священник Трифильев, просто… обмануло жертвователей, собранные деньги для голодающих держит у себя. Господам рясоносцам следовало бы не разыгрывать из себя угнетенную невинность… а честно исполнить данное жертвователям обещание – передать деньги голодающим"[39].

Статья Трифильева нами сокращена, но и в полном тексте нет призыва к передаче денег, просто священник призывает не бездействовать в данной ситуации. Кстати, священник Алексей Трифильев упоминается в сборнике первого конкурса в работе Ильи Ершова. В ней говорится о том, что Трифильев через год после выхода статьи, 8 января 1923 года, за сопротивление обновленчеству был осужден на 3 года лагеря и отправлен на Соловки, где работал в Соловецком обществе краеведения.

Одним из наиболее громких процессов на Дону стало обвинение Донского архиепископа Арсения. Вот какую статью под названием "Святейшая контрреволюция" по этому поводу опубликовал "Советский Юг" весной 1923-го года (№ 000): "Процесс епископа Арсения, приоткрыв завесу над преступной деятельностью князей церкви на Юге России, сорвет маску со святейшей контрреволюции, возглавляемой Тихоном… Ставка на голод не удалась!.. Бандитам в рясах приходится сейчас держать ответ за свои преступления".

Интересная фраза "Ставка на голод не удалась". Думается, в планы большевиков не входило отдавать лавры первенства в борьбе с голодом "бандитам в рясах", влияние на народные массы было слишком ценным, чтобы им делиться. Поэтому, как бы не заметив предложенную помощь Церкви, обвинив ее в бездействии и укрывательстве средств, правительство начинает акцию по изъятию церковных ценностей на помощь голодающим, тем самым ослабляя и дискредитируя ее. Причем, зачастую оно без зазрения совести использовало любые, даже самые нечестные методы, что довольно ярко отражено в статьях газет того времени, например:

"НОВОЧЕРКАССКИЙ ПРОЦЕСС

АЛЕКСАНДРОВСКОЙ ЦЕРКВИ

…Было похищено: жемчужные ризы с икон, усыпанные бриллиантами, брошь с 36-тью бриллиантами, золотой напрестольный крест весом в 3 ½ фунта, такой же серебряный крест, ковчег, дароносица, масса серебряных риз и украшений с икон, бархатное покрывало с престола, из которого, между прочим, псаломщик Горошенко сшил дочери костюм…

Вина обвиняемых в расхищении народного добра их же показаниями и показаниями свидетелей определенно установлена. Но только один подсудимый, псаломщик Горошенко, укравший покрывало и сшивший из него дочери костюм, в преступлении сознался, сознался потому, что весь город видел его дочь разгуливающей по улице с отпечатками святых крестов…"[40]

Подобные статьи слишком уж изобилуют такими подробностями, читаешь, и в глаза бросается надуманность. Безусловно, факты сокрытия ценностей были, но скорее всего это были попытки хоть что-то сохранить. Потому что как-то слабо вериться, что священник, или пусть даже псаломщик, станут шить костюм для дочери из напрестольного покрывала или продавать кресты и ризы с икон, люди, для которых эти вещи были действительно святыней. Вот еще один пример этому:

"СОКРЫТИЕ ЦЕННОСТЕЙ

Во время изъятия комиссией обнаружены в подвале наиболее ценные вещи: золотые чаши, дискос, звездица, здесь же обнаружен большой бриллиантовый крест, скрытый церковниками, и др. вещи. Показания духовенства по поводу всех сокрытий разноречивы и скрывают за собой уголовщину"[41].

Наверное, дело в том, что выражение "наиболее ценные" для комиссии и для "церковников" имеет разные значения.

Но на этом дело не закончилось. Не встретив достаточного сопротивления со стороны населения, советское правительство решилось на более кардинальные меры. Стали закрываться храмы, начались процессы и над простыми священниками. Прошел голод 20-х гг. потом и 30-х, а закрытие церквей продолжалось. Всего по области из 426 храмов, существовавших до революции, к концу XX века 322 из них разрушено, 7 церквей являются общественными зданиями, 47 используются как храмы, из общего числа 52 – в бесхозном состоянии. К 1939 году в области остался только один действующий храм в с. Кулешовке – Георгиевская церковь.

Так пострадал и Павел Петрович Кулапов, ростовский священник, настоятель Исаакиевского собора. Как рассказывает его дочь, Валентина Павловна, его забрали 5-го февраля 1938 года. За ним пришли в час ночи. Почти все в доме уже спали, кроме маленького мальчика и родителей (всего в семье было семеро детей). В тот вечер у родителей была большая радость: сынишка сделал свои первые шаги. Но радость продолжалась недолго. К ним громко постучали и ввалились в дом. Разбудили всех детей и перерыли весь дом в поисках "компромата". "Полицаи рвали церковные книги, топтали библию, а мы, дети, испуганные, прижавшись друг к другу, тихонько плакали". Жену Кулапова спасло только то, что она была на последнем месяце беременности. "Отец знал, что за ним должны прийти, – говорит Валентина Павловна, – Закрывались храмы, и он был уже не первым священником, которого вели на расстрел". При этом его обвинили в том, что он "является активным участником церковно-белогвардейской повстанческой диверсионно-шпионской контрреволюционной организации". Расстреляли его 5 июня 1938 года. Как вспоминает его дочь, то время было слишком сложным для Православной Церкви, закрывались церкви, он ожидал, что тоже не избежит этой участи, день и ночь молился о судьбе своего прихода. Он слишком хорошо понимал, что участие в подобных заговорах было бы просто самоубийством: он был отцом семерых детей, жена ждала восьмого. рассказала нам такую вещь: в деле Павла Петровича написано, что он является человеком "малограмотным", но это не так, священник закончил Духовную семинарию и был очень образованным человеком.

Этот факт наводит на мысль о том, что подобные "неточности" были явлением довольно распространенным при решении вопросов, касающихся "разоблачения" духовенства.

Конечно, нельзя утверждать, что данный процесс характерен лишь для Дона, от этого пострадала Православная Церковь по всей России. Однако, здесь на мой взгляд просматривается другая мысль.

Мы помним, что среди других черт казачьего характера вера была одной из основополагающих, поэтому, разрушая православие на Дону, закрывая церкви и ведя активную пропаганду антирелигиозного характера, большевики подрывали одну из основ самосознания казаков. На основе этого, можно утверждать, что гонение на Церковь на Дону явилось одним из направлений скрытого расказачивания.

Хотя, конечно, хочется сказать и еще об одном, что "традиционное православие" не всегда означало истинную веру. Скорее, для русского народа в целом, и для казаков в частности, вера была глубоко привычным, обыденным делом. А иначе разве могли бы большевики всего за десять с лишним лет какими бы то ни было усилиями и гонениями заставить всецело православный народ отказаться от веры и встать в ряды убежденных атеистов. Ведь на протяжении семидесяти лет советской власти православные традиции в тайне сохранялись и продолжались единицами из многомиллионного православного населения страны! Но если говорить о Донской области, то у казаков само понятие православия глубоко в сознании, на психологическом уровне, было связано с сущностью казачества. Поэтому мы и можем считать это одним из моментов расказачивания.

У тех, на кого должна была обрушиться лавина репрессий и священников и просто казаков, был один путь – уехать. Подтверждают это разрозненные воспоминания: "…в те годы почти все казаки уехали…"[42], "…казаков очень много отступило, они не справлялись с красной армией, белые отступали до моря, а там уже все, кто смог уехать за границу, – уехал, а кто не смог, – те погибли все".[43] (Некоторая неточность в рассказах понятна, женщины были тогда маленькими детьми). Еще одним способом спастись, была возможность уйти в город и устроиться работать, причем, как звучит в большинстве воспоминаний, работали обычно на шахтах, наверное, чтобы и не вспомнили о их прошлом. Так, например, прабабушка Оли работала на шахте им. Чичерина, а потом на "Углероде".[44]

Наблюдающаяся здесь миграционная политика и "исход" казаков в города о целом служили рассредоточению казачества и его отток из области. Для сравнения, обратимся к приведенным выше цифрам. Если за двадцать лет с 1897 по 1914 гг. (см. выше) доля казачьего населения уменьшилась с 44% до 42%, то по переписи 1926 г. казачьего населения было уже только 28%1, т. е. всего за двенадцать лет правления большевиков их доля сократилась на 14%(!).

Одним из событий, произошедших в то время, стало переименование населенных пунктов и отделение части области. Если обратиться к карте[45], то можно увидеть, что из состава Ростовской области в пользу Волгоградской выделили Усть-Медведицкий и Усть-Хоперский округа, если к 1917 году площадь Области Войска Донского составляла 154244км2, то современная Ростовская область занимает всего 101000км2, территорию урезали почти на 1/3. Кроме того, таких названий станиц как Атаманская, Денисовская, Екатериновка, Граббевская на карте Ростовской области больше не найти, все, что хоть как-то напоминало о временах царского правления, о бывших атаманах, основателях станиц было уничтожено, стерто из памяти людей. Станица Платовская получила название Буденновская, Николаевское было переименовано в Зориновку, Великокняжеская – в Пролетарск, Баклановская – в Новоцимлянскую. Это было своего рода психологического давлением на казачество, разрушением "пережитков тех причин, которые привели казачество… к службе у царя". Ведь у казаков веками складывалось убеждение о неприкосновенности земель войска Донского. Да и как новая власть могла допустить, чтобы люди, которых она пыталась воспитать в коммунистических идеалах, жили в селах с такими названиями, как Потемкинская, Ермаковская, Есауловская, если даже сами названия "станица" и "хутор" ушли в прошлое. Странные исключения составляют Богоявленская, Романовская и Николаевская, которые то ли сохранила свое название все эти 70 лет, то ли успела добиться того, чтобы ей вернули исконное название.

Также в это время ликвидируется традиционные формы казачьего землевладения – станичные "юрты". Однако советская власть не ограничилась даже этим. Во время давления на казаков в области шло сил в пользу иногородних. Примером такого "перераспределения" стало изменение процентного состава в землепользовании:

"Крестьянские наделы до революции составляли 15,1%

Перераспределение земель к 1922 году

Земель трудового пользования – Казаки 42.4%

Крестьяне 46.4%"[46]

Но, в общем-то, в целом в 20-е гг., в период НЭПа на Дону, как и во всей стране, наблюдался период ослабления давления на казаков. И, хотя на основании всех приведенных воспоминаний и фактов можно утверждать, что продолжался курс на уничтожение сословных элементов казачества, все же казаки получили небольшую передышку от прямых преследований и репрессий.

вспоминает: "…В этом же доме так мы и жили до раскулачивания с мамой и с Верочкой. Где нужно было что, ремонтировали, что нужно, то и делали, так и жили. Поначалу новые власти относились к нам нормально, тогда еще "кулаков" не было; как люди жили, так и жили. Никто нас особо не притеснял, никто ничего нам такого плохого не делал". Но продолжалось это не вечно. Как пишет автор в статье, "…кулачество в результате голода встает на ноги…"[47] Так началось раскулачивание.

Итак, приведенные факты свидетельствуют о том, что в период НЭПа советская власть на Дону продолжает политику "расказачивания", но в скрытой форме. Она выражается в разрушении идеи единства казачества, усилении расслоения, противопоставлении бедных и богатых казаков, ликвидации казачьей общины, традиционной формы землевладения, поощрением со стороны правительства увеличения доли пришлого населения, переделе земельных наделов, передаче части территории Войска Донского соседним областям, переименовании населенных пунктов, гонениях на Православную Церковь, разрушении и запрещении казачьих традиций. Все это приводит к ликвидации казачества не только как особого сословия, но и подрывает основы этнического и культурного своеобразия казаков.

Глава 3.

НОВЫЙ ВИТОК РАСКАЗАЧИВАНИЯ

I.  ГРОЗНЫЕ 30-Е

Новый виток расказачивания приходится на 30-е годы, и связан он был с коллективизацией и раскулачиванием. Рассматривая эти процессы на Дону, нужно учесть особенности края: зажиточность, большое количество крепких середняцких хозяйств, которые при желании можно было назвать кулацкими. Раскулачивали, в основном, не пришлое, а именно коренное казачье и крестьянское население, так как им было легче восстановить хозяйство после гражданской войны. Мы вновь встречаемся с неопределенностью понятия – "кулак". Например, говорила, что семья у них была не зажиточная, а скорее середняцкая, трудовая. Она вспоминает, что хотя они и жили довольно неплохо, имели крепкое хозяйство, раскулачивания они не ожидали, "…нас все знали как трудовых людей, работающих, чтобы прокормить себя и своих четверых детей, мои мама с папой сами работали в поле, но и мы попали под раскулачивание. Раскулачили всех, у кого было более или менее многочисленное и хорошее хозяйство, приходила комиссия с райсовета, или откуда-то из верхов, и забирали все без разбора и дом тоже, если он новый или большой. Приходили без предупреждения, в любое время суток…"[48] Много еще подобных рассказов можно услышать, если пройти по донским станицам. Люди, с которыми мы разговаривали, с болью в сердце подробно (до сих пор помнят) перечисляли, какое имущество, скот пришлось отдать в колхоз: "…А в 30-ом году совсем уже из дома выгнали, все забрали, абсолютно все забрали: и дом, и что в доме, и что во дворе – все-все, исключительно все забрали. У меня солонка осталась, она прошла через все, это единственная вещь, которая осталась с тех времен у меня. У нас ковер был тогда красивый, украли, зеркало богатое в позолоченной раме разбили на мелкие кусочки, когда раскулачивали. Ну, правда, тогда уже было ничего не жалко".[49] "…До раскулачивания жили хорошо: всего было в волю, быков три пары. Сеяли хлеб, держали кур, не резали быков даже в голод, в колхоз вступали сами: жалели скотину бросить, а нас выслали и быков, конечно, отобрали".[50] Даже те, кто сам не попал под репрессии и с самого основания работал в колхозе, говорят, что "раскулачивали самых рабочих людей". Так, например, вспоминает из станицы Раздорской: "…раскулачивали не справедливо! Разве это кулаки? Те, кто этого заслуживал, сами знали и заранее уезжали, а тех бедняков, которые каждую копейку берегли, тех раскулачили. У одного в Константиновке был магазин, и здесь два магазина, так владелец продал их и уехал с деньгами, а купившего посадили".

Да и вообще, как определяли, кулак это или не кулак? 21 мая 1929 года было издано постановление СНК СССР "О признаках кулацких хозяйств, в которых должен применяться Кодекс законов о труде":

"Кулацкими считались те хозяйства, которые попадали хотя бы под один из следующих показателей:

-  "если хозяйство систематически применяет наемный труд;

-  если в хозяйстве имеется мельница, маслобойня, сушилка и другие промышленные предприятия при условии применения в них механического двигателя;

-  если хозяйство систематически сдает в наем сложные сельскохозяйственные машины с механическими двигателями;

-  если хозяйство сдает внаем отдельно оборудованные помещения под жилье и предприятие;

-  если члены хозяйства занимаются торговлей, ростовщичеством, коммерческим посредничеством или имеют другие нетрудовые доходы (в том числе служители культа)"[51].

Группировки хозяйств по обеспеченности землей на 1917 год.

Число обсл. хоз-в.	Безземельные	до 1 дес.	1-2	2-3	3-4	4-5	5-7	7-10	10-15	15-20	20-25
2726 100%	996 36%	558 20%	122 4%	124 4%	92 2%	117 4%	714 4%	140 5%	127 4%	94 3%	69 2%

Нормы земельного надела (дес. на 1 чел.)