Слава тебе, Господи, что мы казаки! (стр. 3 )

1917 – 3,2 и 0,1

Группировка хозяйств по посеву
	25год	28год
без посевные	2,5	4,8
до 4 дес.	53,6	39,0
от 4 до 6 дес.	16,3	18,4
от 6 до 16 дес.	23,8	33,6
от 16 до 25 дес.	27	3,5
25 дес	1,1	0,7

-Сравнительные данные двух таблиц[52] свидетельствуют об уменьшении числа хозяйств с большим наделом земли с 5% в 1917 году до 1,1 и 0,7% в 1925-28 годах. При этом так же уменьшается число безземельных хозяйств с 36% до 2,5-4,8%. Скорее всего, слой середняков в земельном отношении пополнялся за счет, выселения бывших помещиков и наиболее богатых казаков. Благодаря этим процессам число середняцких хозяйств резко возросло, и они-то и составляли к началу 30-х годов почти абсолютное большинство в области. Похожую динамику можно проследить и в таблицах[53] об изменениях, произошедших в 24-27 гг., в составе групп, разделенных по количеству дохода на семью.

Социальные группы
I гр.	доход до 25 руб.	Бедняки
II гр.	25-50 руб.	бедняки–середняки
III гр.	50-75 руб.	Середняки
IV гр.	75-100 руб.	середняки–зажиточные
V гр.	100-125 руб.	Зажиточные
VI гр.	от 125 руб.	Зажиточные

Соотношение посевных групп
	I	II	III	IV	V
24-25гг.	2659	3528	994	160	187
25-26гг.	2169	3210	1133	224	333
26-27гг.	2181	3090	1237	259	328

Количество бедняцких хозяйств с 24 по 27 гг. уменьшается на 18%, а зажиточных – увеличивается на 75%. Резко возросло число переходных групп – на 61% (IV группа), увеличивается количество середняцких хозяйств – на 24%.

Таким образом, на Дону к 30-му году преобладали середняцкие хозяйства, бедняцких и кулацких хозяйств было сравнительно мало. Кроме того, данные таблиц свидетельствуют о том, что в области земельный надел превышал средний по черноземной области. Кроме того, рельеф местности ("горы") способствовал занятию виноградарством, для чего нужно большое количество земель, а это не дает правильно оценить принадлежность (или не принадлежность) семьи к кулачеству лишь на основе размера участка земли, находящегося в пользовании. Использование наемного труда на огородах и виноградниках в течение конкретного периода, при подвязке, было традиционным, и потому не могло считаться признаком кулачества.

"Семья наша жила до революции неплохо, быки были, 240 кустов винограда, но отказывала семья себе во всем: в доме у нас только одна кровать да стол были… В 30-х нас хотели раскулачить. Но так как мать осталась одна, без мужа, с пятью детьми, то нас не тронули, хотя все вокруг поговаривали: "Кулачить надо, кулачить".[54] Их семье повезло: не раскулачили, потому что мать была единственным кормильцем детей, хотя иногда не смотрели даже на это.

Но если и высылали по "признакам кулачества", не совсем подходящим под условия нашей области, почему же тогда выселили Бандовкиных, отнюдь не использовавших "наемный труд" да и живших-то не особенно зажиточно?

Вот как рассказывает о начале коллективизации и высылке сама Бандовкина Евлампия Александровна (с ней мы встретились в хуторе Коныгине, она единственная вернулась назад из ссылки): "В колхоз вступили сами, все в город не могут уйти, жалели скотину бросать. Колхоз начали строить зимой. И нас тогда раскулачили, потому что скотины много. Полномочными в колхозе были Бондаренко, Коваленко, Энуленко. Выслали самые рабочие семьи. Сталин подписал указ на высылку. И 9 семей выслали всех вместе в Свердловскую область". [55]

Совершенно отчетливо прочитывается политический заказ на определенное число выселенных.

рассказывает о высылке отца: "У нас был сосед, арендатор, сеял хлеб 100га и, естественно, нанимал людей. Белые убили его сына, а дочь была замужем за следователем. И вот его должны были задержать, как эксплуататора, но у него была родственница, из бедноты, она за него заступилась на заседании, что вот, ссылать его нельзя, у него сына белые расстреляли. Тогда кого ссылать? – Да вон соседа. Вот так моего отца и сослали на Урал вместе с четырьмя дочерьми".[56]

Ее саму позже от ссылки спас родственник женщины, жившей у них на квартире. "Он был в Раздорах уполномоченным и спросил: "Что это за семья?" – "Это мы одну семью высылаем". А ведь высылки тогда уже кончились. Тот велел догнать нас и вернуть. "А то, – говорит, – вас самих арестуют за превышение полномочий". Причем вот опять-таки прослеживается та же мысль о заказе на высылку: закончилась волна раскулачиваний – смогли спасти, не закончился бы еще, – не остановили бы повозку.

В некоторых случаях помогли вчерашние друзья, не все человеческое оказалось затоптано в людях, но тут уже приходилось просто бросать имущество и бежать в город. Вот одна из таких историй, история семьи Алимовых: "Когда мне было 7-8 лет, по стране прокатилась волна раскулачиваний. Честно говоря, наша семья не ожидала, что мы тоже попадем под раскулачивание. Нас все знали как трудовых людей, мы дружили со всеми, председатель был папин друг детства, наши семьи были в хороших отношениях. И вот однажды он пришел поздно вечером и сказал, что нашу семью утром придут раскулачивать, а папу должны забрать в колхоз рабочим или что-то в этом роде. Нам нужно было взять только самое необходимое и уехать из хутора. Может на время, а может навсегда, куда сможем, где примут. Нас, детей, разбудили, одели. Взяли самое необходимое и, бросив все: хозяйство, дом, – уехали".[57]

Но спастись от высылки повезло не всем…

Таким образом, на Дону под политику раскулачивания попали в большинстве своем середняцкие хозяйства, которых по области было большинство. Не учитывались особенности края, такие как норма земельного надела, не соблюдалось постановление СНК СССР "О признаках кулацких хозяйств". Результатом этого стало выселение множества людей, не всегда относившихся к зажиточным. Поэтому можно говорить о заказе на определенное число ссыльных на территории области. А так как основная масса высланных были казаками, то процесс раскулачивания на Дону стал продолжением политики расказачивания.

II.  ДОРОГА В НИКУДА

Ссылка… Прошло много лет, но рассказы о ней все еще полны подробностей, деталей, настолько ярки, что тот ужас, потрясения, страдания ощущаешь как собственные. Их забирали из родных мест, где все было дорого и привычно. Увозили, как правило, без вещей, тут же грабили дома. Кто это делал? Да свои же соседи, позавидовавшие чужому счастью. И от этой мысли становилось еще больнее и горче.

"Из нашей семьи выслали 7 человек. Людей со всех хуторов сгоняли в вагоны. Мужчин повезли вперед, так как они были арестованы за четыре месяца до того и отсидели в тюрьме. Забрали документы, сундуки, при обыске нашли портреты царя, забрали фотографии. Пришли сразу с оружием, вещи забрать не дали, детей и женщин отвезли на быках к вагонам. Все забрали из дома чужие, редкая вещь досталась родным, дома разграбили. Даже те немногие вещи, что взяли с собой на подводы не дали забрать в вагон. 18 км потом шли пешком. Что говорить… Переворот жизни…"[58]

Воистину "переворотом" стала для людей высылка, отрыв от "родных пепелищ". Евлампия Александровна в разговоре с нами упоминала мало имен, но имена тех, кто отправил ее семью на Урал, одним махом перечеркнул всю жизнь, сломал судьбу, назвала довольно четко. Наверное, не случайно она помнит их до сих пор. Скорее всего, здесь опять все пустили на самотек, на произвол местных властей, ведь Бандовкины даже в колхоз вступили сами, а их раскулачили все равно. Очевидно, тем, кто руководил этим процессом, особенно не было дела до того, насколько четко выполняется постановление о высылке, и кого конкретно они высылают, а в это время рушились семьи и гибли люди. Картина погромов поистине потрясает: "За нами пришли ночью 10 февраля 1933. Вышибли дверь ногами, начали все громить, ломать, избивать всех без разбора и детей, и взрослых"[59].

"Подбор работников на местах Донбюро проводило по принципу отбора тайных агентов на белогвардейской территории. "Во главе ревкомов окружных и станичных ставят элементы, наиболее пострадавшие от Краснова… Они, вспоминая старые обиды, допускали ряд безобразий, оказались сплошь и рядом людьми нечистоплотными, бандитски настроенными", – сообщали потом проверяющие"[60] Явление, имевшее место в начале 20-х гг. продолжалось и в 30-х.

А может быть, здесь сыграл роль еще вот такой момент. Ведь "к власти" на местах пришла, по сути, деревенская беднота, а это в основном крестьяне не хозяйственные, не сумевшие сами создать крепкое хозяйство и ополчившиеся за это на более благополучных соседей.

По дороге "туда" (а куда, – никто не знал) их ожидали новые испытания, как будто нарочно созданные, чтобы растоптать в людях достоинство.

"6 км от поезда монастырь, там в каком-то помещении, среди икон, на приготовленных нарах нас разместили на ночлег. Ехали 11 вагонов, заполненных людьми. На каждый вагон охранник с карабином, из вагонов не выпускали даже нужду справить. Но девчатам было стыдно делать это в вагоне, так они почти ничего не ели. Ехали долго. Ни есть, ни спать не давали всю дорогу. В Свердловске дали невысокие круглые булки серого хлеба – одну булку на семью. По дороге умирали дети, младшие. Были люди с Крымской и других хуторов. Потом шли пешком 18 километров".

И таких эпизодов, из которых складывалась историческая мозаика тех лет, было множество. Еще одним дополнением к этой страшной картине стали воспоминания Ольгиной прабабушки, как их высылали. Ожидая своей участи, они четыре дня просидели в каменных сараях по-над Доном, где раньше они же, и другие казаки хранили хлеб, потом на баржах их сплавили по Дону к деревеньке, где велели оставить все свои вещи. "Ну, мы, что было, снесли, конечно, с собой же не понесешь!" – говорит Зинаида Яковлевна. А дальше начался самый сложный период пути: "Двадцать пять километров надо было идти от Дона до Сальска, и мы шли. Шли пешие, в августе месяце жара была ужасная. Как хотелось пить, совершенно воды нигде не было, сальские степи все ровные. Как мы шли туда, кто как мог"[61]. Очень тяжела была дорога, в пути умирали от жажды дети, жара доводила до беспамятства взрослых. Неудивительно, что в тот момент им было безразлично, какая вода, она стала для них единственной мечтой. "…Мы добежали до какого-то там совхоза ("Гигант" назывался), и там скот у них был в совхозе, и место было такое, как ямка, низинка такая, а там водичка – скотину поили. И там скотина, в той воде, и пила, и там же и нужду справляла. А мы как добрались до той воды, так кто бежал, кто полз, кто как. И вот снимаешь с себя платок, – наверх на воду на эту, и пьешь".[62]

Представьте только, что девочка, привыкшая к безбедному существованию, любимица отца и деда, окружавших ее заботой, вынуждена была встать на колени и пить воду из лужи вместе со скотом. В самом деле, условия, в которые были поставлены высыльные, заставляли людей отречься от своего прошлого.

А путь продолжался, правда теперь их повезли уже не по дневной жаре – трудно было и "комендантам", новыми конвоирами стали калмыки. "У них плоские какие-то арбы, широкие и заложены плетнями, место много, можно было сесть. Днем нас уже не повезли, ждали вечера: невозможно ж было, жара страшная, воды нигде не было"[63]. Ехали по ночам, никто не знал, куда, лишь днем, оглядевшись по сторонам, люди могли понять, где они, и попытаться предугадать, что готовит им завтрашний день. Но им с мамой повезло больше, чем остальным – удалось сбежать.

"Мы решили сбежать. Наш весь "караван", калмыки эти, шли и шли, подвода за подводой, а мы начали отставать. И как видим, что ночь темная, ничего не разглядеть, мы повернулись да и пошли. Отошли порядочно, что нам уже стало не слышно этих калмыков, прилегли там прямо в поле… А утром, как стало чуть-чуть развидняться, так встали и пошли в обратную сторону". Дошли до поселка, что проехали накануне, и спросили у вышедшей из дома женщины, как дойти до первой станции. Увидев их обездоленных, измученных дорогой, с единственной корзинкой в руках, сложно было не догадаться, что они одни из тех, кто находился в "караване" калмыков. Им повезло, что женщина, увидев мать с дочерью, оказалась понимающей и решилась им помочь: "Вот по этой дороге можно дойти и по этой. Но вы идите здесь, а то там часто правительство ездит".[64] А попался бы им на пути кто-то другой, может и не удалось бы вырваться из-под "карающей длани" большевиков, за то, что еще недавно они смели называть себя "свободным казачеством".

Таким образом, "крестный путь", по которому пришлось пройти казакам, привел лишь к новым потерям и унижениям.

III.  "И СНЕГ БЫВАЕТ ТЕПЛЫМ…"

Большой проблемой для высыльных становилось обустройство на новом месте. Повезло, если это лето, или рядом жилой поселок. "Домов никто не готовил, привезли к местным жителям, света не было. Потом хозяев (нашим хозяином был Наумов Данил) выгнали из дома в баню, потом угнали в другую деревню. Восемь месяцев жили в хате, потом дали делать на болоте бараки – домики из фанеры с перекрытием на две семьи".[65] Иногда женщинам самим приходилось сооружать себе жилье. Так "…Нас раскидали по земле. На земле на этой мы переночевали, потом нам сказали, чтоб мы себе землянки копали. И вот нас трое девчат начали мы копать землянку. Она так рассчитана, чтоб там только кровать была и больше ничего. Выкопали мы эту землянку и ходили с топором в лес вырубали длинные такие сохи, чтоб стены держали, и длинную-длинную основную палку. Ветки носили, складывали на эту палку, и получалась такая халабуда. Окон не было, первое время даже дверей не было. Это август месяц был, хорошо, что ни одного дождика не выпало, а если б дождь был, не знаю, что б стало".[66]

А если зима? Холод, снег… без теплых вещей, а на руках дети? Что тогда? "Как сейчас помню, приехали мы на Урал. На месте, где мы должны были жить, были снег и голые сваи. Дерево, доски, мы должны были рубить, стругать и стоить дома сами. Началась борьба на выживание. Родители строили бараки – деревянные дома, в которых мы потом и жили. В первый же день встал вопрос, как спасти детей от холода. Родители закапывали нас в снег, чтобы хоть как-то сохранить нам жизнь. Оказывается, и снег бывает теплым".[67]

Ссыльных оставили один на один с суровой природы, не помогли ни в чем, предоставив им самим бороться за свою жизнь и за жизни своих детей. Но даже самая суровая природа была более милосердна к этим несчастным, нежели люди, отправившие их туда. Вот и получается, что даже "снег бывает теплым".

IV.  ЖИЗНЬ ОТВЕРЖЕННЫХ

Как же жили в тех поселениях в Сибири, на Урале? В архивных данных, газетах и документах о реабилитации ответа на этот вопрос не найдешь. Воспоминания людей, прошедших через горнила испытаний, проникнуты холодом сибирских зим и болью утрат.

"На другой день мы попали в деревню Березовку, 260 км от Свердловска (нас расселяли по деревням независимо с одного хутора или нет). Тут назначили на работу – пилить сосны. Сажали картошку, давали 12 кг муки на рабочего и 4 кг – на иждивенца на месяц. Пекли пышки из травы, собирали грибы, ягоды, валили лес на болотах. Зимой занесет снегом, кажется кочка, а ступнешь – по пояс, еле вылазишь. А холодно – постоянно болели!

Вставали рано, работали за 10 км от дома. И бараки колхозные строили там же, ели сыроежки. Многие пытались уйти, – а ну-ка без привычки сосны валить (сосны пилить даже пил не хватало – деревья в три охвата). Но уйти не получалось дальше 260 км, нас по говору отличали, – говор-то у нас казачий. Мы тоже пытались уйти, но и нас вернули. Отца в Карпинске расстреляли, потому что он глава семьи, и уходить пытался, побег нам устроить.

В Сибири жили до самой войны…"[68]

Иногда создавалось что-то вроде небольших лагерей, не концентрационных, но все же… Там люди жили в ожидании своей дальнейшей участи. О жизни в одном из таких мест рассказывает :

"…Весной стали копать землю, картошку сажать. Инструментов не было, мужчин взрослых тоже. Так мы что придумали: натянули веревку, к ней привязали по четыре палки; и нас восемь девчат идет за этими палками. И тянем этот плужок с одного края земли, участка, на другой. Дотянем на другой край, сядем, а там уже другая партия запрягается, идет в другую сторону. А рядом был большой шлях, и люди едут, остановятся и смотрят, как это дело делается. Дошло это до Казанки, – запретили. Потому что раньше ж мы, вроде, богатеи такие сякие на людях работали, а тут их коммунисты на людях пашут. Но вот такое у нас там было население, что взрослых мужчин не было, там ребята все делали. Потом забирали, кого там считали нужным, на Урал и в Сибирь".

Нелегко было взрослым, но детям приходилось еще тяжелее. Годы, проведенные "ТАМ", остались незарастающими рубцами в нежных детских душах. Ни в чем не повинные малыши узнали, каково это, когда "любимого папочку" называют "врагом народа". Вот воспоминания , когда она говорила о тех страшных годах ее жизни, то не могла сдержать слез.

"Почти сразу же по приезду нашего папочку арестовали и посадили в тюрьму, нам не разрешали с ним видеться, даже нельзя было ничего ему передать. В нашем поселении было много таких семей, чьих отцов посадили за решетку. И мы, вся семья и соседи, приходили к тюрьме и слушали как она "поет", только так мы могли узнать, живы ли наши родные, или их уже расстреляли.

Мой папа хорошо пел. У него был сильный и красивый голос. И когда мы стояли у тюрьмы и слушали, то среди всех голосов я услышала голос своего родного папочки. Он жив! Он был жив. Они пели строчки из лермонтовского "Узника": "… вскормленный в неволе орел молодой…" И многие из родных различали среди всех голосов, голоса отцов, родные голоса.

А потом однажды, придя туда, мы больше не услышали его голоса, и сколько мы не приходили, – его голос не пел… Его расстреляли".

Смерть родителей становилась тяжелейшей драмой в жизни детей, оставалась незаживающим рубцом в нежных детских душах. Но даже остаться наедине со своим горем им не давали, пытаясь принудить их отказаться от родных, каждую минуту напоминая о том, что и на них стоит клеймо "дети врагов народа".

"Я пошла учиться в школу, но мне там было тяжело: со мной никто не хотел сидеть, мне рвали тетради, кидали мои вещи по классу. Это был настоящий кошмар, я плакала каждую перемену. Как-то во время одного из таких конфликтов, меня повели к директору школы. Я попыталась ей рассказать о том, как меня унижают, что я не могу учиться. А она поставила меня на колени и сказала, чтобы я немедленно отреклась от своего отца, как от врага народа! Я закричала: "Нет! Это не правда, мой папочка никогда, никогда так не сделает! Он очень добрый! Я никогда от него не откажусь!" Этот ужас продолжался, пока я не окончила школу"[69].

Людей поставили в нечеловеческие условия, начался настоящий "естественный отбор". Мы разговаривали с теми, кто испытал на себе все тяготы того страшного времени и, несмотря ни на что, остался жив. Много ли их? Сложно ответить положительно на этот вопрос. Несравнимо больше тех, кто не смог дожить до указа о реабилитации. Да что там, многие не дожили даже до войны!

Таким образом, можно сделать общий вывод о политике раскулачивания. Хотя и нельзя говорить, что она типично только для нашей области, но у нас, на Дону, с возобновлением репрессий достигались и другие цели. Во-первых, так как выселяли в основном коренное население, то казаки, фактически объявлялись "вне закона". Во-вторых, выселение казачества из края и заселение Области Войска Донского "пришлым контингентом" рассеивало былую общность казачества, и оно уже никак не могло собраться в единую силу. В-третьих, в результате классовой борьбы в деревне, казачество и само разделилось, оказались забыты и поруганы идеи единства и братства. А большое количество казаков в результате выселения на холодные необжитые просторы Сибири было просто физически уничтожено, о чем и говорил Рейнгольд в 1920 году. Следовательно, этими мерами правительство добивалось завершения процесса расказачивания, начавшегося в годы гражданской войны.

V.  ПРОДНАЛОГ ИЛИ ГОЛОД 30-Х ГОДОВ

А как же жил Дон в те годы? Каким бы большим число сосланных ни было, все же среди населения остались и казаки, хотя признавать себя таковыми никто не решался. Всех пугала возможность быть причисленными к категории "деклассированных элементов". Поэтому, интересно, было бы узнать, как чувствовали себя те, кто занял место хозяев этого благодатного края, попавших в немилость к новой власти. Была ли жизнь в колхозах настолько безоблачна, как хотели показать это большевики?

Самым лучшим показателем служат воспоминания людей, живших в то время в области. Все они говорят о голоде 30-х, который был не менее масштабным, чем в 20-х годах. Создавались новые рецепты, помогавшие выжить в это тяжелое время: "В 33-ем году снова голод был. Мы собирали подорожник, мололи в муку, пышки пекли. А он клейкий: начнешь на этой муке тесто месить, а его не растянешь, как резина! Мать с младшей сестрой ходили к старикам рыбакам, приносили оттуда рыбью чешую, требуху, кости, и вот их варили (или жарили) и ели".[70]

А те, в ком эти страшные годы устранили все нравственные барьеров, решались даже на преступления. "Как-то раз, во время голода в 30-х годах, я приехала на Углерод и, идя по улице, встретила девушку (с ней мы раньше жили в одном хуторе, знакомы с самого детства). Она очень мне обрадовалась: "Зина!.. Пойдем скорей со мной, мама будет рада!" Я ей поверила и пошла. Мы долго шли по каким-то переулкам и, в конце концов, пришли к какому-то странному дому, он был уж очень запущенный, даже для тех лет. На улице не было людей. Мы зашли в коридор, тут я увидела под занавеской, которая отделяла часть коридора, несколько пар мужских сапог: там кто-то сидел. В дому никого не было, на полу валялись какие-то тряпки, мебели не было, везде страшный беспорядок. Я сразу почувствовала что-то неладное, а здесь вообще стало жутко. Тут моя знакомая схватила меня за руки и попыталась втащить в комнату, причем молча, не привлекая внимания с улицы. Но я была сильнее, поэтому смогла вырваться и убежать. Больше я ее не видела. Позже я узнала, что были случаи людоедства".[71]