Учитель (стр. 3 )

С его публицистической деятельностью связан один довольно деликатный факт, о котором уже упоминалось: смена фамилии. Я узнал о том, что Г. Л. носил фамилию Рейборт, кажется, уже после окончания школы. С чем же это было связано? Свою фамилию Г. Л. проносил и в армии и в период борьбы с космополитизмом, когда так называемый пресловутый «пятый пункт» (графа «национальность» в анкетах) стал для многих источником дискриминации.

От некоторых из учеников я слышал, что сменить фамилию (тем более, что она принадлежала человеку, который ушел из семьи вскоре после его рождения) Г. Л. решил после так называемой «шестидневной войны» на Ближнем Востоке между Израилем, с одной стороны, и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром с другой (5 — 10 июня 1967). СССР в этом конфликте занял проарабскую позицию. События на далеком Ближнем Востоке, как это ни покажется странным, имели последствия и для советского общества. Они дали долго отсутствовавший повод для всплеска антисемитских настроений. Я сам не помню, но мои родители мне рассказывали, что в пионерском лагере, где я отдыхал на летних каникулах был учинен своеобразный «еврейский погром»: избили мальчиков, носивших еврейские фамилии. Естественно, что подобные выходки были результатом влияния взрослых, семейного освещения «национального вопроса». Нужно ли говорить, что антисемитские проявления не ограничились исключительно пионерскими шалостями.

«Неблагозвучная» фамилия стала дополнительным раздражающим фактором против автора, который выступал с острыми критическими публикациями. сотрудники редакций и так должны были решать непростую задачу, «пробивая» его публикации в номер. Учитывая обстоятельства, «добрые люди» посоветовали ему лишний раз «не дразнить гусей». Так, 27 февраля 1967 г. в книге записей актов гражданского состояния Октябрьского ЗАГСа г. Москвы появилась строчка о перемене фамилии, и стал .

Дата смены фамилии предшествует началу войны. Но нужно иметь ввиду, что полоса конфликтов между ее участниками началась задолго до этого. Точкой отсчета служит 13 ноября 1966 г., когда после гибели трёх израильских военнослужащих при подрыве на мине в районе Хеврона Израиль вторгается в Иорданию с целью провести операцию против боевиков Организации освобождения Палестины (ООП).

О том, каким я застал Г. Л в 54-й школе я уже писал.

«Знакомство с новым учителем». Написано от лица популярного персонажа серии французских худ. фильмов, демонстрировавшихся в советском кинопрокате в середине 1960-х годов.

С дирекцией и близкими к ней педагогами отношения были всегда сложными. Отголоски внутренней борьбы в педколлективе иногда доходили и до нас. Ученикам делались прозрачные намеки. «Учтите, Георгий Львович – человек странный», - не раз многозначительно говорила нам наша классная руководительница . Это были времена, когда некоторых дессидентов объявляли сумасшедшими и упрятывали в «психушки». Да, у Г. Л. действительно были некоторые странные привычки, но самая странная из них – стремление видеть в ученике личность и строить с ними равноправные отношения.

, сделанный кем-то из выпускников 1971 г.

Уже после моего окончания школы развернулась кампания по его дискредитации, учеников подговаривали написать письмо в какие-то инстанции. Помню и мы, бывшие выпускники организовали свое ответное «защитное» письмо в Ленинский райком КПСС. Было это в году м.

Но обстановка была столь тяжелой, что 1 декабря 1983 г. Г. Л. был вынужден уйти с работы, хотя до выработки полноценного пенсионного содержания ему не хватало 2-х с небольшим лет. Его пенсия составила 52 рубля в месяц. Зарплата уборщицы – самая низкая ставка в тогдашнем СССР – 60 руб. На эти деньги нужно было суметь прожить до пересчета пенсии по исполнению 60-ти лет.

В десятом «А». 1977 г. Требовательный, но не страшный.

Лицом к классу.

Во время урока и после

Школа всегда жила по незыблемому правилу, которое нам неоднократно напоминала наша классная руководительница Маргарита Николаевна Новикова, преподаватель биологии: «Учитель — всегда прав». Георгий Львович, как и герой Вячеслава Тихонова в к/ф «Доживем до понедельника», в противовес абсолютному большинству своих коллег этой «педагогической аксиомы» признавать не желал. Когда отношения с классом достигали пика напряженности, Г. Л., ставил вопрос о доверии. Вы только представьте: демократические процедуры задолго до демократических перемен в СССР! И где?! В советской школе!

И тут многие из тех, кого он часто раздражал, вынуждены были, иногда, пусть и, скрепя сердце, голосовать в его пользу. Сохранились записки с подсчетами голосов и ответами на вопрос, поставленный им перед учениками 9-х классов уйти ему из школы или остаться. 21 апреля 1976 г. ученики 9-го «Б» 54-й школы анонимно проголосовали своими самодельными бюллетенями. 23 голоса за то, чтобы остаться, 3 – за уход. 21 мая голосовал параллельный класс – «А». «Остаться» - 26 голосов, «уйти» -1, воздержался – 1. Можно было ограничиться буквами «О» (остаться) или «У» (уйти), но некоторые из голосовавших предпочли сделать записи:

«Это ваше дело, но лучше останьтесь» (9 «А»), «Останьтесь, но будьте чуть подобрей» (9 «А»), «Георгий Львович, не делайте глупостей. Оставайтесь». Подпись: «Мыслящий труженик Клейменов» (9 «Б») (фамилии предшествует одна из многочисленных «социальных категорий», которые присваивал ученикам Г. Л. в зависимости от их отношения к учебе и способностей);

«О» [в смысле «оставайтесь»], но при условии: не надо придираться слишком много, часто и без причины, только лишь потому, что душа моря просит» (9 «А»);

«. Если вы порядочный человек, вы не должны бросить нас на производ (так в тексте. — М. Н) судьбы. Мы все за вас, чтобы вы остались» (9 «А»);

«О» (Останьтесь пожалуйста) (9 «А»);

«О» (но не надо громких слов) (9 «А»).

Случалось ученикам давать своему учителю и более развернутые оценки (как человеку, как педагогу, как специалисту-историку). Приедем здесь некоторые ответы:

«Как человек.

Г. Л., вы, безусловно, хороший, честный, извините, очень наивный человек. Вы довольно упрощенно смотрите на вещи. Как человек – 5. Как учитель — 4» (9 Б);

Л. и Ч. [личные и человеческие качества. — М. Н.] – 4. С. (историк) [т. е. как специалист-историк»] – 5. Мыслящие люди класса» [«мыслящие люди» - тоже социальная группа по классификации Г. Л.];

«1.Как человек? Немного странный, но человек хороший, хотя часто неправильно обвиняет – 4.

2. «5» (9 Б);

«Оценка Никанорову. Ч —5, С —5+» (9А);

«Ч – заявка на 3, С – заявка на 5» (9-А);

« I. Человек: 4+, II. Специалист: 5- (минус за то что бегаете по классу, что снижает усвояемость) (9А);

«ч —5+, с —5 нестандартный человек» (9А);

«Оценка тов. Никанорова. Ч — 4 – но бывают срывы. С — 4 – но система опроса не достаточно продумана. »;

«ч —4; с —3 – плохая система обучения! (9-Б);

« Как учитель –3, как человек –4, как знаток истории – 5» (9А).

Итак, опрос учеников 9-классов 30 апреля 1976 г. показал следущее: в 9А человеческие качества были оценены 9-ю «пятерками», 11–ю «четверками» и 4-мя «тройками», качества специалиста-историка – 14-ю «пятерками» и 13-ю «четверками».

9-й Б человеческие качества своего учителя оценил 5-ю «пятерками», 12-ю «четверками» и 2-я «двойками», Как историк он получил 12 оценок «отлично», 4 «хорошо», 1 «посредственно» и 1 «единицу».

Записки с отметками весьма красноречиво говорят о достаточно открытом характере отношений учителя и учеников.

Листок с итоговыми оценками Г. Л. «как человека» и «как историка» в 9-«Б». 30 апреля 1976 г.

Итоги референдума в 9-м «А». 21 мая 1976 г.

Обрывок игральной карты с надписью: «Георгий Львович – узурпатор». Свидетельство достаточно безобидной «пропагандистской войны», которую вели ученики против своего учителя.

Дофотошоповский коллаж: Г. Л. в виде 5-го члена легендарной ливерпульской четверки, между Маккартни и Харрисоном. Не со всеми педагогами подобные «приколы» проходят, но Г. Л. не из тех учителей, с кем что называется «шутки плохи»…

“Бред голубой лошади” – одна из любимых оценочных характеристик -то из учеников олицетворил этот образ в рисунке.

Многие ли из учителей могут «похвастаться» таким текстом из приветственного адреса? Ну, разве это не высшая оценка учителю, которая, увы, нигде и никем не учитывается?

Несмотря на то, что Г. Л. покинул 54-ю школу, связь с ней он не порвал. Периодически бывал в ней, пытался сохранить контакт с подрастающим поколением. Все-таки школа не была для него только местом получения заработной платы, он по-настоящему был привязан к своей профессии и испытывал огромное удовлетворение от того, что нес молодежи знания, пробуждая интерес к познанию нового. Сохранилась любопытная записка от учеников соседней школы, дата отсутствует. В ней имя Г. Л. связано с 54-й школой. Но содержащаяся в ней просьба организовать диспут, в котором предполагалось главным образом обсудить тему, связанную с личностью , заставляет предполагать, что время действия – начальные годы “перестройки”. Межшкольные контакты подобного рода тоже явление не очень типичное для брежневской эпохи. Как бы то ни было, более ранняя датировка еще лучше характеризует гражданскую позицию Г. Л.

В тексте приглашения говорится: “Мы же не виноваты, что школе № 54 повезло, и они заполучили такого историка, как Г. Л., а у нас нет таких историков…”. Упоминая о прошедшем у них вечере вопросов и ответов, автор записки добавляет: “Его проводили наши 2 историка. На вопросы ребят они отвечали не что они думают, а что написано в газетах…”

Г. Л. сохранил дружеские отношения со многими из своих учеников. Те приводили знакомиться своих жен и мужей, позже детей. Жил он в последнее время в однокомнатной квартире в кооперативном доме на Волгоградском проспекте, недалеко от станции метро «Пролетарская». 15 апреля 1972 г. умерла мама. Ее сбила машина. Г. Л. пытался доказать вину шофера, но безуспешно.

Отношения с ней были самыми близкими. Он не пожалел денег, чтобы заказать достаточно известному скульптору памятник. В нем не было ничего помпезного. На высокой колонне был помещен бюст, а рядом – две плиты, напоминающие крылья. Само происшествие наложило свой отпечаток на Г. Л. Он всегда как-то внезапно пересекал автодороги в неположенном месте, как бы бросая вызов судьбе, бравируя опасностью, с каким–то вызовом к водительской касте, один из представителей которой стал виновником гибели самого родного ему человека.

Самому ему почему-то было неуютно в одиночку посещать могилу. Обычно он просил кого-то его сопровождать. Там он своеобразно наводил порядок без помощи веника и метлы, подошвой ботинка сдвигая в стороны нападавшую листву.

Памятник маме на Востряковском кладбище.

Г. Л. так и не создал семью, оставшись одиноким. Вариантов было достаточно. Многих женщин подкупала его интеллигентность, доброта, увлеченность. Он никогда не испытывал затруднений в общении, никогда не упускал возможность разговорить собеседника, узнать его точку зрения на интересующие его темы. Все это искренне, естественно, без всякого намека на какой-то подтекст. С ним охотно общались «подъездные» и «дворовые» мамы, с чьими детьми он, не затрудняясь и не выдумывая надуманных предлогов, легко и с видимым удовольствием беседовал. Детские словесные перлы, проявления каких-то будущих взрослых черт характера и поведения его по-настоящему забавляли. Своими наблюдениями и открытиями он делился в телефонных разговорах с нами, бывшими учениками. Дети, с которыми он вел диалог на равных, также ценили общение с ним, тем более, что он их часто баловал конфетами и шоколадками. Когда мы интересовались, почему он все-таки не женился, Г. Л. объяснял, что боялся привести в дом женщину, которая не сойдется с мамой. Так глубокая привязанность к матери, которая ранее сама посвятила себя всю его воспитанию, гипертрофированное чувство «сыновьего долга» помешало ему устроить личную жизнь. И после смерти матери были какие-то женщины, готовые связать с Г. Л. свою судьбу, но он, кажется, уже боялся что-либо менять в своих давно сложившихся привычках и бытовом укладе.

Георгий Львович обладал некоторыми чертами, которые можно было бы назвать чудачествами. Он, например, никогда не здоровался за руку. В оправдание ссылался, на Маяковского, который тоже избегал этой процедуры. Боялся заразиться. Может быть рассказы матери, в прошлом медицинского работника, оказали на впечатлительного ребенка такое сильное воздействие. По этой же причине в его квартире невозможно было воспользоваться туалетом и даже позвонить. Возле телефона у него стояла маленькая стеклянная баночка с «двушками» (монетками в 2 копейки). Желающим позвонить он предлагал вынуть монетку и воспользоваться ближайшим телефоном-автоматом, расположенным на углу его дома. Особо доверенным своим знакомым он в знак высшей милости сам набирал номер и протягивал трубку.

Белье он не стирал в привычном смысле, а просто кипятил. Питался в диетической столовой, куда ходил с банками, в которые набирал еды на ужин. Холодильником с какого-то времени перестал пользоваться. Готовить не умел. Вся квартира была завалена стопками газет и газетных вырезок. Они лежали везде горами. Георгий Львович добывал их необычным способом. В советские времена на улицах, в парках и скверах, были установлены специальные стенды, часто застекленные. На них вывешивались развороты центральных газет. Государство одаривало своих граждан бесплатной агитационно-пропагандистской жвачкой, хотя газеты и стоили 2-3 копейки – сущий пустяк. Г. Л. днем выходил их просматривать. Это, как он объяснял, было полезно и для здоровья: как никак прогулки на свежем воздухе. А вечером, вооружившись специальной бритвой, он шел, выражаясь его же языком, «на дело» или «на охоту». Привлекшие его внимание статьи и заметки вырезались и складывались дома. Свое «криминальное» занятие он оправдывал тем, что вечером уже никто ничего прочитать не мог, и, следовательно, ничьих интересов он не ущемлял. Конкуренты вырезали в основном только программы телепередач. Газеты служили основным материалом для его публицистики. Конечно, он смотрел телевизор, вечерами, как любой критически мыслящий человек того времени, слушал «вражеские голоса», т. е. передачи зарубежных радиостанций, которые глушились нашими трещотками.

Пол в его тесной однокомнатной кооперативной квартире был покрыт слоем пыли, среди которой были протоптаны тропинки: от кровати к письменному столу и др. Гостей он принимал со всей галантностью, помогая раздеться в прихожей. Одежду вешал на вешалку сам, не доверяя это пришедшим. Приглашение войти в комнату неизменно сопровождалось гоголевской цитатой: «Прошу! – сказал Собакевич». После этого ритуального приглашения он подводил прибывших к «гостевому» стулу. Прежде чем усадить на него, он несколько раз проводил по сиденью заранее приготовленной одежной щеткой. Сиденье при переносе стула иногда падало и процедуру чистки приходилось повторять. После того, как гость (гости) усаживался, начиналась беседа. При этом Г. Л. добавлял яркости электрическому освещению, которое обыкновенно было очень слабым. Ни о каком чаепитие и речь не могла идти. Во всяком случае, со мной этого никогда не случалось. Визиты проходили в разговорах на актуальные темы. Как обычно Г. Л. сначала сам интересовался мнением собеседника по тому или иному общественно-политическому вопросу, если не соглашался, спорил, убеждал. В конце сам требовал задавать ему вопросы и очень огорчался, если они отсутствовали. Тогда он прищуривал глаза и саркастически комментировал: «Итак, Вам, как всегда, все ясно в этой жизни?». В его устах это звучало, как приговор.

Г. Л. никогда не употреблял «сильных» выражений. Несколько раз я слышал. Как с его губ срывалось нечто похожее, но на первом же слоге заглушаемое. Как и многие шестидесятники Г. Л. любил вставлять в свою речь блатной фольклор, который интеллигенция привнесла в языковую среду, обогатившись ею в сталинских лагерях. Украшать «феней» свою правильную литературную речь считалось в свое время особым шиком. Г. Л. тут не был исключением. Из его уст можно было услышать и «век воли не видать», и «гадом буду, не забуду, покалечу я Иуду…». Последнее двустишие из блатной классики «Гоп со смыком» Г. Л. иногда исполнял, напевая пару запомнившихся куплетов:

«Что же ты, начальничек, стоишь.

Нам ты ничего не говоришь.

Иль не знаешь, что в субботу

Мы не ходим на работу,

А у нас суббота каждый день.

Если ж на работу мы идем,

От костра на шаг не отойдем.

Поснимаем рукавицы,

Перебьем друг другу лица,

На костре все валенки пожжем».

От него я впервые услышал не менее известные классические строки:

«Когда фонарики качаются ночные,

Когда на улицу опасно выходить,

Я из пивной иду.

Я никого не жду,

Я никого уж не сумею полюбить.

Мне девки ноги целовали, как шальные,

Одной вдове помог пропить я отчий дом…» и т. д.

Наряду с этими выражениями Г. Л. украшал свою речь штампами партийно-пропагандистской литературы 20-30-х годов, употребляя их в ироническом контексте: «После моей бесславной кончины», «с большевистской прямотой» и др.

Г. Л. любил совершать длительные пешеходные прогулки, летом – купаться в Серебряном бору. «Хвастался» тем, что совершал длительные заплывы, дотягивая свои «водные процедуры» до осеннего времени. Зимой – посещал каток, зазывал кататься в Парк культуры и отдыха им. Горького. Часто там назначал свидания бывшим ученикам.

Дома он практически ничего не готовил. Кажется, яичница была единственным блюдом, которым исчерпывались его кулинарные познания и способности. Л постоянно главным образом в расположенной недалеко от дома диетической столовой, иногда в иных учреждениях советского общепита. В эту легендарную столовую он ходил с авоськой (плетеной сумкой), в которой помещал стеклянную банку. В нее он, пообедав, складывал покупаемые там же блюда, которые составляли ужин. Принесенный «паек» он вечером разогревал на газовой плите. В столовой его хорошо знали и любили. Наступил день, когда у него сломался холодильник, и он перестал им пользоваться. Даже тогда, когда мы с другом привезли ему подержанный, но вполне работоспособный, он продолжал его игнорировать.

После ухода из 54-й школы, он еще несколько раз возобновлял свою педагогическую деятельность. Записи в трудовой книжке свидетельствуют о том, что с 11 марта 1986 г. он был принят на работу в среднюю общеобразовательную школу № 000 Бауманского района на 2 месяца, с 10 января 1989 г. – в школу № 000 Красногвардейского района, с 1 сентября 1991 г. освобожден от работы в порядке перевода в школу № 000. Но никакими подробностями об этом периоде его работы я не располагаю. В какое-то время он работал в Московской средней специальной музыкальной школе им. Гнессиных. Записей об этом в его трудовой книжке нет. Очевидно, там он трудился на полставки в конце 1980-х годов. В одном из классов, где он преподавал, учился пианист Евгений Кисин, выпускник 1989 г. Сам факт того, что Г. Л. пригласили в это элитное заведение, свидетельствует о его высокой профессиональной одаренности. История в перечне изучаемых в школе дисциплин стояла, конечно, не на первом месте. Ученики старших классов уже разъезжали с концертными программами, их имена становились известными. Требовать от них полноценных знаний во «второсортному», непрофильному предмету было не просто, поддержки от администрации, которая была озабочена прежде всего музыкальной составляющей процесса обучения, ждать не приходилось. «Насколько же талантливые в области своей музыкальной специализации дети неразвиты в общегуманитарном отношении», — часто сетовал нам пример и упоминалось имя Е. Кисина. И все же, несмотря на трудности, он пытался заинтересовать «звездных» учеников своим предметом и что-то вложить в их головы.

Наступили новые времена, появились новые проблемы. Горбачевская перестройка первоначально оживила интерес к истории, позже в школе начали возобладать нигилистические настроения. Разве не хороший повод не учить «сомнительный» предмет, содержание которого на глазах переписывается?! Набирал силу процесс масштабного переосмысления нашего прошлого, часто проявлявшийся в примитивном перекрашивании «черного» в «белое» и наоборот. Эту агрессивную и крикливую конъюнктурщину Г. Л. воспринимал крайне болезненно. Молчать он не умел, а сражаться в одиночку против пропагандистов новой исторической концепции было делом практически безнадежным.

Ученический рисунок-карикатура. Справа от изображенного в центре – бытовой аскетизм самодеятельный художник передал, используя гротеск (костюм в заплатках).

Сохранился интересный человеческий документ с последнего места работы. Это черновик заявления на имя директора школы № 000. Он датирован 11 декабря 1992 г. и очень ярко характеризует он:

Несовпадение собственных убеждений с новыми «установками» в области трактовки исторических событий, особенно советского периода привели Г. Л. в конечном итоге к окончательному уходу из школы. Он по-прежнему готов был бескорыстно помогать всем, кому это могло быть полезно, предупреждая желающих о своих «диссидентских» взглядах неисправимого марксиста. У него было несколько учеников, с которыми он занимался абсолютно бесплатно. Но для тех, кто преследовал цель успешно сдать вступительный экзамен в ВУЗ такая подготовка (игнорировавшая программные требования) имела мало смысла.

«Перестройка» многих толкнула в политику. Со своим темпераментом бойца и полемиста, Г. Л. трудно было удержаться от участия в политических баталиях. На союзном и республиканском уровне пробовали себя главным образом уже «раскрученные» СМИ персоны. На городском же уровне еще можно было попробовать заявить о себе, начав с нуля. Г. Л. выдвинул свою кандидатуру на выборы сначала Московского городского совета народных депутатов (1990 г.), а затем Таганского районного совета. В этот период размежевание политических сил в стране зашло слишком далеко: на одном полюсе стояли т. н. «партократы», на другой представители «Демократической России». У тех и других была общественная поддержка. Г. Л. в этом политическом раскладе оказался «центристом». Реакционное окружение Горбачева (Лигачев, Крючков и др.) вызывало у него антипатию, но и Ельцина, Попова, Афанасьева и прочих он не считал своими единомышленниками, упрекая их в экстремизме. В этой ситуации его попытка пробиться во власть была обречена на провал, что и произошло.

Зюгановскую компартию и ее лидера он не переносил на дух, хотя к отдельным персонам в ее составе продолжал относиться с симпатией (например, к актеру Николаю Губенко). В поиске политического самоопределения он одно время выказывал симпатии к не имевшей больших шансов и скоро «тихо умершей» «Социалистической партии трудящихся», возглавляемой Роем Медведевым и Людмилой Вартазаровой.

В конце 1980-х годов Г. Л. решил отойти от жанра малых форм в своей публицистике и издать книгу, посвященную проблемам в области школьной педагогики. Ее название весьма красноречиво: «Истоки и рычаги деградации народного образования». , как всегда, много, но почти каждая новая газетная публикация и телесюжет давали ему новые факты, служившие поводами для полемики, которые он вставлял в свою рукопись. Этому процессу не было видно конца. Работа затягивалась. «Перестройка» и особенно «гласность», породившие читательский (и писательский) бум, требовали целлюлозы. Бумаги не хватало, цены на нее росли. В июне 1989 г. Г. Л. перечислил на счет издательства «Прометей» при Московском государственном педагогическом институте им. В.И. Ленина 2000 руб. в уплату за издание находящейся в процессе написания книги. Это были тогда немаленькие деньги. В условиях экономического кризиса деньги издательству были нужны позарез. А работа над рукописью продолжала тянуться. Это продолжалось до тех пор, пока в марте 1992 г. Г. Л. не получил официального письма от директора «Прометея», в котором сообщалось, что в связи с резким ухудшением экономической ситуации издательство отказывается от выпуска книги.

К этому времени поменялись планы и у самого Г. Л. Он переключился на «ленинскую тему», желая защитить имя Ленина от шельмования в «демократических» СМИ. Процесс написания рукописи не отличался от предыдущего. Каждая новая газетная стрепня или телевизионный сюжет, где политическая биография Ленина искажалась, выводили его из себя. Пачки из газетных вырезок на его столе росли, поля машинописных страниц рукописи книги заполнялись многочисленными вставками. Казалось бы уже готовый текст вновь переписывался. На этот каторжный труд уходили годы. К сожалению, сил ни интеллектуальных, ни физических больше не становилось. Отрывки рукописи Г. Л. подсовывал всем, кто готов был их читать. Где-то удавалось опубликовать ее отдельные фрагменты. При той системе работы, которой Г. Л. остался верен, материалов накопилось тома на три. Редакторы ужали рукопись до одного, резко сократив содержание, в том числе и за счет многочисленных повторов.

Г. Л. сам знал о «пороках» своего стиля письма, которые часто делали его рукописи неудобоваримыми. Когда ему указывали на недостатки, он уповал на то, что редакторы помогут привести текст в «божеский вид». Но в некоторых случаях и возможности редакторов небеспредельны.

Для того чтобы понять остроту и характер проблемы приведем здесь весьма характерную (и причем, весьма доброжелательную!) рецензию на одну из рукописей, полученную Г. Л. из журнала «Юность» 2 июля 1985 г. от литературного сотрудника отдела публицистики Г. Юдиной:

«Уважаемый т. Никаноров!

Главный недостаток Вашей рукописи – многословие. Тем более досадный, что в нем тонут здравые симпатичные мысли. Если исходить из знаменитой формулы: Словам должно быть тесно, а мыслям просторно», - Вы как будто нарочно задались целью придавить мысль совершенно чудовищным нагромождением слов. Тот редкий случай, когда написано и грамотно, и складно, и умно, и на «горящую» тему, а к публикации не пригодно. Метод «вышелушивания» здесь не поможет».

Рецензент из журнала «Новый мир» в более позднее время высказался менее сочувственно и деликатно:

«Глубокоуважаемый товарищ Никаноров!

У Вашей статьи нет заголовка. Это не потому, что Вы его не сумели подобрать, а потому, что его нельзя подобрать. Ибо у Ваших заметок нет темы. Вы просто пишите обо всем подряд — что вычитали, что вспомнили. Это — не статья, а отрывки из личного дневника. Напишите письмо — на личных воспоминаниях — тема: "Лучи света в темном царстве». О конкретных людях, которые противостояли потоку доносов, лживых обвинений. Противостояли своей порядочностью. Объем — около 12 страниц на машинке через два интервала с нормальными полями.

Лит. консультант отдела публицистики А. Гангнус».

Все вышесказанное, наверное, можно было отнести и к рукописи книги о Ленине. В ней больше страсти, чем объективного анализа, обличительной риторики, чем строгой доказательности. Но в ней собрано множество фактов того, как с неменьшим пренебрежением к истине, чем это было раньше, переписывается история, согласно новомодным установкам.

Книга, получившая в окончательной редакции имя: «Надрыв. Правда и ложь отечественной истории XX века», вышла в свет тогда, когда Г. Л. уже был тяжело болен и находился в больнице. Он успел подержать ее в руках, но уже плохо осознавал, что дело, которому он посвятил последние годы своей жизни, отказывая себе во все самом необходимом, получило завершение.

Книга в этом году выходит уже третьим изданием, хотя у меня сложилось прочное убеждение в том, что она способна вызвать сочувствие только у тех, кто изначально солидарен с позицией автора. Т. е., это книга — для «своих», для круга единомышленников, которых ни в чем убеждать особо не надо. Воздействие его живого слова, впечатления от непосредственного общения с ним были гораздо сильнее, богаче и полнее, чем письменный текст, который создавался в период заката его неординарного интеллекта. Пусть те, кто будет его читать, не обманываются тем, что в книге – много политических ругательств. Автор был «кровожаден» только в полемическом противостоянии. Да, он был непримирим по отношению к подлости, корыстолюбию, карьеризму, но бесконечно терпим к обыкновенным человеческим слабостям.

Доброта и бескорыстие, которые его отличали, удивительны. Начнем с того, что полученные от учеников цветы он тут же передаривал коллегам-женщинам. Никакие праздничные «подношения» не принимались. Г. Л. помогал всем, кому мог. В последние годы «перестройки», когда в стране царил дефицит на продовольственные товары, моей семье он отдавал какие-то продуты, получаемые по линии гуманитарной помощи из Европы. Перечислял деньги в Детский фонд, на лечение тяжело заболевшего Б. Окуджавы, в котором разочаровался из-за его сочувствия «ельцинскому режиму» и проч. Свою квартиру он завещал своим ученикам и сыновьям своего студенческого друга. Отказывая себе в самом элементарном, он откладывал деньги на будущее издание. Что к этому можно добавить?! Вот характерный случай. В конце 1980-х гг. кассиры его «родной» сберкассы ошибочно зачисли на его счет 130 рублей. Заметив ошибку, Г. Л. помчался ее исправлять. Благодарные работники учреждения, которое в 1992 году спокойно «похоронило» вклады населения, еще долго посылали ему поздравительные открытки к празднику.

похоронен на Востряковском кладбище, рядом с могилой своей матери. Там установлена памятная плита, на которую перенесен рисунок П. Пикассо, изображающий любимого Георгием Львовичем Дон-Кихота, чей образ так созвучен ему самому. Заключенная в этом образе человеческая суть гораздо выше и важнее всех иных характеристик, включая партийную принадлежность, вероисповедание и проч., и проч. и проч. Каменное надгробие – общепринятая дань памяти умершему, но этим она, конечно же, не исчерпывается. Если найдутся желающие поделиться своими воспоминаниями о , это будет лишним подтверждением того, что человеческая доброта, бескорыстие и искренность оставляют след и по прошествии времени не теряют цены. Г. Л. позволял с собой полемизировать при жизни, поэтому и любые воспоминания с «критическим уклоном» будут вполне уместны. Если есть желание, давайте вместе вспомним. Каждый — по-своему.

Никанорова на Востряковском кладбище.