Учитель (стр. 1 )

, выпускник 1976 г.

УЧИТЕЛЬ

Георгий Львович Никаноров (1926 — 2006)

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Большая часть того, что помещено ниже, была написана до того, как по 1-му каналу ТВ широкой зрительской аудитории был показан телесериал «Школа», рисующий будни современных старшеклассников, их родителей и учителей. Я и до этого понимал, что пишу эти заметки для себя, без всякого расчета сделать их содержание понятным подросткам 15-17 лет. Фильм лишь окончательно убедил меня в том, что многое, о чем здесь говорится, останется малопонятным и, следовательно, неинтересным. Для того, чтобы избежать недопонимания, необходимо давать многочисленные пояснения, в которых отнюдь не нуждаются мои ровесники, вышедшие из стен школы в 1970-е годы.

Если признать художественно достоверной показанную в фильме общую атмосферу, царящую в современной школе и состоящую из вихревых потоков, привносимых туда зачастую извне, то чтобы стать понятнее, наверное, следовало бы соотнести фигуру с киногероями, олицетворяющими педагогов дня сегодняшнего.

И если психотипы учеников, похожих на Будилову, Королева, Епифанова и др. я легко могу представить в числе учеников Георгия Львовича, то его самого в окружении представителей современных коллег-учителей мне представить трудно.

Конечно, время очень многое поменяло, «свобода» поведения учеников на уроках и вне школы шагнула «далеко вперед», но типология взаимоотношений, направленность интересов, модели поведения, структура и обороты речи, - все это в своем большинстве мной узнаваемо. И я могу себе представить, как бы Г. Л. выстроил отношения с классом. Но как бы он смог сосуществовать с коллегами-педагогами? Ответить на этот вопрос мне сложно. Знаю одно: не отношения с нерадивыми и распущенными учениками, как бы тяжело они ни складывались, стали бы главным предметом его волнений и тревог. Эти задачи он в той или иной мере решал постоянно. Убежден, что его душевная энергия бушевала бы прежде всего в стенах учительской и директорского кабинета. Каким образом мог вписаться в современный педагогический коллектив учитель, который еще в советские времена принципиально отклонял любые подношения, к какому бы событию они ни были приурочены? Как смог бы он отстоять свое право ни при каких обстоятельствах не превращать оценку успеваемости ученика в предмет торга? И в свое время он представлял собой вымирающий тип идейного учителя. Что же говорить о нынешних временах? Он, как многие его современники, не вписался в российскую действительность после 1992 года. Весьма символично, что когда представилась такая возможность, Г. Л. выразил желание наряду с выданным новым российским сохранить паспорт советского образца. Однако в ряду тех, кто не принял новый политический режим, он снова, как и раньше, продолжал оставаться в меньшинстве.

Зрители нашумевшего сериала, узнав в киногероях из числа учителей знакомые черты собственных педагогов, должны знать, что в стенах школы, как это ни покажется невероятным, во все времена, не исключая и советские, оказывались люди совершенно другой породы, вылепленные из другого теста. Кому-то они казались просто чудаками, кому-то чудаками весьма опасными …

…

Я попытаюсь рассказать о так, как мне это привычно и удобно, не пытаясь адаптировать текст к восприятию тех, кто прочитает эти строки на школьном сайте. У школы должна быть своя история, не ограничивающейся только памятной доской в честь погибшего Героя Великой Отечественной. История, населенная персонажами, среди которых должны присутствовать учителя, обслуживающий персонал, ученики. И в этом историческом калейдоскопе не должен затеряться учитель истории и обществоведения Георгий Львович Никаноров …

* * *

Это был человек, сразу обращающий на себя внимание, запоминающийся, не типичный для любого «советского» коллектива, а для педагогической среды – в особенности, и при этом больше, чем, кто-либо из своих коллег по профессии заслуживающий право общаться с подрастающим поколением и называться Учителем.

31 октября 2006 г. на 81-м году жизни умер Георгий Львович Никаноров (14 января 1926 — 31 октября 2006). Педагог, преподаватель истории и обществоведения, человек по-настоящему преданный своей профессии, пренебрегавший бытом и благоустроенностью, всем тем, что способно было оторвать его от напряженной работы мысли, всегда живший интересами общества, страны, мира, привыкший к яростному отставанию своих взглядов в спорах с друзьями, коллегами, учениками, соседями, случайными собеседниками, защищавший их в многочисленных газетных и журнальных публикациях.

Покинул этот мир тонкий, думающий, неравнодушный и беспокойный человек, живший напряженной духовной жизнью, постоянно пытавшийся подтолкнуть, приобщить к размышлениям над сложными, злободневными вопросами бытия окружающих. В моем представлении ушел в вечность один из последних настоящих марксистов, марксист не по обязанности, продиктованной партийной принадлежностью, не по должности и званию в советском прошлом; марксист по глубокому внутреннему убеждению, проявлявшемуся не только в устных и письменных декларациях, но (что представляет собой редчайшее исключение) и в каждодневных человеческих контактах, бытовом поведении.

Не могу вспомнить случая, когда бы он, вступивший в КПСС в период военной службы после окончания войны под влиянием фронтовиков-офицеров, назвал бы себя «коммунистом», зато часто и охотно, фрондерски отрекомендовывался как «старый марксист». Те, кто жил в советском прошлом вполне смогут оценить разницу, уловить акцент подобной самоаттестации, привлекающей внимание к идейной, философской, мировоззренческой стороне предмета, нежели к казенной, формально-бюрократической. Сегодня все эти понятия и оттенки смыслов на глазах уходят в прошлое и, наверное, мало что смогут сказать современной молодежи. Меняются ценности. Навсегда уходят люди, унося с собой не только такие заметные приметы времени как вещи, одежда и прическа, но и образ мыслей, привычки, манеру речи и разговора. Общественный быт и коллективистские ценности почти полностью вытеснены пропагандой индивидуализма и уступили место идеалам частной, семейной обособленности.

Георгий Львович Никаноров всю свою жизнь проработал в школе и даже, выйдя на пенсию, продолжал под публикациями в периодической печати к своей подписи после фамилии и инициалов прибавлять неизменное «учитель истории». Тогда подобное словосочетание выглядело весьма достойно. Это были те времена, когда профессия педагога, врача, библиотекаря еще не были объединены новоизобретенной «иждивенческой» категорией «бюджетники» и не упоминались, как сегодня, почти исключительно в страдательно-уничижительном контексте. Учителя, которые примерно до середины 1950-х годов еще оставались носителями культуры и просвещения в городской, и тем более в сельской среде, где являлись чуть ли не единственными представителями интеллигенции, в е годы уже сильно утратили этот статус в условиях роста общеобразовательного уровня общества и падения престижа профессии педагога, отразившегося на интеллектуальном и нравственном уровне новых поколений школьных наставников.

Георгий Львович был человеком уникальным по своим человеческим качествам, учителем совершенно необычным, необычным учителем истории в частности. Воспользуюсь сравнением из другого «знакового» для своего времени фильма о проблемах школы. В общественном сознании поколений, хорошо помнящих киноленту Ростоцкого «Доживем до понедельника» (1968 г.) прочно укоренился положительный образ педагога-интеллигента, противопоставленного авторами грубому авторитаризму, догматизму и казенщине, процветающим в школе. Главную роль исполнил наш прекрасный актер Вячеслав Тихонов. Для тех, кто незнаком с фильмом, но представляет артиста по другой, более поздней работе в кино, можно сказать, что здесь он играет роль «Штирлица в форме школьного учителя». Георгий Львович был одновременно чем-то похож на героя актера Вячеслава Тихонова, и, одновременно, во многом непохож. Сравнивать кинематографического героя с реальным персонажем тем более сложно, что характер конфликта и обстоятельства ему сопутствующие авторы подцензурного художественного произведения, очевидно, вынуждены были сильно смягчать. В реальной жизни противостояние добра и зла, прогрессивных и реакционных сил в школьной среде принимало гораздо менее возвышенные формы.

Необычность Георгия Львовича угадывалась уже в его внешнем облике. Его лицо и фигура резко выделялись в потоке замкнуто-настороженных, в большинстве своем хмурых и озабоченных людей: широкий лоб, откинутые назад и в сторону пряди волос, открытый улыбчивый взгляд искрящихся глаз. Он запомнился высоким, худощавым, стремительным, размашисто жестикулирующим при разговоре, ведущемся во время уличных прогулок. Полы пальто или плаща распахнуты, ворот рубашки расстегнут… Эта «распахнутость», открытость обращала на себя внимание окружающих. Черпающий знания не только из книг и периодики, но часто делающий «социологические обобщения» из подмеченного на улице, Г. Л. неоднократно прибегал к одному из своих любимых «социологических опытов», призывая собеседников проверить в его компании, к кому обратится больше случайных прохожих со «справочными» вопросами («как пройти к той или иной улице, дому, магазину, прачечной и т. п.). И от души радовался, когда подходили именно к нему, подтверждая ранее высказанный им «тезис» о том, что незнакомые люди неизменно выбирают из толпы того, кто интуитивно вызывает у них больше доверия.

И еще одна деталь его внешнего облика, которую могла заметить только женщина, — красивые руки, длинные «музыкальные» пальцы…

Самый продолжительный в свой педагогической карьере срок Георгий Львович проработал в 54-й средней общеобразовательной школе, расположенной на перекрестке Кооперативной ул. и ул. Ефремова, рядом со ст. метро «Спортивная». Преподавал в старших классах, начиная с 8-го. Следовательно, я познакомился с ним в 1974 году.

Благодаря этому знакомству, я осознал, что история для меня представляет ту область знания, которая вызывает наибольший интерес, что и обусловило последующий профессиональный выбор.

Уроки истории в старших классах 54-й школы проходили весьма своеобразно. , к этому времени, очевидно, уже отшлифованная, представляла собой сложившуюся систему.

Каждую новую четверть он начинал с опроса класса, в котором собирал так называемые «заявочки». Он поднимал учеников одного за другим, по очереди, и требовал от них объявить, на какую оценку они претендуют. Многих, кто относился к учебе несознательно (а их, понятное дело, было большинство), это раздражало. Сегодня очевидно, что такая мера, казавшаяся многим чудачеством, была оправдана. В ВУЗе студента уже на экзамене преподаватель часто ставит перед выбором: поставить «тройку» или предложить дополнительный вопрос, если есть желание получить более высокую оценку. Бывает, что дается возможность и пересдать, если «тройка» или «четверка» не устраивают.

Действительно, какой смысл тратить силы и время на ученика, если сам он еле-еле «перебивается» с «двойки» на «тройку», а к твоему предмету и вовсе равнодушен. От таких Г. Л. требовал определенного минимума знаний (но это, как будет видно из последующего, отнюдь не свидетельствовало о снижении требовательности к нерадивым). Тех же, кто претендовал на хорошие и отличные оценки, он заставлял прилагать больше усилий, часто предлагая отвечать на вопросы, требующие не простого заучивания, а осмысления прочитанного. У тех, кто больше брал усидчивостью, чем соображением, то что называется «зубрил», это не могло не вызывать неприятия.

Его объяснения учебного материала не оставили в моей памяти (весьма надо признаться посредственной) каких-то ярких запоминающихся эпизодов. Одно могу сказать: его монологи ни в коем случае не были пересказом учебника, он всегда сообщал на уроках гораздо больше того, что содержалось в учебной литературе. Но целостная картина объяснения, как правило, распадалась на множество отдельных фрагментов, в перерывах между которыми шла перебранка с классом и попытки добиться тишины, наладить т. н. «рабочую дисциплину».

Более запомнилась система опроса. Неподготовленным всегда предоставлялся шанс «на выживание». Перед тем, как вызвать кого-нибудь к доске, Г. Л. принимал так называемые «отказы». Не так, как это иногда было принято у его коллег, когда ученики конспиративно и с виноватым видом подходили перед уроком к учителю и просили их не вызывать к доске, ссылаясь на ту или иную, часто выдуманную, причину. Г. Л. открыто предлагал желающим заявить о своей неготовности, зачастую не требуя объяснений или не придавая им большого значения.

Коллективный «отказ». Между прочим: «угрожающий» могильный крестик выполнен с помощью штампика «Уплачено ВЛКСМ», которым в комсомольских билетах отмечалась уплата членских взносов. Характерный признак «идейного разложения» 1970-х. Ученики уверены, что Г. Л. не станет квалифицировать эту вольность как «идеологическую диверсию» и не вынесет случившееся за пределы классной комнаты.

«Отказной» листок - пример того, как «вольно» себя вели ученики на уроках Г. Л., вписывая себе или изобретая для других, ничего не подозревающих одноклассников, причины неготовности к уроку.

Листочки с фамилиями «отказников», которые составлялись старостой класса или дежурными.

Фамилии «отказников» он вносил в свою записную книжку, а затем требовал от «хвостистов» в назначенный срок, как правило, после окончания уроков, сдать ему зачеты по пропущенным темам. Самое обидное для «должников» состояло в том, что отметку за сданные зачеты им в журнал не ставили, и это их сильно настраивало против , на других уроках они привыкли жить по простой и привычной схеме. На письменные контрольные работы они «поплевывали», рассчитывая списать, что у них часто и получалось, и до первого вызова к доске ничего не учили. Потом, получив свою «законную» «двойку», часто в открытую предупрежденные учителем о ближайшем опросе, что-то готовили и, наконец, «исправляли» свой «неуд» на «законный» «трояк». После этого опять продолжали вольную жизнь до следующего опроса. Затем история повторялась.

У Георгия Львовича такая «халтура» не проходила. Худо-бедно, нужно было какой-то минимум отрабатывать. Отсюда скрытое, а часто и откровенно выражаемое недовольство.

Выводя оценки, Г. Л. тоже действовал весьма гибко. Он пытался тянуть вверх всех, кто хотел улучшить свою успеваемость, давая шанс, выражаясь его языком, «побороться» за более высокий балл. Отстающим же он кидал спасательный круг, пытаясь возбудить у них желание «побарахтаться», с тем, чтобы не «утонуть» окончательно. Выслушав неудовлетворительный ответ у доски, он или в журнале, или в своей знаменитой записной книжечке выводил напротив фамилии ученика так называемое «начало» (или «головку»). Это верхнее полукружие в последующем при неблагоприятном стечении обстоятельств могло превратиться в окончательную «двойку». В противном же случае – выводилась спасительная «тройка». Точно таким же путем «накопления» графически завершенный вид порой обретала «пятерка» или «четверка». Процесс оформления мог растянуться на несколько фаз. Каждый удачный ответ на поставленный перед классом вопрос, фиксировался и однажды суммировался. Конечно, такая система позволяла более полно учитывать знания учеников, но некоторых из нас – его любимчиков – расхолаживала. Набирая баллы при ответах на вопросы, требующие больше сообразительности, чем конкретных знаний, мы с прохладцей относились к чтению учебника.

Критерии, которыми руководствовался Г. Л. при выведении высоких баллов в глазах некоторых учеников «невыгодно» отличались от тех, что практиковало большинство его коллег. Мало было просто пересказать прочитанный в учебнике текст. Г. Л. не упускал случая предложить претенденту на отличную оценку ответить на вопрос, требующий понимания и осмысления прочитанного. Это порождало многочисленные конфликты с учениками из числа старательных зубрил, которых возмущали подобные «завышенные» требования. Мы учились в годы, когда при поступлении в ВУЗ принимался в расчет средний бал аттестата зрелости и для многих успевающих учеников, выбравших специализацию в области точных и естественных наук, высокие оценки по непрофильным дисциплинам имели немаловажное значение.

В результате общий ропот и недовольство на уроках «Жоры», как его называли старшеклассники, были явлением достаточно частым. Отпетые «хвостисты» и прагматичные «зубрилы» были объединены в своей «тихой ненависти» к преподавателю, иногда переходящей в форму открытого «выяснения отношений». Нужно ли говорить о том, какую угрозу своему благополучию ощущали многие из коллег-педагогов, и прежде всего школьная администрация.

Георгий Львович и по уровню своего интеллекта, по своей общей и бытовой культуре выделялся из педагогической среды. Нужно заметить, что на моей памяти все чаще и чаще замещать учительские должности в школе стали жены военных, прибывших в Москву на обучение в одну из военных академий и проживавшие неподалеку в общежитии, расположенным во дворах межу Большой и Малой Пироговской улицами. Георгий Львович же окончил Московский государственный университет, о чем я еще скажу. В педагогическом коллективе он был всегда в оппозиции, лишь несколько человек решались, и то по большей мере тайно, высказывать ему слова сочувствия.

Его рассказы, сведения о родственниках, включенные им в текст опубликованной незадолго до кончины книги, и кое-какие документы дают возможность в самых общих чертах воссоздать его жизненный путь.

Об отце – Льве Рейборте — он отзывался безо всякой симпатии, неприязненно. Очевидно, тот дал для этого серьезный повод. «Папаша Рейборт», похоже, отличался легкомысленностью характера, не был безразличен к спиртному и предпочитал вести разгульный образ жизни. Вольница гражданской войны, в которой он, кажется, успел поучаствовать, «раскрепостила» его настолько, что он так и не сумел остановиться. Брак, заключенный 16 августа 1924 г., не подвел «черту оседлости» под его перемещениями, и вскоре превратился в пустую формальность. В черновике своей атобиографии (1978 г.) Г. Л. пишет, что Л. Рейборт и Н. Никанорова расстались в 1928 г., и мать растила его без помощи отца. Очевидно, что только глубокие социальные катаклизмы, сломавшие сословные перегородки, перемешавшие расы и народности, смогли свести родителей Г. Л. вместе. Несмотря на быстрый разрыв, не нашла нужным восстанавливать свою девичью фамилию, а Г. Л., в 1960-х годах решил ее сменить в обстоятельствах, о которых мы скажем в своем месте.

Мать – Наталья Михайловна Никанорова — приходилась внучкой курскому протоиерею отцу Антонию Романову, в молодости — духовнику фельдмаршала князя Барятинского, пленившего Шамиля. В семье одного из детей курского священника и появилась на свет мать Г. Л.

Семья Никаноровых. В центре ее глава – Антонина Антоновна Никанорова в окружении детей. Слева – Сергей, стоит Виктор, справа – сидит Наталья.

У ее родителей было 8 детей. Старший – Анатолий, на год младше — Александра (Шура), на три – Сергей, на 12 – Виктор, на 14 — Анна, на 16 – Лида, на 18 – Клавдия и на 20½ – самая младшая — Наталья. Родилась она, согласно автобиографии, 7 августа 1901 г. в селе Артюшково Рыльского уезда Курской области. Отца похоронили, когда ей было 4,5 года. В своих заметках позже вспоминала: «Умер отец примерно 45 лет от белой горячки (алкогольное отравление), оставив семью без средств и крова. Дом с дворовыми постройками и приусадебным участком (приданое матери) было им пропито, поэтому сразу же после смерти отца все это было описано судебными органами и продано на погашение векселей, выданных отцом. Сначала мы жили на квартире (не долго), а потом дедушка со стороны матери был обеспеченный человек и [сразу] же купил пустырь с небольшим домиком уже в г. Рыльске, где и поселилась вся семья. Пустырь был разработан под огород и почти сразу же был посажен фруктовый сад. Причем разработка пустыря, посадка сада, обработка огорода и постройка сараев делалась руками детей».

Очевидно, и при жизни мужа бразды правления в доме держала его жена. Свою мать описывает так: «Умная, сильного характера, требовательная, строгая, неласковая. Я не помню ни одного случая, что она проявила ко мне ласку поступком или словом. Сказать, что я ее боялась – этого мало, это то, что было давящее. Один вид ее заставлял втягивать голову в плечи и если есть хоть какая-либо возможность, то надо скрываться, бежать. Кроме всего сказанного, она была крайне тщеславна. Для того, чтобы никто не заподозрил нужду, в которой мы жили, мы все были прилично одеты на людях. На людях она ласково со мной говорила, даже называя уменьшительными именами. Работать она меня заставляла непосильно... За этот навык я ей очень благодарна, хотя он приобретен большими страданиями».

В памяти девочки осталось впечатление о том, что обстановка в семье была тяжелой: «Отец с матерью жили, видимо, плохо последние годы, что повлекло его к пьянству».

Старший брат Анатолий ко времени смерти отца был изгнан из дома, как она предполагала, за непочтение к матери. У детей, разделенных иногда значительными возрастными барьерами, отношения были не самыми добрыми. Старшие нередко помыкали младшими.

вспоминает: «Для матери брат Сергей был идеал и любимец. Ему разрешалось все. Она, видимо, ослепленная любовью к старшему сыну не видела страданий ребенка. Активным последователем брата Сергея была Лида. У нее это было настолько грубо, что я ее ненавидела. Брата Сергея я боялась, но я всегда думала, что он очень большой, умный и все знает, а я – глупая. Плакала от бессилия перед большим авторитетом, который, конечно, прав, потому что я – глупая. Я оплакивала свою глупость».

В ее небольших по объему автобиографических заметках изложены детские впечатления, которые, очевидно, оставили в ее душе очень глубокий след. Вот одна из характерных историй, озаглавленная «Приезд брата Сергея»:

«Брат Сергей в то время учился в Варшавском университете на медицинском факультете. Основные знания по естествознанию он применил к коту.

Мне было лет 6-7, я еще не училась, и у меня был любимец кот, белый с желтыми пятнами, старый (мой ровесник), толстый и ленивый. Мышей ловить не любил. Уважаемый братец, как только приехал, объявил, что кот должен ловить мышей, чем обязан себя кормить, поэтому его черепок необходимо выбросить и не кормить.

Коту есть не дают, он ходит за мной, мяучит, а я плачу. Эта сцена приводит в дикий восторг ученого братца и боготворящих его сестриц. Проходит дня три, кот уже не мяучит, а где-то забился в угол. Я принимаю действенное решение: ловить за него мышей и его кормить. В передней у нас стоял угольный шкафчик, где хранилась мука, крупа и где частенько видели мышей. Я сажусь у уголка шкафа, у плинтуса, караулю. Но мышки, как только увидят меня, выскакивают в другую сторону. Тогда брат Виктор (видимо самый сердечный) дает мне совет, что б я с одной стороны посадила кота (мыши на него не пойдут), а с другой сама караулила и ловила. Успех был потрясающий. В день мне удавалось ловить 1-2 мышки и этим питать кота. Когда в доме я переловила мышей, я стала ловить мышей в огороде (где мыши глупее и их легче ловить). Мыши мне кусали руки, но ученый брат, медик, этого не замечал, хотя как известно, мыши переносят инфекции. Такая мука моя продолжалась все время, пока он у нас отдыхал летом. К счастью, то лето он рано уехал. Как только он уехал опять появился черепок. И коту стали наливать супу и давать хлеб. Мышей стало в доме не слышно».

Сергей Михайлович Никаноров, 1887 г. р. стал известным советским ученым-эпидемиологом. Окончил медицинский факультет Варшавского университета (1912). В письме от Николая Тихоновича Углова (мужа сестры Лидии Михайловны Никаноровой) (Саратов 16 марта 1973 г.) приводится любопытная подробность. Первоначально «окончил Курскую Духовную семинарию и, как первый ученик, должен был поступить в Духовную Академию, но, против воли деда и матери, поступил в Варшавский университет на Медфак».

Ученик выдающего отечественного ученого , он по инициативе своего учителя возглавил противочумную лабораторию в Ханской ставке (Урде). Предварительно прошел специальную подготовку в особой лаборатории Института эксперементальной медицины в Кронштадтском форте. В период своего пребывания в Урде женился на дочери ветврача Николая Степановича Федорова – Вере Николаевне. В числе первых исследователей обнаружил больных чумой сусликов (1913) и доказал это бактериологически. В конце гг. выделил культуру чумного микроба из мяса павших верблюдов. Объяснил механизм передачи инфекции от полевых, домовых мышей, верблюдов к человеку. Руководил практическими мероприятиями по локализации очагов чумы в Киргизских степях. В июле 1921 г. был назначен директором института «Микроб» в Саратове (открыт в 1918 г. при Медицинском факультете Саратовского университета). Институт и созданный на его базе краевой противочумной центр стали ведущими учреждениями по борьбе с очагами чумы на Юго-Востоке страны. Центр оказывал методическую и практическую помощь противочумным службам Ср. Азии, Забайкалья и Сев. Кавказа. 6 февраля 1926 г. первый среди врачей был награжден орденом Трудового Красного Знамени (см.: , – выдающийся советский ученый-эпидемиолог // Советское здравоохранение. 1976. № 12. С.66-69). Выезжал заграницу, побывал в Индии, с женой – в Париже. По фальсифицированному «делу вредительско-диверсионной шпионской контрреволюционной организации микробиологов» был осужден в 1931 г.

Как и многие другие осужденные «спецы» был привлечен для работы в т. н. «шарашке», которая занималась разработкой микробиологического оружия и располагалось в Суздальском Покровском монастыре В годах она именовалась Бюро особого назначения (БОН) Особого отдела ОГПУ, позднее — Био-Химический Институт (БИХИ). Ученые занимались прежде всего работой с особо опасными инфекциями, в первую очередь чумой и холерой. В какой-то момент семья получила возможность жить вместе с ним. Впоследствии был сослан в Казахстан. Вторично арестован в 1937 г. в Алма-Ате. В т. н. «сталинских списках» - т. е., особых списках, подготовленных НКВД СССР на лиц, приговор которым утверждался высшим руководством страны, его фамилия фигурирует в одном ряду с фамилией (см. список по Казахской ССР). 4 октября 1937 г. приговорен к расстрелу. Реабилитирован 31 октября 1956 г.

Сергей Михайлович Никаноров

Третий брат — — 1893 г. р., один из немногих домашних, кто тайно выказывал сочувствие младшей сестре, окончил Киевское военное училище. В Первую мировую войну – штабс-капитан, затем — в Красной армии. В марте 1931 г., состоя на должности бухгалтера райкоопсоюза, как бывший офицер царской армии, был арестован и осужден на 5 лет (ст. 58-10). Освободился в декабре 1934 г. В апреле 1935 г. Никаноров прибыл в село Нееловку Саратовской обл. и поступил в Вязовский лесопитомник на работу старшим бухгалтером. Как и старший брат, арестован повторно и расстрелян 10 декабря 1937 г. В выписке из протокола заседания судебной «тройки» стандартная формулировка: «Обвиняется в том, что по отношению к Советской власти настроен враждебно-контрреволюционно, среди населения проводил антисоветскую агитацию».

Виктор Михайлович Никаноров. Подпись на обороте: «По случаю отбытия в действующую армию. Виктор».

Один из учеников Г. Л. — Сергей Брагин — уверяет, что слышал от него упоминание о симпатиях Натальи Михайловны идеям анархизма, которые она сохраняла довольно долго. Моя жена Лена тоже помнит рассказ – подробнее. Никаких других свидетельств об этом не сохранилось. О политических симпатиях старшего брата известно из материалов первого следствия (1931 г.). «В период Февральской революции — сообщал в протоколе допроса по «делу микробиологов» — я идеологически примыкал к партии кадетов, одновременно интересуясь литературой социалистов-революционеров… Моему мировоззрению были присущи национально-патриотические элементы, так как я всегда считал себя русским человеком. При Временном правительстве я занимался общественно-политической работой в буржуазно-демократическом духе. Диктаторская политика большевиков и пораженческая линия на Брестский мир поставили меня идеологически против революции. В дальнейшем мои первоначальные воззрения отрицания Советской власти развивались в сторону медленного, постепенного её принятия».

В другом месте: «Февральскую революцию я принял с восторгом. В Октябрьской многого не понял, многому не сочувствовал. Годы военного коммунизма и разрухи рассматривал как тяжёлый, неудачный эксперимент, но как учёный экспериментатор присматривался к нему с большим интересом. Белому движению не верил, не видел в нём идейности; интервенции боялся, опасаясь рабства. Реконструктивный период в самом его начале принял с увлечением, видя в творческой работе решение и своего личного и политического вопроса. Этот период примирил меня с Советской властью и работая с энтузиазмом в это время «Микроба», создавая противочумную организацию и т. д., я искренне считал себя преданным Советской власти, в то же время диктатуру пролетариата считал ошибкой... Раскулачивание принял с болью, придерживаясь теории мирного врастания кулака в социализм. В этом, по-видимому, сказалось моё увлечение в студенческие годы толстовством. С этим взглядом не покончил и до сих пор, однако, считаю, что до слияния с Советской властью мне остался один и уже небольшой шаг... Иду осторожно, с сомнениями, медленно, но раз вступив, назад не возвращаюсь».

Наталья Михайловна окончила, как она пишет, 6-ю трудовую советскую школу в г. Курске в 1919 г. (кажется, ранее это была гимназия). В том же году, покинув дом 26 августа, переехала в Москву. 20 сентября в Курск вошли наступающие части Деникина, и только 19 ноября оставили город под натиском частей Красной Армии. Не свидетельствует ли это перемещение о ее политических настроениях? Впрочем, в одном из писем к Г. Л. (1975 г.) школьная подруга матери упоминает о том, что это была какая-то массовая организованная акция, исходящая от «неправомочного курского начальства». Училась на медика, но, заболев туберкулезом, вынуждена была прервать образование. Работала в ряде медицинских учреждений, затем лаборантом и научным сотрудником в научно-исследовательских учреждениях, занимающихся разработкой новых видов строительных (кровельных и гидроизоляционных) материалов.

Страшные 1937-38 годы привели к потере 2-х братьев. По воспоминаниям , жена Вера Николаевна, проживавшая в Ленинграде, однажды после ареста мужа получила какую-то телеграмму. Очевидно, кто-то, в чьей информированности она была уверена, сообщили ей о смерти С. М. Не пережив случившегося, она ушла в лес и там повесилась. Их сын Борис, студент-архитектор, позже погиб на Карельском фронте в годы Великой Отечественной войны.

В этот период уволили с работы. В диктофонной записи 24 апреля 2002 г. Г. Л. вспоминал о том, что на нее написали несколько доносов, где сообщали о ее «чуждом», отнюдь не рабоче-крестьянском происхождении. Сочувственно к ней отнесшийся начальник отдела кадров показал их ей, прикрыв подписи. Но она хорошо знала почерки своих коллег…

Будучи уволенной, она нигде не могла устроиться, готова была идти работать почтальоном. Помог ей Николай Васильевич Засурский (24.11.1897— 4.03.1966) - отец многолетнего декана факультета журналистики МГУ Ясена Засурского. После революции , носивший до 1927 г. фамилию Сторожев, участвовал в гражданской войне, работал в ЧК. После был командирован в Польшу, где работал директором «Совпольторга». Окончил Московский химико-технологический институт им. , работал в ЦНИИ промышленного строительства.

Там, очевидно и познакомился с . С 1937 года перешел в Наркомтяжпром, затем — в Наркомате строительных материалов. Он то и помог ей с трудоустройством.

Судя по воспоминаниям друзей и близких семьи, она была добрым и отзывчивым человеком. – жена студенческого друга Георгия Львовича — упоминает в своих заметках о том, как они с будущим мужем в квартире Никаноровых «часто заставали людей, которые нуждались в защите». Причинами могли быть «нелады с начальством, незаконное увольнение, связанное с национальностью» и др. Очевидно, перенесенные в детстве и юности унижения сделали крайне восприимчивой к страданиям других. Но, несмотря на то, что она в конце своего профессионального пути числилась научным работником, уровень ее грамотности был весьма невысоким. Написанные ею воспоминания позволяют судить об этом в достаточной мере.

О детстве Г. Л. известно немного.

Самая первая из сохранившихся фотографий.

Гоша Рейборт в 6-летнем возрасте. 16 июля 1932 г.

Детская книжка – подарок матери с дарственной надписью.30 июня 1934 г. Через полгода ребенок, осваивающий «Мойдодыра», будет пытаться сочинять стихи на политическую тему.

Думается, в одиночку растить ребенка матери было непросто. Мальчик не отличался богатырским здоровьем. С юношеских лет у него возникли болезни желудочно-кишечного тракта, с которыми ему приходилось бороться всю жизнь. Очевидно, что мальчик рано приобщился к чтению. Как часто бывает, любовь к книге способствовала развитию творческих способностей, проявившихся в первых опыта сочинительства. Может быть, писалось и о солнышке, и о поющих птичках и о весне, но в домашнем архиве сохранилось другое. Политические кампании 30-х годов в СССР проходили так шумно и навязчиво, что затрагивали и впечатлительные детские души. Сохранилось стихотворение почти 9-летнего Георгия, посвященного смерти (1 декабря 1934 г.):

«Ты умер, наш Киров -

Помощник страны.

Склоняем мы наши знамена

Ты умер, наш Киров

Над могилой твоей

Так грустно, так грустно нам стало».

Варианты стихотворения памяти Кирова.

Идеологические кампании 1930-х гг. не обходили и первоклассников. С тем же «педагогическим» эффектом «социалистическое соревнование» можно было организовать и в детских садах, включив в пункты обязательств готовность соревнующихся съесть больше манной каши и испачкать меньше ползунков.