Искры в пустоте (стр. 25 )

Войдя, Феликс оглядел купальню так, будто не ожидал увидеть тут Данета, а потом их глаза встретились. Молчи, Доно, молчи! Ты еще успеешь сказать мне, что я подлая свинья, и я даже не смогу возразить, а пока все время, что есть, – наше. Донателл обнял его, широкие ладони обожгли сквозь ткань, подчиняя, успокаивая. Следуя без слов отданному приказу, Данет расставил ноги и развел руки, позволив свободно ласкать себя. Если сейчас коснуться члена, наверняка ладонь станет влажной... Полотно царапало кожу, усиливая чувствительность – вот Феликс обхватил его талию, сжал, собирая ткань складками:

– Мне всегда хотелось измерить... канон Эвриста требует не более двадцати одного аста[51], если я ничего не путаю, – Феликс рассматривал его тело, словно старательный ученик гимнасия, но губы чуть подрагивали, выдавая нетерпение. Легко приподняв Данета, Доно поставил его на мраморную скамью – полотно сенаторской тогой повисло до босых ступней. Стратег вновь собрал ткань, будто железным обручем обхватывая талию остера. Так было всегда. Весь мир мог захлебнуться дифирамбами его красоте, Данет никому не верил, даже зеркала врали, ибо в полированных глубинах он видел лишь рабскую душонку и продажные прелести – но всего один взгляд Феликса заставлял остро сознавать свою привлекательность. Остер откинул голову, приподнялся на носках, немного выгибая спину – смотри!

– У меня талия двадцать астов, благородный, – приходилось делать глубокие вдохи между словами, потому что жгут проснулся и заявил свою власть. Там, где тела касались руки стратега, кожу покалывало, словно острые коготки царапали, и каждый надрез точно впрыскивал в кровь пряную смесь желания. – С меня налепили достаточно статуй, чтобы я запомнил премудрости скульпторов.

– А вот здесь сколько? – Феликс разжал ладони, но лишь затем, чтобы опустить их ниже, и Данет ахнул. Что с ним будет, если полотно убрать? Слишком давно они не делили ложе! Больше месяца, еще холода стояли, когда они... в префектуре на площади Трех Бдящих... и то соитие трудно было назвать любовью. Инсаар Неутомимые!.. Донателл ни разу не потребовал от него близости, намеком понять не дал, что ему неприятно воздержание...

– Благородный, я... – он ничего не успел сказать, ткань соскользнула на пол, а Феликс склонился к его плоти – легко подул на головку, потом обхватил у основания и осторожно коснулся губами.

– Можно мне измерить? Дани, можно мне... тебя? – он еще спрашивает? Хорош Данет Ристан в качестве любовника, ничего не скажешь! Доно имел право на недовольство, на игры со своими юнцами-помощниками, а вместо этого просил позволения, будто был виноват еще и в ночах с Кладием и пристрастии к нару. Данет молча обхватил Феликса за плечи и, обняв ногами талию, повис на стратеге:

– Только не здесь, согласен?

Доно кивнул и засмеялся:

– В прошлый раз в купальне твоей виллы спать было все же холодно? Ты дрожал всю ночь, – Донателл ногой распахнул дверь и шепнул в ухо: – Где у тебя спальня?

В той опочивальне, где Данет проводил ночи, когда удавалось не заснуть прямо в кабинете, было очень жарко, и капля пота потекла по спине, когда Феликс опустился на широкое ложе. Данета он не выпустил, а остер привстал на коленях и вытянул из-под себя подол туники Корина – тот поднял руки, позволяя стащить одежду. Пока Данет возился с набедренной повязкой, грудь и живот покрыла испарина – предвкушение, счастливое, бездумное, творило с ним удивительное... Расправившись с мешавшими одеяниями, он вновь приподнялся, заставляя стратега откинуться на подушки, и развернулся к нему спиной. Посмотрел через плечо, сам чувствуя, сколько в его усмешке похоти и вызова:

– Вот так мерить удобнее, не правда ль? – Доно откликнулся на призыв и потянулся к нему. – Не только обхват, но и глубину...

– Глубину тоже будем в астах считать? – в такие мгновения люди несут всякий вздор, и, глядя, как желание меняет лицо Донателла, Данет четко произнес:

– Будет глубоко настолько, насколько хватит твоего члена, благородный, – и выгнулся сильно, намеренно показывая неприкрытую похоть. Феликс не заставил себя просить дважды – его ладони «мерили» подставленные ягодицы, жадно и ласково. Данет давно знал, как чувствителен он к ласкам в тех местах, кои танцоры называют «амфорой разврата» и терзают упражнениями всего тщательней, хватило всего нескольких поглаживаний, и промежность отозвалась, заныла.

– Каждый день боялся, что ты не позволишь мне больше, – Доно вдруг замер, прижался лицом к его спине. – В тебе было столько ненависти – там, в префектуре, и потом... будто б все повторяется, и я ничего не могу изменить. Ты плюешь мне в лицо и уходишь, а я...

– Не надо! – Да что же Доно, зачем?.. Остер расслабился, откидываясь на спину, вынуждая любовника лечь на подушки. Потом согнул ноги, налитая плоть уперлась между ягодиц – вот что значит недостаток времени и ссоры! – мгновенный страх перед соитием и злость на себя... Хватит! Он не позволит ничему и никому сейчас встать между ними! – Мы поговорим... после поговорим... мне есть что сказать и что спросить... благородный, пожалуйста!

– Хорошо, Дани, только... где тут у тебя масло? – Феликс дотронулся до его соска и принялся перекатывать бугорок между пальцами, а другой рукой сжал подрагивающую плоть. Потребовалось усилие, чтобы дошел смысл вопроса... Масло? Нет его тут, и никогда не было, он не пускал мужчин в свою спальню... у него вообще никого не было так долго, что сейчас он точно заново открывал для себя дороги любви. Отстранив руку Донателла, остер со всего размаху всадил в себя собственные пальцы – сразу два, едва смоченные слюной – и задохнулся от боли. Но Доно станет с ним нежничать, а сейчас не нужно – нужно доказать! Чуть расслабив стиснутые спазмом мышцы, не давая Феликсу опомниться, он медленно насадил себя на плоть любовника, приподнимая ноги выше, сгибая сильнее... вот так... Феликс протестующее выругался, но все слова уже были бессильны – соединение вышло столь полным, что, даже дрожа от боли и слизывая с губ капли пота, Данет наслаждался.

– Драть меня надо чаще, верно, – он не слышал своего голоса, не понимал, что говорит, – слишком много времени прошло... дырка проклятая... ну давай же! – Данет оперся на расставленные руки и сдвинулся еще ниже. Вот так видно, все видно... как входит в него член, утверждая власть... Хриплое дыхание возле шеи было рваным, почти звериным, а руки Феликса мяли его соски, судорожно гладили живот. Еще один толчок вниз – до упора, по самые яйца! – и ягодицы коснулись голой кожи, Данет замотал головой, выгнулся дугой и закричал. Желание и боль нестерпимы равно, а он – беспомощная кукла! Феликс приподнял его, вышел осторожно – разочарование заставило заскулить, но любовник швырнул подушку поперек кровати и уложил его лицом вниз.

– Сумасшедший... мальчик мой безумный, – прикосновение губ на пояснице, потом – в ложбинке между полушарий, и горячий рот накрыл раскрытый, саднящий вход, – лежи спокойно!

Данет не мог подчиниться, хотя и вцепился в покрывало изо всех сил – зачем Доно остановил его, зачем разорвал связь? Но Феликс будто подслушал... несколько раз провел языком по промежности и снова вставил, едва ль больше, чем на фалангу пальца, а Данет тут же принялся крутить задницей, обхватил себя ладонью и задвигался в унисон толчкам. Волна за волной, рывок за рывком, жгут, вспугнутый было болью, вступил в свои права. Стараясь раскрыться сильнее, Данет оперся руками на постель и приподнялся, зная, что не кончит, не лаская себя, но пусть Доно войдет глубже... так глубоко, как сможет! Феликс встал на колени позади него, будто б сверху вниз... еще несколько движений – растягивающих, болезненных и сильных, и резкий спазм, точно внутренности сжали в кулаке... что такое, что?! Вдавливая лицо в покрывало, он только и мог, что покоряться своему взбесившемуся желанию, а вспышки острого телесного наслаждения вели к быстрой разрядке... дикое, странное чувство, будто семя уже выплеснулось, но набухшая влажная головка и тянущее ощущение внизу живота... он не кончил, нет, так что это было? Феликс притянул его к себе как можно ближе и выдохнул громко:

– Прости, не могу больше...

Рывок за бедра, и вжавшаяся в него плоть заполнила нутро семенем. Любовник лег рядом, прижал его к себе и целовал, целовал, а голова кружилась, точно после разрядки, но...

– Не знаю, что со мной...

– Сейчас, Дани, сейчас, – Феликс перевернул его на спину, заставил согнуть колени и взял в рот исходящую соками плоть. Пальцы нетерпеливо толкнулись внутрь, надавили на разбухший бугорок, терли яростно... Данет перехватил запястье Феликса, заставив всадить сильнее. Сухой рот наполнился слюной, горькой, терпкой, Данет, сглатывая, слышал свои стоны – ликующая радость отдавать и брать звучала в них. Прости, Доно, мне нравится смотреть, как ты берешь у меня в рот, как тот, чьим приказам повинуются легионы, ловит губами капли влаги. И я схожу с ума от твоей власти над моим телом, от того, насколько плотно я сейчас заполнен, от того, как ладонь давит на промежность, заставляя раскрыться еще полнее. Сила разрядки сотрясла его, будто удар, и на краткий миг Данет перестал слышать – точно ничего больше не было, кроме семени, излившегося в глотку любовника, и толчков в заднице. Мать-Природа Величайшая, как хорошо может быть! Прижав руки к животу, он старался удержать в себе то ощущение резких спазмов, что мгновение назад сделало таким счастливым, а Доно целовал его влажные бедра, точно и сам не насытился, и Данет прошептал удивленно:

– Мне еще хочется. Ну просто очень, – да-да, еще раз испытать наслаждение заполненности и собственной нужности! Он попытался подняться, но спина будто б сделалась ватной, и пришлось сесть, опираясь на руки. Феликс улыбался ему – одному ему сейчас... и так будет всегда. До чего же странно... стоило отбросить всякое притворство, и игры на ложе превратились в... любовь. Данет прислушался к себе, решительно тряхнул волосами: он нужен Доно, очень нужен и важен, раз тот так смотрит. Немного хмурится, но не от злости или разочарования, а точно старается что-то понять – и в черных глазах нет отчуждения...

– Ты обнимешь меня? – немыслимая наглость – просить, навязываться; но ведь Доно говорил, что любовник нужен ему свободным. Данет даже засмеялся тихонько, когда Феликс повалил его на постель и лег позади, крепко прижав к себе. Осторожно трогая губами шею под волосами, спросил:

– Ты точно не кончил дважды? С мужчинами так не бывает, только с женщинами, – Феликс засмеялся и провел раскрытой ладонью по его бедру, сунул руку между ног, а Данет тут же постарался удержать ее, тесно сдвинув колени, – говорят, будто такому обучают...

– Процедов, – спокойно закончил остер, – но меня не учили. Меня продали как раба-счетовода. А Кладию требовалось другое умение...

Туест дост!.. Почему он не может держать свой поганый рот на замке? Феликсу наверняка все это противно и скучно слушать.

– Ты сразу знал, для чего тебя покупают? – смуглая ладонь гладила его плечо. В голосе Доно, в его движениях не было отвращения или досады, и Данет вздохнул. Он не ровня-аристократ и не может ни претендовать на откровенность, ни позволить откровенничать себе... вот только Феликс таких сплетен наслушался о нем...

– Я решил, что Домециан купил меня в веселый дом! – он вслушался в свои слова и вдруг понял: страх, давний въевшийся страх отступил, точно произнесенное вслух перестало существовать. – Первые годы в рабстве я безумно боялся угодить в какую-нибудь клоаку. Даже думал изуродовать себя, но струсил. Легче было сразу повеситься, ведь и с обожженным лицом меня могли продать на Ка-Инсаар... только вот и на петлю у меня не хватило храбрости.

– Ты просто хотел жить, – Доно приподнялся, заглянул ему в лицо, – и все делал правильно. Нечего терзать себя.

– Я не терзаю, – он все равно не сможет объяснить, чем стала для него потеря всех надежд, за несколько месяцев до вольной, – у меня уже не осталось гордости; ее никогда и не наблюдалось, благородный. Иначе ты не смог бы изнасиловать меня. Тех, кого ведет по жизни достоинство, не нагибают...

– Дани! – Феликс резко выпрямился, но Данет не жалел о своих словах, просто хотелось, чтобы стратег продолжал обнимать его. – Я сделал жестокую глупость. Даже Белые законы, хотя глупее их в целом свете не найти, трактуют совершенное мной как преступление. Ты ни в чем не был виноват, при чем здесь гордость?

– При том, что я брал твои подарки, заигрывал с тобой, пришел к тебе в дом, – говорить было легко. Может быть, потому, что они сейчас вместе, и Феликс не сердится на него – вон, вновь стиснул его плечи. – Отец не зря порол меня, и жрецы в храме тоже...

– Кажется, я уже просил тебя не заниматься самоуничижением. Отвратительно, когда ты говоришь то, чего вовсе не думаешь! – тон был запальчивым, но поглаживания теплой ладони – ласковыми, спокойными, и, подчиняясь им, Данет выгнул спину, точно кошка. Усталость отступала, скоро можно будет повторить то, что они делали. – Тебе было шестнадцать лет! Откуда ты мог знать, на что способно скотство? Ты пришел к человеку, которому верил...

– Я не верил тебе, – отрезал Данет, – и потому не соглашался ехать. Просто молоденькому потаскуну хотелось мужчину. Я влюбился, только и всего. Нельзя было...

– Можно! – Доно уложил его на спину, придавил к постели, – и всегда будет можно. Где все ж в твоем доме масло? Постараюсь доказать, что считаю дозволенным.

– Ты сейчас похож на Цимму – такой же сердитый, – засмеялся Данет и дернул любовника за вихор. – Нужно позвать комнатного раба, он все принесет.

– Цимма! – Доно поцеловал его куда-то в волосы и, не позволив встать, сам потянулся к бронзовому диску в изголовье – звонкий удар разогнал тишину дома. – Цимма так ругался вчера, что я было подумал – он присоединится к требующим отправить меня на плаху. А вечером пришел с предложениями. Как тебе удалось превратить тигра в котенка?

– С людьми, превыше всего ставящими собственную волю, есть только один действенный способ вести дела, – Данет потянул на себя покрывало. – Нужно выставить свою цель, как их собственную, тогда они сломают копья и снесут стены на пути к ней. И побольше препятствий, благородный. Надеюсь, ты сделал вид, будто тебе закон о привилегиях поперек горла?

– Конечно, брыкался, будто осел! Как ты мне и посоветовал, – Доно наклонился, всматриваясь в его лицо. – Ну, чего ты укутался? Устал? Тебе все еще плохо? Я не дал тебе выспаться...

Раб из Этрики склонился у двери в поклоне, и, чтобы избавить стратега от неловкости, Данет приказал:

– Принеси мне косметику... особого рода.

Раб вновь поклонился, но, прежде чем выйти, пробормотал по-этрийски:

– Господин, двое военных искали благородного Корина.

Ну и пусть ищут! Сегодня благородный Корин занят и останется здесь, разумеется, если захочет сам. Потому Данет ответил на языке раба:

– Вели Шарафу отвечать любым посетителям, что военного префекта они найдут завтра – в префектуре, – занавеси упали, Данет обнял любовника, прижался щекой к голому плечу и зашептал уже по-имперски: – Мне будет плохо, если ты не выполнишь обещание. Могу я попросить тебя остаться на ночь?

Не ответив, Доно медленно провел пальцем по его губам, коснулся кончика носа. Отчего-то Данет не боялся – ни отказа, ни мести за собственные ночные отлучки. Черед бояться придет чуть позже, когда наступит время для разговоров – Феликс будет зол, что его провели, и все-таки остер не видел способа избежать откровенности. Осталось так мало возможностей что-то предугадать и изменить! Опыт, тяжелый опыт сотен битв, подсказывал: уже поздно менять позиции, но сидеть сложа руки он не станет. Когда положение настолько запутано, ничего нельзя предсказать, и как стратег на поле боя вынужден менять свои планы вслепую, так и они будут вынуждены драться с завязанными глазами. Данет никогда не участвовал в войнах, но разве жизнь не была сражением? И ему удавалось побеждать, хоть иногда. Феликс настаивал на откровенности... что ж, сегодня он ее получит. Но как справиться со страхом, Мать-Природа?.. Доно все смотрел на него, с таким выражением, какое, должно быть, бывает у людей, потерявших сознание посреди бури, а очнувшихся на тихой поляне.

– Ты ненавидишь такую честность, Дани... но я хочу проводить с тобой каждую ночь. И когда-нибудь так будет. Я не намерен больше делить тебя ни с кем, – да, Доно все для себя решил и знает: времени больше нет! Их мир слетит с оси, Лоер ударит копьем, и звезды погаснут. Феликс требовал правды... но правда ранит куда сильнее лжи. Сильнее, вот только боль от нее резка и мгновенна, а ложь травит душу годами.

Рабу-этрийцу, принесшему требуемое, осталось лишь тихонько положить кувшинчик на ковер у ложа – он едва решился войти в комнату. Губы распухли от поцелуев, и Данет с наслаждением отметил, что рот любовника точно так же похож на рот куртизанки... ха! Сброшенное покрывало больше не мешало, и остер постарался сползти на ложе так, чтобы устроиться между ног Феликса. Наконец-то он узнает, каковы на вкус вот эти белые шрамы! Язык щипало и покалывало, пока Данет исследовал ребристые вмятины... их, верно, оставила боевая палица с шипами... Феликс со стоном втянул в себя воздух, когда Данет коснулся языком уздечки.

– Отымей меня в рот, – сейчас он покажет, как можно хитрить и на ложе! – Ну же, давай!

Данет запрокинул голову, притянул Доно к себе за бедра и чуть приоткрыл губы, так, чтобы плоть входила с ощутимым трудом. Сомкнул руки на ягодицах любовника, обвел языком головку, раз, другой, третий... потом ткнулся в небольшое углубление – остро, сильно – и отпрянул. Феликс дернулся в его руках – ох, сомнительно, что кто-то из них в состоянии будет добраться до кувшинчика! – и толкнулся в рот уже с напором. Вот... вот что и нужно! Головка уперлась в небо – налитая, гладкая; и Феликс сжал в горсти его волосы на затылке – подталкивая, направляя. Несколько мгновений Данет позволил себе и любовнику наслаждаться, а потом, чувствуя близость разрядки, сжал плоть у основания. Выпустил изо рта и приказал:

– А теперь возьми масло и всади мне. Понял?

Глаза Доно были совершенно шальными – как сладка власть и собственная сила! Феликс нетерпеливо провел членом по сомкнутым губам, а поняв, что врата больше не откроются, распластался на Данете, потянулся к кувшинчику. И выпрямившись, хрипло засмеялся:

– Укрощаешь тигров? Тебе будет полезно познакомиться с царем Хат-Шет, глядишь, нам не придется воевать...

Холодное масло в теплой ладони быстро согревалось, и все же Данет вздрогнул от первого прикосновения. Подхватил себя под колени, полностью открывая доступ, и невольно сжался, когда головка коснулась его там, где еще чувствовалась боль первого соития. Слабость привычно злила, потому остер лишь шире развел бедра и подался вперед, но вместо растягивающей тяжести ощутил железную хватку на ягодицах и вскрикнул от поцелуя-укуса – прямо в губы. Доно целовал его самозабвенно, почти жестоко, а руки терзали покорно подставленную задницу – вот это месть! Член налился желанием, и после каждого прикосновения к обнаженному телу любовника Данет просил духов песка об одном – не кончить раньше времени. Но Феликс знал его, знал, будто они делили ложе годами! – и в нужный момент отстранился, почти сгибая остера пополам. Плоть вошла внутрь быстро и мягко, обращая в пыль всякую сдержанность. Влажные от пота руки, стиснутые под коленями, не слушались, соскальзывали, и Доно просто выше задрал ему ноги, вошел на всю длину... жгут завертелся волчком, наматывая на себя нечто огромное... но Данет уже не желал разбираться, думать, сравнивать! Он крутил задом, силясь насадиться глубже, хорошо зная, что завтра ему больно будет ходить... обхватил свой член ладонью и ласкал себя в такт движениям Феликса, стискивая ногами его бедра, вжимаясь все плотнее, неотвратимей. Кажется, ругался и орал, требуя драть сильнее... о, любовник выполнил его просьбу! И когда семя испачкало ладонь и капли попали на живот, Данет был близок к обмороку. Он протестующее заметался на покрывалах, силясь удержать Феликса от разрядки – пока они едины, все хорошо и не нужно ничего говорить! Но вот плоть дрогнула в нем, Доно замер, стиснув руки на скользких бедрах остера, а потом медленно вошел до упора – в последний раз – и повалился рядом ничком. Они оба дышали, точно загнанные лошади, но Данету хватило сил придвинуться ближе, обнять за шею и ткнуться лицом в грудь – туда, где гладкую кожу вспарывал еще один белый шрам. Феликс гладил его по волосам, шептал что-то. Сердце колотилось отчаянно, и, не давая себе больше возможности отступить, Данет выдохнул:

– Можешь убить меня, благородный. Твоего гонца перехватили по моему приказу. Мне известно об армии Сфелы, – использовать близость – дурная, нечестная игра. Легко коснувшись губами там, где быстро и сильно билось сердце, Данет высвободился. Затрещина сейчас будет справедливой... ничего, он подставит щеку. Не станет хитрить – но потребует ответа. Потому остер продолжал, стараясь, чтобы голос звучал ровнее: – Когда ты собирался сообщить о наступлении... своим друзьям?

Феликс поднял голову – выражение лица трудно было разобрать, но Данет видел, как дрогнули сжатые губы.

– Друзьям – когда будет нужно. А тебе – когда скрывать стало бы невозможно. Но ты невероятное существо, Дани! Я, когда стану императором, даже не смогу казнить тебя за подобные шутки! – Доно сел на ложе, откинул мокрый вихор со лба и потянулся к низкому столику за вином. Подал второй кубок Данету, и тот взял, с опаской наблюдая за совершенно спокойными движениями стратега.

– Когда станешь императором... что ж, а я даже не смогу подсыпать тебе яд, благородный, слишком мне дорога твоя жизнь. Пьем за венец на твоей голове? – остер поднял кубок и с усилием улыбнулся. В глотке саднило, но в теле пока не ощущалось ничего, кроме тянущей истомы. Всему свое время! Через пару часов он и ноги свести не сможет...

– За венец и за некоего рыжего хитреца, что будет давать дураку-императору советы, – издевается? Или напротив, впервые говорит правду? – Спасибо, что твои коммы не проломили моему гонцу голову.

– Надеюсь, твой посланец уже оправился, – сдержанно отозвался Данет. – Ты сам требовал от меня правды, благородный, и...

– И солгал? Да, верно. Тайна была слишком важна, чтобы доверить ее даже подушке. Теперь счет пошел на декады, Дани, но ты еще можешь отступиться, если захочешь. Мне нужна твоя вера в меня и мои слова, мне нужна твоя помощь. Ты нужен мне весь – без остатка, – Феликс залпом осушил свой кубок, бросил его на постель и потянулся к Данету; чуть привстал, обнимая, ладонь легла на поясницу, а губы коснулись губ, – и я не знаю, когда потребность сильнее – когда я в тебе или... когда боюсь потерять тебя. Я должен был молчать, пойми...

Может ли быть такое? Феликс опасается его обиды, недоверия? Так странно! Стратег имел право поступать, как сам считал необходимым, что ему за дело до обманутых ожиданий человека, нужного, чтобы разбираться с сенаторскими интригами?

– Знаешь ли, благородный, если б мне требовался слабосильный дурак, не способный и дня провести без жалоб и чужих подсказок, я б остался с Кладием. Новости из сумы гонца сделали меня счастливейшим человеком в этом славном городе, что ж скрывать...

– Счастливейшим? – Доно вскинул на него глаза – в черноте горели неяркие всполохи. – Ты посчитал мои действия верными и не держишь зла?.. Дани... скажи мне!

– Ну, если ты не прячешь в рукаве намерение договориться с Друзом, чтобы совместно двинуть легионы на Лонгу, то я полностью на твоей стороне.

Феликс вдруг расхохотался и, откинувшись на подушки, потянул Данета за собой.

– Ты поистине невозможен! Гнешь свое, пусть даже мир рушится? Ты загонял меня прилично, Данет, но клянусь родовым наручнем, мне хочется отыметь тебя еще раз – уже в наказание! – смеясь, Доно прижал его к себе, зарылся лицом во встрепанные волосы, а Данет мурлыкнул:

– Могу дать совет: уложи меня поперек ложа задом кверху и...

– Именно так и поступлю, да еще и отшлепаю, но утром! – быстрый поцелуй, и тон стратега стал серьезным: – А теперь вот что. Я изложу тебе, что собираюсь делать, а от тебя пока требуется молчать. И сказать после: согласен ты или нет.

– Говори, – все разрешилось удачно, или он себя обманывает? Отчего так тяжело на сердце, будто бы во всем есть какой-то подвох? Данет с усилием сглотнул, стараясь устроиться поудобней, обхватил любовника поперек живота, придвинулся еще ближе. В любом плане Донателла есть существенный изъян: Феликс ничего не знает о бездне, пожирающей этот город!

– Через сутки все будет готово для избрания Каста принцепсом. Подозреваю, что добиться этого будет очень нелегко, но мы должны быть уверены в Сенате – или там будет послушное нам собрание аристократов, или его не будет вообще. Если кандидатура Каста не пройдет и во главе встанет опасный нам человек, то летусы давно ждут сигнала... – уверенный, жесткий голос удивительно уместно звучал в сгущавшихся сумерках, точно сам город слушал стратега Корина. Данет оглядел знакомые стены, статуи в нишах, темно-красные занавеси... завтра он может не вернуться в собственный дом – ну и что? Лучше сдохнуть в Сенате, но свободным, а этот особняк он отдаст кому-нибудь... если выживет. Просто сотрет все, что напоминает о запуганной, униженной остерийской пустышке! И плюнет в морду Кассию, кому угодно, кто еще раз позволит себе оскорбить его при Доно... И позовет серокожего. Чем Инсаар страшнее людей? – После того, как мы подчиним себе столицу, я уеду к армии, а ты, Дани, навестишь союз Лонги, – как ты предсказуем в некоторых вещах, благородный Донателл!

– Скажи-ка мне, когда ты придумал использовать мои связи с карвирами? – Данет потянул к себе обнимающую руку, перекатился Феликсу на плечо. Стратег хмыкнул:

– Рад, что ты не удивлен. Придумал давно и отлично понимаю, что меня они попросту не станут слушать.

Илларий Каст и меня не слушает, подумалось Данету, но вдруг варвар мыслит более взвешенно? А есть еще Брендон, слава духам песка, что живет на свете этот чудесный мальчишка с умом и сердцем древнего мудреца!

– Ты уедешь сразу вслед за мной, Данет, и постараешься договориться с союзниками о совместных действиях против Друза и тех, кто захочет к нему присоединиться. Я дам тебе списки – имена, вооружение и возможности тех, кто выступит против нас, если не удастся снести всю верхушку разом, а это почти никогда не удается. А еще ты предложишь Касту и Астигату провинцию Тринолита, от моего имени пообещаешь земли вплоть до устья реки Лита[52], остальное останется за Риер-Де – не уступай и пяди.

Было страшно хоть на миг отодвинуться от этого человека – сильного, горячего, любимого так, как Данет не любил ничего, кроме самой жизни. Но Донателл знает, что делает, и знает, что обещает. Верить, верить... нет на свете вещи тяжелей, чем вера! Неверие гораздо проще пережить, ведь тогда земля не уйдет внезапно из-под ног.

– Я бы еще предложил им перевал Тикондаран[53] и, конечно же, свободную торговлю на всей территории империи, ну и сниженные пошлины. Они отчего-то ужасно злятся на пошлины – должно быть, Каст воображает, будто торгует со своими, и мы обязаны давать ему поблажки...

– Верно! Торговля – само собой разумеется, а вот еще... сколько лет дочери Астигата? – Феликс натянул на него покрывало и ласково погладил поясницу, прижимая остера к себе. Данет от удивления цокнул языком, точно Шараф:

– Она просватана, благородный! И неужели ты женил бы сына на дочери варвара?

Стратег не смутился. Мягко заставил любовника лежать спокойно и, лаская волосы, твердо ответил:

– Отчего нет? Девушка сейчас – самая богатая невеста на пять тысяч риеров к югу и северу от Риер-Де... ну впрочем, это после... Запомни главное: мне нужна безоговорочная военная поддержка союза Лонги на ближайшие лет пять, а еще лучше – навсегда. Мало расправиться с Друзом, нужно удержать границы, когда попрут «тигры», а они попрут... Теперь спи, Дани, спи... и не отвертишься: утром ты мне кое-что обещал.

Площадь Пятисотлетия. Сенат

Низкий, густой звук наполнил зал, замер где-то под куполом, растворился в мраморе и лепнине. За первым последовал второй удар, потом третий, последний. Солнечный луч заглянул в высокое окно, выхватил из тени и поднятый меч Сияющего, и копье Жестокого[54]: два лица власти, два символа – справедливости и возмездия. Данет провел ладонью по лицу, будто смахивая солнечную паутинку, и улыбнулся.

– Гордые ривы! Заседание начинается! Помните, вся империя слушает вас! – голос ликтора прозвучал насмешкой. Веками гордые ривы уничтожали древнюю мишуру свободы и вольности, а сейчас все вдруг вспомнили, что в пошатнувшемся мире их единственным прибежищем и защитой служит собрание благородных. Гостевые ложи были забиты людьми, а площадь до самого спуска с Форума запружена толпой – лектиариям пришлось поднять шесты на плечи, и носилки плыли над головами.

– Гордые ривы! Заседание объявлено по совету и договору глав фракций, запомните! Гордые ривы, по последнему удару колокола займите свои места! Вся империя слушает вас!

Либо архонтом, либо пеплом! А оружие против Вителлия Каста, который сегодня, быть может, выйдет из зала с венцом на голове, лежит в надежном тайнике, и даже Феликсу о сем обстоятельстве знать не обязательно. Перекупленные долговые расписки, в том числе данные Кастом абильским купцам, и закладная на отцовские земли – пусть будущий принцепс повертится! Даже смерть покровителей не снимет его с крючка, верные, а главное – заинтересованные люди все едино стребуют долг. Вольноотпущенник посмотрел на оживленно жестикулирующего Вителлия. Ты в шаге от клейма «пустого», благородный, и сегодня узнаешь об этом.

– Вся империя слушает вас! – ликтор замолчал, а отцы-сенаторы не торопились занять свои места – бродили по залу, громко переговаривались, вот наконец Кассий раздраженно дернул Каста за белый рукав и подтолкнул его ко входу в ложу. Повернулся к Феликсу, но стратег лишь шепнул что-то на ухо соратнику и направился к Данету. Коммы отступили, а остер привалился спиной к резной двери собственной ложи. Сердце екнуло – на Доно была белая туника, простая тонкая ткань...

– Почему ты не надел доспехи, благородный? – в таком шуме легко шептать, сам себя не слышишь. Бесшабашная ухмылка на твердо очерченных губах – ты все еще мой, Донателл, и пока сенаторы не заняли свои места, я могу думать о прошлой ночи, о сегодняшнем утре. И ты тоже, верно, Доно? Иначе почему так смотришь, будто мы все еще наедине, в спальне?..

Ладонь на бедре, гладит – осторожно, ласково: «Проснулся, Дани? Пора, но... есть еще час или чуть больше». Сколько можно успеть сделать за один час! «Ты обещал меня отшлепать, благородный...» – «Обещал, но как же ты потом будешь сидеть? Заседание продлится долго...» – «А я постою!» Но вместо шлепков – горячие губы на коже и тянущая тяжесть, когда головка упирается в расслабленный вход. Полусонное, истомленное ночью страсти тело откликается не сразу, но тем слаще продолжение, тем ярче, насыщенней – и глухо колотится кровь в висках, и пальцы комкают полотно. Вот Доно накрывает его ладонь своей, а вторую звонко опускает на напряженные ягодицы: «Никуда больше не сбежишь, Дани!» Не сбегу, не сбегу... Данет пришел в себя – от собственных стонов, от ощущения потери, нестерпимой и неотвратимой – когда плоть любовника, еще раз утвердив свою власть, обмякла в нем. А потом у него подламывались колени, дрожали руки, и, собираясь отправиться в купальню, он силился скрыть слабость от Феликса. Но тот заметил и до тех пор целовал его на пороге спальни, пока дрожь не стихла, подчинившись уверенности. А теперь вокруг них враждебные чужаки, и драка лишь начинается.

– Доспехи? Все должны видеть: я не затеваю ничего противозаконного и никого не боюсь, – как будто кто-то сомневается в твой храбрости, стратег! Но даже служки ликтора и разносящие вино рабы знают: закон давно попран, и все мы не на заседании – на войне. – Домециан не выходил?

Данет качнул головой. Дверь соседней ложи была плотно закрыта – Юний явился чуть ли не раньше всех и сидел взаперти, даже с Друзом не встречался. Брат императрицы, конечно же, ничем не обнаруживал своего беспокойства, но такая отчужденность была странной, если не сказать больше.

– Послушай, – Феликс еще ближе придвинулся к нему, а сенаторы, не успевшие разойтись по своим ложам, отступили под напором коммов, – Сенат оцеплен летусами, нам не о чем беспокоиться. И все-таки я хочу, чтобы ты пошел в мою ложу.

– Нет, благородный. Мое присутствие рядом с тобой привлечет ненужное внимание и будет расценено, как неоспоримое доказательство нашей связи. Довольно… – Данет поколебался, но продолжал: – довольно наглый вызов и...

– Мне все равно, как это будет расценено, – почему Доно показался ему веселым? В черных глазах была сосредоточенность, настолько упорная, что граничила с безумием. – Им всем придется привыкать!

– Я останусь здесь, – на упрямство отвечают упрямством, иногда это единственно верно. – Так проще наблюдать за Домецианом, и я не намерен давать повод обвинить тебя в чем-то. Хватило и прошлой перебранки...

– Данет, послушай сам себя! – Феликс, совершенно не таясь, взял его за руку. – Люди будут кричать тебе в лицо «подстилка!», пока ты сам себя считаешь таковым. Мне нужны твои советы...

– Нет, – остер мягко отнял ладонь и отступил, – иди же, уже пора. Любой совет, который я смогу дать, ты получишь вовремя. До встречи и... будь силен, благородный!

Корин, не ответив, смерил его все тем же настойчивым взглядом. Понимает ли кто-нибудь в этом зале – друзья и враги! – что если Феликс получит власть, в империи не будет иной воли, кроме его собственной? Понимаешь ли это ты сам, сможешь ли смириться, нужно ль тебе?..

– Будь силен и ты, – Феликс повернулся так быстро и четко, будто за спиной стояли не сенаторы, а легионеры, и толпа хлынула за ним – к галерее, ведущей в ложи партии военных. Данет вошел в свою ложу, сел в кресло, подавив желание приставить к стене лесенку и посмотреть, чем занят Домециан. Прошлым летом он сидел вот здесь и думал: слишком поздно что-то менять – и в собственной жизни, и в том деле, которое за годы, проведенные в империи, стало для него главным. И вот – бессмысленная круговерть интриг и заговоров скоро закончится, но Данету Ристану скоро стукнет тридцать, в этом возрасте уже понимаешь: ничто не проходит даром, и все на свете имеет свойство повторяться. Каста изберут принцепсом, тот потребует свержения Кладия и выборов нового императора, как велят ривам древние законы – сотни раз переписанные и десятки раз нарушенные, но все еще действенные. Друз... если Друз не смирится с новым владыкой, будет война. Феликс полагал, что большой войны еще можно избежать, ибо Онлий Друз опытен и осторожен, он не ввергнет Риер-Де в хаос, когда враги так сильны и только и ждут времени напасть. Именно потому Феликс создал корпус летусов, велел войскам Сфелы идти к столице – чтобы остудить горячие головы. Но даже Инсаар не всевластны – а что может человек?..

– Сенар, – ворчливый голос Шарафа отвлек от раздумий, – нужно закрыть решетку, – комм захлопнул дверь и сделал Амалу знак закрыть створки и опустить занавесь.

– Нашел Велизара? И где благородный Валер? – Данет, вытянув ноги, откинулся на спинку кресла, поймав себя на том, что напряженно прислушивается к шорохам в ложе Юния. За все годы, с той памятной ссоры прямо на глазах Кладия, ему не удалось подсунуть Домециану своих людей, кои могли бы доносить. Юний никогда ни с кем не откровенничал, не оставлял следов, ибо всегда помнил о неминуемой опасности. И ни разу не попался – остеру так и не удалось поймать врага на проступке, который привел бы того на плаху. А теперь со жгучим стыдом приходится признать: в играх гордых ривов остерийская пустышка потерпел поражение, ибо не может без Феликса прижать Домециана к ногтю. Юний никогда не боялся мальчишку, коего драл во все дыры, но боится его нового любовника... что ж, именно для того ты и связался с Донателлом Корином, потому что начал понимать: ты проигрываешь! В любой миг имперец открутит тебе голову, а кроме – как же говорят стратеги? – тактических уступок, ничего у врага не вырвешь. Остер скрипнул зубами и, проглотив горькую слюну, вцепился в подлокотники. Он не станет прыгать, заглядывая в щелки, точно юнец, трясущийся за уже поротую задницу и потому следящий за каждым шагом взрослых! Шараф истолковал его движение по-своему и коротко хохотнул: