Искры в пустоте (стр. 1 )

ИСКРЫ В ПУСТОТЕ

СМОЛКА

Автор: Смолка (Сентябрина)

Соавтор идеи: Ira66

Беты: Ira66, Черно-Белое, ReNne

****

Пролог

Санцийские купальни

Аоле, ремиредан, Аоле! Аоле-ле-ао-еиоле-ирестае тае, ремиредан!

Возвращаться сюда мучительно. Аоле, проживший ирестае тае, Аоле Завязавший Нити, Аоле Рожденный Один, никому не говорил о том, что каждые три-пять лун вновь приходит под сень этих древ, но Старейший и без того знал. Многие Дарособиратели помнят о Пустых Камнях, но мало кто по доброй воле помянет это место. Величайшая мерзость Великого Мира – пустота, содрогающаяся от муки страшная бездна… Нет, не бездна! Аоле не мог подобрать слов, способных описать, что знал и помнил – разве можно рассказать, как пахнет удушье, как жгут слезы, молчит сердце и ужас убивает способность приносить Дары? Пустые Камни нельзя выпить, подле них не услыхать даже малый отзвук силы… но люди – неугомонные, глупые, надоедливые и такие… такие бесстрашные! – по-прежнему селятся здесь и живут в пустоте, что все ширится и ширится и вскоре поглотит весь мир. Люди смелы оттого, что глупы и глухи, но Аоле все равно восхищался. Он не представлял, как провел бы в Пустых Камнях хотя бы полный день до восхода солнца, а эти заносчивые гордецы строят там дома, растят детей, приносят Дары, кои нельзя забрать…

Аоле отвел ветку от лица, вышел из-под защиты раскидистых ветвей и посмотрел на город – гордый, могучий… и мертвый. Аоле не мог думать о смерти Пустых Камней. Никогда не смириться ему с этим, слишком много силы ухнуло в пропасть, а Мир не прощает такого слугам своим и мстит – и глупым Дароприносителям, и отчаявшимся Дарособирателям. Много лун назад, он, проживший шесть Рождений – ирестае тае, – считал, что можно остановить умирание, если завязать Нити. Как же он был глуп и непредусмотрителен! Будто собственное Рождение еще опутывало его нитями тьела, звало обратно в ласковую утробу. А ведь он едва ли намного моложе города Риер-Де, так что пора бы научиться предвидеть все. Он прекрасно знал, что Нити можно лишь перерубить, разорвать навсегда, как бы ни было больно, но ему стало… жаль? Ему и сейчас жаль! Разве он не видит в темной пустоте отчаянья и мерзости яркие искры? Вот ласковый теплый огонек – юный аммо спешит на свидание, он любит, любит всей душой, и потому сила струится потоком. Вот по узкой улице бредет илгу, напившийся чужой силы. Человеку уже много лет, но он еще может пить и распределять Дары так, как это доступно людям. И сколько там таких – богатых и бедных, сильных и слабых, рабов и господ… они хотят жить и поить мир, отвергнувший их, потому что пустота беспощадна… Разве мог Аоле убить их разом?! Не мог – ни тогда, ни теперь. Пустые Камни, в коих сейчас биение жизни. За стенами и улицами, за нагромождением нелепых камней, за мелочной злобой, распрями и сутолокой цветут сады, горят огоньки… И все же он был должен. Сил бы хватило даже тогда – разорвать Нити одним ударом. И пусть он погиб бы при этом, зато сейчас мир не пожирала бы пустота, не когтила его самого. Пустота и осознание невыполненного долга. Дарособирателя Аоле занесло в Риер-Де сразу после Рождения, и на долгие годы город стал его душой. Теперь же душа погибала. Тени, и свет, и радость, и сила. Аоле протянул руку, силу можно было потрогать – искры в пустоте, миры на ладони…

Пройдет еще сколько-то лун, и он вернется сюда – чтобы убивать. Разорвет Нити, и пути назад не останется, но почему так?!.. Люди сами могли бы остановить гниение, встать на пути Пустоты и не дать ей… Напрасные надежды! Люди не меняются столетиями, они, неразумные Младшие слуги, никогда и ничего не делают для Мира без принуждения! Ка мал йерт – Жертву Миру, Жертву… Прекратите жрать друг друга – и увидите, как искры станут ярче солнца!

Ветка еще качалась, а ночная тьма уже поглотила ноо. Огни и город, пустота и сила, и огромное море камней… Аоле не оглянулся, уходя.

Глава первая

Отец городов Риер-Де

Площадь Пятисотлетия империи. Сенат

В покоях сенатора Кассия сильно пахло жасмином. Наверняка перед самым появлением гостя велел рабу пролить несколько капель масла на резные подлокотники кресла или просто на ковер. Сенатор решил оскорбить его, открыто показать свою сторону? Зайди речь о Юнии Домециане или об этом бестолковом щенке, главе партии аристократов, Данет не усомнился бы, что намек враждебен. Гития – масло с ароматом жасмина, излюбленное средство пользующихся успехом процедов, ибо облегчает проникновение члена в узкие задницы… узкие потому, что над ними хорошо потрудились храмовые жрецы, стремясь обеспечить покупателям удовольствие. Запах лез в ноздри, назойливо предупреждая: сенатор Кассий не только ненавидит, но и презирает тебя, императорского процеда. Что ж, во всем есть хорошая сторона, по крайней мере больше нет нужды гадать, как именно поступит глава партии военных в случае со стратегом Друзом, раз уж Кассий объявил открытую войну. Едва ли, воспользовавшись жасмином, он хотел польстить вольноотпущеннику или просто освежал воздух своих покоев – тяжелое лицо сенатора, кулаки едва не в рир весом каждый, крепкая шея и истинный нрав легионера исключали такие подозрения. Цветочные ароматы и Кассий – понятия несовместимые, сенатор пах лишь железом и золотом. Он и брат императрицы Друз – старые приятели и готовятся совместно нажиться на беспорядках в Кадмии и том великолепном пинке под зад, какой империя получила от союза Лонги. Данет ничего не имел против планов стратега и сенатора, но платить за посредничество те стали бы не ему, а Юнию, да и интересы карвиров – чтоб им обоим, шес арисмах[1]! – приходилось соблюдать. Друз во главе кадмийской армии – верная война для союза Лонги, притом с непредсказуемым концом, а для Данета – потеря не менее сотни очков в игре, что вели они с Юнием.

Сенатор Кассий долго не высказывался в поддержку старого приятеля. Хитрил, заставляя думать, будто внял доводам Данета о том, что кадмийские легионы в руках Друза – удар не только по предводителю восставших варваров Кадмии и союзу Лонги, но и по всем ним, ведь при успехах Друза Юний Домециан усилит свое влияние, и это опасней, чем отдаленная угроза. Четыре года назад… нет, уже почти пять, Данет сделал все, чтобы запугать императора новым союзом и его близостью к Риер-Де и границам вечно полыхающей Кадмии, теперь же стоило умиротворять страхи. Но как это сделать на фоне военных успехов Каста и Астигата? Союзники вторично разнесли по снегам полчища трезенов – и как не вовремя! Даже дурак Кладий, путавший трезенов с кадмийцами, а тех – с жителями Этрики, давно сообразил, что такая сильная армия в руках хороших стратегов опасна. Но к Кладию он попадет лишь вечером, а пока стоит прощупать Кассия и решить, как поступать. И все же... столь тонкие намеки – жасмин, процеды... непохоже это на сенатора. Скорее уж от главы военной партии стоило ждать прямых и безотказных методов, коими тот прославился в схватках на алых коврах Сената. Тем не менее аристократ четко дал понять, что с процедами договариваться не станет. Какой прокол со стороны Кассия! Или... у сенатора есть козырь в рукаве, и на сегодняшнем заседании Данета обвинят открыто. В чем? В торговле с Лонгой? Все перевозки записаны на подставных лиц, но любой из старших перекупщиков развяжет язык за деньги или под пытками. Останется одно – все отрицать, хотя… когда-то он уже думал об этом: открыто признать в Сенате свою связь с карвирами, намекнув, что прирученный враг уже наполовину друг и что сам Данет действовал в интересах повелителя. Повелителю он что-нибудь солжет… подкрепив свои слова самыми щедрыми ласками. Сенатор ошибается – Данет Ристан не процед, он гораздо хуже. Но если сегодня удара со стороны парочки спевшихся стратегов и Юния не последует, завтра утром Сенат получит доказательства преступного сговора между последними… однако проделать подобное нужно тонко.

К блудливому щенку, главе партии аристократов, что пускает слюни при одном взгляде на вольноотпущенника, придется идти самому, и это отнимет много времени. Ничего, зато глава коммов[2] императорского любовника пустит соответствующие слухи: Друз собирается проделать то же, что удалось Илларию Касту и почти удалось претору Кадмии – отделиться от Риер-Де! Бойтесь, гордые сыны ривов, аристократы продают вас задорого… А все пресловутый запах жасмина! Какое счастье, что Кассий настолько его презирает – не смог сдержаться и не уколоть раньше времени, и теперь у Данета есть возможность обыграть его.

– Любезный Данет, ты уверен, что союз Лонги немедленно начнет против нас войну, если мы разместим десять легионов в непосредственной близости от его границ? – так-так, Кассий все же не выдержал тяжелого молчания в удушающе неподвижном воздухе покоев. А Данету хотелось молчать вечно. Его не тяготила тишина, его вообще ничего не тяготило, кроме бронзовой усталости. Как говорят в кварталах Виеры[3], квид верпе опортет – члену моему это надо? Ни самому Данету, ни его члену не нужно ничего, ничего, лишь покой… Хм… нужно встряхнуться, иначе он потеряет хватку и остроту восприятия, а тучи сгущаются. Он всегда знал, когда над головой собиралась гроза – тело будто скручивало тугим жгутом… странное ощущение, но оно жило в нем, сколько Данет себя помнил.

– Совершенно уверен, благородный Кассий. Карвиры этого не потерпят, а у них есть возможность разнести хоть двадцать легионов, – и улыбнуться с угодливостью искушенного процеда. Всегда полезно играть именно ту роль, какую противник навязал тебе – это отвлекает. Оставалось лишь рассчитывать на страх сенатора, который, уж конечно, и сам получал сведения о численности армии союза Лонги. Однако кто может знать, что в этой самой Лонге творится в действительности? В конце концов, карвиры всегда могут поднять ополчение, народ в их владениях боевой… Следует уверять в этом всех и каждого, хотя правдой было обратное – союзники отнюдь не дураки, кадмийские беспорядки им невыгодны, скорее уж, выгодно усмирение сопредельной провинции. Но уверять все же нужно, причем так, чтобы имперцы присмирели и сами. И уж во всяком случае, Астигат и Каст достаточно сдержанны в отношениях с соседями, чтобы не начать бряцать оружием при одном намеке на угрозу. А затянувшаяся размолвка здесь ничего не изменила – против врагов союзники всегда вместе. О, как он не подумал сразу! Следующее письмо в Лонгу он напишет Илларию, как бы ни было противно писать этому напыщенному скоту, а не Брендону. Намекнет, что было бы не лишним показать агрессию, коль скоро карвиры не желают, чтобы возле их границ засел добряк Друз. Да-да, доказать Сенату, а главное – Кладию: хоть и не им указывать носящему венец, как и какими средствами усмирять провинции, но Друз во главе десяти легионов – это слишком неприятно. Кладий так боится Иллария и его союзника... это должно сработать. Два плана действий готовы, один из них должен оказаться верным, так что пусть сенатор Кассий брызгает жасминовым маслом, где ему угодно. Запах теперь не выветрится из комнат месяц, и все это время глава военной партии будет помнить о том, что проиграл процеду.

– Когда такой, как ты, любезный Данет, начинает рассуждать о войне, мне сразу становится спокойно за будущее империи. Оно в надежных руках, – кривая усмешка на тяжелом властном лице… они все похожи – Кассий, Друз, Феликс, только Феликс много моложе и... красивее?.. Нет, дело не в красоте, конечно, не в красоте. Просто в том, что стратег и сенатор Феликс первым показал тебе, что значит любить мужчину. Точнее, что значит, когда мужчина любит тебя. Любит? Три раза ха-ха, как сказал бы начальник его коммов. Любит свою плоть в узких ножнах! Но как же здесь трудно дышать…

– Я – всего лишь смиренный слуга императора, сенатор. Без величия носящего венец я ничто и никто. Разве можно сравнить мысли жалкого бывшего раба с мудростью, проявляемой тобой и стратегом Друзом? – аристократы, как бы ни были умны, всегда клюют на лесть. Просто не могут ей противостоять, потому что привычны с колыбели слышать дифирамбы в свой адрес. Стоит склониться до земли, показать свою униженность – и они теряют бдительность. Эх, жаль, что Юний не ведется на такие наживки. Хотя когда-то удалось обмануть и его, а ведь Домециан далеко не аристократ, хм…

– Как и все мы, – медленно кивнул Кассий. Боится. Чего же? В своих публичных выступлениях сенатор всегда обходил молчанием императора, он понимал границы дозволенного и сейчас не желает давать противнику ни единой возможности его прижать. Данет в любую минуту может пойти к императору и наговорить с три короба. Правда, однажды вольноотпущенника уже вытащили прямо из постели венценосного любовника по банальному доносу, но донос упал на благодатную почву.

– Предлагаю тебе компромисс, любезный Данет. Друз получит кадмийские легионы, но с твердым ограничением полномочий. Он не сможет сделать ничего, кроме подавления восстания, если последует четкий приказ от императора. Так мы будем избавлены от опасности войны с Кастом и его любовником-варваром, – сказано так открыто, что он бы поверил, если б не два обстоятельства: во-первых, Кассий, в отличие от Друза, питал к Илларию лишь показную неприязнь, а сам втайне помогал и поддерживал. И во-вторых – жасмин, сладкий запах жасмина… похоти, страсти.

– Разве это компромисс, благородный Кассий? Стратег Друз славится умением безнаказанно нарушать любые приказы! – сейчас можно позволить себе проявить волнение. – Кроме того, опасаюсь, что для союзников не будет разницы, ведь они ничего не будут знать о приказах носящего венец.

– Ничего? – иронично приподнятая бровь. Что это – намек? Или начало атаки, а основное блюдо подадут позже, на заседании? Если в руках стратегов и Юния его перехваченные письма в Лонгу – дело намного хуже, но не смертельно. Как же надоел этот жасмин! Сегодня, если доживет до ночи, смажет Кладия миртовым маслом. Мысль – такая привычная, спокойная – наполнила душу покоем. Его могут просто убить, десять легионов и богатства Кадмии, а в перспективе – Лонги, достаточно сильное искушение, и тогда все закончится. Может быть, отпустить охрану? Он бы так и сделал, но мерзкая торжествующая ухмылка Юния мелькнула перед глазами, и порыв погас. Когда он плюнет на труп Домециана, вот тогда можно будет думать об отдыхе.

– Как же они узнают? Разве что сам император оповестит племянника о своих намерениях, – наивность в качестве защиты тоже неплоха. Жасминовое масло... сенатор хотел унизить «постельную игрушку», но у Данета всего лишь разболелась голова, да выбрались из тайников души воспоминания. Теперь вспоминать было не страшно, даже смешно. В первый раз он столкнулся с этим ароматом, когда зашел в спальню к отцу перед отъездом в гимнасий. Данету было четырнадцать, месяц назад он прошел Ка-Инсаар и теперь мог отправляться в Архию постигать премудрости жрецов – девственников в гимнасий не брали. Он долго стучал в резную дверь отцовской спальни, из-за которой доносились шорохи. Данет никогда бы не посмел мешать развлечениям отца и его любовника, но родитель не простил бы сыну отъезда без предупреждения, а присланный за новым учеником младший жрец ждал на улице с повозкой. Наконец он решился, толкнул дверь – и в нос ударил тот самый запах. Любовник отца, купец Мнемон, стоял на коленях на широком ложе, а его член почти полностью исчез во рту у черноволосого парня... совсем мальчишки – должно быть, уличного попрошайки. Конечно, назвать возраст с уверенностью было нельзя, Данет ничего не успел заметить, кроме взлохмаченных волос и изогнутой спины, но кого еще можно так драть? Узкие бедра юнца были зажаты в отцовских ладонях, и плоть неутомимо толкалась между маленьких ягодиц. У Данета перехватило дыхание. Он все еще слишком хорошо помнил обряд, дикую боль, отвращение и жестокие толчки проклятой деревяшки в своем теле. А потом слезы и кровь, унижение… и… на Ка-Инсаар нельзя умолять прекратить, но когда жрец вошел в его израненный зад, Данету показалось, что он умер. Почему на него не подействовали зелья жрецов? Ведь остальные девственники не чувствовали боли! То есть, во время обряда не чувствовали, это потом никто из них долго не мог ходить… Но с ним всегда все было не так, он скулил, будто собачонка, пока жрец долбил его… и после отец избил его за слезы... Купец Мнемон, едва кончив в рот уличного мальчишки, рванул того за волосы, заставив поднять голову и слизывать с себя семя, помогая отцу войти глубже, и тогда мальчишка вскрикнул… а следом заорал Данет: «Отец!»

Он помнил, как глава гильдии торговцев деревом подошел к нему, как взлетела ладонь и опустилась на щеку сына.

– Я ращу тебя не для того, чтобы ты стал развратником, а ты подглядываешь!.. Будущему жрецу не пристали такие забавы, я выбью из тебя эту дурь, Данет! – второй удар, третий, четвертый, кровь из разбитой губы. Потом отец снял с крюка плеть. – Ты будешь соблюдать чистоту, даже если мне придется забить тебя до смерти!

– Аристид! – Мнемон соскочил с ложа, оттолкнув мальчишку, и тот уставился на Данета блестящими, круглыми от страха глазами. Все его лицо было залито семенем. – Ты же не хочешь, чтобы болтали о непослушании твоего сына? Не бей его сильно, жрецы не поймут…

– Они будут благодарны мне за то, что я строго соблюдаю обычай. Жрец града Архии должен быть чист для обрядов, и не многие могут похвастаться, что их сынки не гуляют…

Отец опустил плеть. Запах жасмина душил неумолимо. Мальчишка на постели сделал резкое движение и кинулся к окну. Ему удалось сбежать от дальнейшего насилия, но отец, в расплату за то, что не смог выпороть Данета, попросту не дал ему с собой денег, и первые полгода в гимнасии пришлось голодать. И каждый раз, вспоминая о доме, Данет ловил ноздрями пряный аромат страсти и жестокости. Такова любовь мужчин, и он ее не хотел, никогда. Но кто его спрашивал?

– Таким образом, компромисс невозможен? – сенатор поднялся, давая понять, что время, какое он готов был потратить на вольноотпущенника, на исходе. Ясно, до заседания еще час, торопится обсудить с Друзом и другими соратниками свою стратегию. – Верно я понял тебя, любезный Данет?

– Правила устанавливаю не я, – с расстановкой ответил вольноотпущенник и тоже встал. – Не хотелось бы терять твое расположение, благородный Кассий, но вижу, ты не отделяешь долг от личных амбиций… к слову, какой неприятный запах в твоих покоях. Точно… прости меня, точно в веселом доме, – война так война. Сенатор скривился так, будто съел лимон. Жаль, нельзя покончить с главой партии военных с помощью верных коммов, но сам по себе Кассий куда лучше того, что могло бы быть, а вся опасность в Друзе и других стратегах. И Кассий предсказуем – есть вещи, на которые он не пойдет никогда. Хотя полчаса назад Данет бы не подумал, что аристократ опустится до жасминовых издевок.

– Что ж, не смею задерживать тебя, раз мешает запах. Увидимся на заседании! – Данет вышел в большой зал. В спину ему неслось шумное пыхтение – он разозлил сенатора, славно! – и неожиданно тонкий писк, а следом шорох. Что это? Показалось или нет, что в кабинете есть еще кто-то? Кошка, быть может? Глупость какая! При их беседе присутствовал человек, но кто? Не Друза же Кассий запихал под драпировку на лежанке? Стратег так пищать не станет…

Командир коммов подплыл к нему с величественностью грозного кадмийского бога. Шараф был так могуч и высок, что с легкостью удерживал атакующего быка – пришлось как-то наблюдать, – а Данета мог носить на руках.

– Сенар[4], пришло письмо, – по тому, как весело подмигнул Шараф, стало понятно: письмо из Лонги, от Брендона. Может быть, союзники сами пронюхали о чем-то и решили принять меры первыми? И теперь его ждет ультиматум? Только этого сейчас не хватало! Шараф безмятежно улыбался. Смуглое лицо, прямые, черные как смоль, волосы, хитрые, умные глаза... Иногда кадмиец и его коммы казались Данету единственными живыми людьми рядом.

– Спрячь письмо как следует, – шепнул остер, – я прочту позже, – если его схватят сегодня по обвинению в предательстве, то при нем не должно быть улик. – И вот что: мне нужно, чтобы ты узнал, кто сейчас в покоях сенатора Кассия. Немедленно, до заседания!

– Кроме самого сенатора Кассия, сенар? – комично уточнил Шараф, и Данет невольно улыбнулся. От комма веяло уверенностью и силой – то, что нужно!

– Иди.

Комм поклонился и все так же величественно поплыл в сторону, противоположную сенаторским покоям. Но Данет не сомневался: к началу заседания Шараф добудет требуемые сведения. Как кадмийцу удавались такие проделки, оставалось загадкой, но служил тот исправно и верно. Как и все коммы. Четверо охранников – ничуть не уступающие в росте и стати Шарафу – окружили его плотным кольцом. Час до заседания он потратит на нудные обещания ночей любви главе партии аристократов. Увы, это необходимо. Не будь дело столь серьезным, можно было б отправить к Камилу Вестариану Луциана Валера – с советом хватать кадмийские легионы, пока их не получил Друз, и намеком на то, кому Камил обязан местом главы партии. Не будь на свете Данета Ристана, и аристократ до сих пор бы сидел в тени покрытого перхотью дряхлого стручка – «соратника Гая Каста», – а так «соратник» доживает дни на вилле в дальней провинции в глубокой опале, а Камил надел на голову серебряный венец. Но, во-первых, Луциан был сегодня занят, а во-вторых, Камил может заартачиться в последний момент и сорвать всю игру. Вестариан должен быть абсолютно уверен, что в случае победы над Кассием и Друзом он получит не только кадмийских солдат и должность консула Кадмии, но и тело Данета Ристана.

****

В покоях сенатора Камила Вестариана, сплошь увешанных трофеями предков, приятно было думать, что он подмял под себя партию аристократов. Здесь он вырвал у Юния пальму первенства и вскоре проделает то же самое с партией плебеев – если Инсаар позволят ему дожить до сего мига. А вот партия военных накрепко спелась с Домецианом, но в ней много никому и никогда не покоряющихся львов, для которых вольноотпущенник Юний – всего лишь временный союзник. Правда, никто не мешает Домециану состряпать новую партию из сенаторского «болота», что делалось не однажды.

Одну из стен кабинета Вестариана украшала фреска, изображающая взятие града Меропия прадедом Камила. Однако сам наследник великого стратега вовсе не блистал военными талантами. Отправить его в Кадмию – это не только устроить карвирам и кадмийским мятежникам великолепный завтрак, обед и ужин, но и еще прочнее придавить мечты империи о возрождении, о дальнейших завоеваниях… Если после конфуза в Лонге и беспорядков в Кадмии новый консул потерпит неудачу, падение может стать неотвратимым. Какое дело до империи Риер-Де человеку, коего законы ривов обрекли на рабство? Ровно никакого, но и ему противно было думать, что прощелыга Вестариан получит десять легионов, а уж как должно быть противно Кассию, Друзу и Феликсу… Феликсу тоже? Сенатор-стратег не сделал ни единой попытки перехватить консульскую бляху полыхающей провинции, вместо этого предпочтя отправиться воевать в другом месте помощником претора. Интересно было б покопаться на досуге в мотивах Феликса, но каждый раз, как выпадало свободное время, Данет запрещал себе думать о черноволосом имперце с жестокими глазами. Зачем? – чтобы время в его голове вновь повернуло вспять и пришлось долго напоминать себе о непреложной истине: слишком поздно что-то менять, даже в мечтах. Однажды Феликс уже помог ему – совершенно неожиданно, и не стоит ждать снисхождения далее… Стратег предоставил щенку Вестариану возможность напялить на себя серебряный венок главы сенаторской фракции, а сам, очевидно, предпочитает действовать в тени. Феликс слишком умен, чтобы в столь смутное время лезть на рожон, один Друз решился. Высунувшегося впереди всех немедля пошлют побеждать варваров и изменников, а это чревато.

– Данет! – Камил Вестариан в сенаторском облачении стоял на пороге купальни, и у него тоже стояло. Фи, несостоявшийся жрец града Архии, что за словечки процедов? В покоях Вестариана не воняло жасмином, а так – ни дать ни взять, веселый дом. Что ж, угождать знатным любовникам его учил сам Юний Домециан, есть чему позавидовать и поучиться. – Я ждал тебя! По правде сказать, волнуюсь…

– Все идет чудесно, благородный Камил, – подражая не то танцующему процеду, не то комму Шарафу, Данет качнулся к сенатору и грациозно – о, он надеялся, что вышло достаточно грациозно и привлекательно! – опустил ладони на напряженные плечи. Вестариан немедля прижался восставшим естеством к его бедру. Захотелось сплюнуть. Ублюдок. Дать ему спустить? А если горе-сенатора развезет перед заседанием, он начнет засыпать и все напутает? Лучше подогревать его на медленном огне, и если все пойдет как надо, то Камил забудет о постельных утехах достаточно надолго, чтобы вольноотпущенник успел удрать на ложе признанного любовника. С императором, как известно, не соперничают.

– Как думаешь, может, вместо тоги мне надеть доспехи?

Глупец! Сильного человека станут слушать, предстань он перед Сенатом в рубище или вовсе голым, а губошлепа не украсят ни доспехи ветерана, ни тога с алой каймой.

– Если они будут видеть во мне потомка Анея Вестариана, то мы соберем больше сторонников, – Камил перебил сам себя, глаза цвета плесени опасно вспыхнули: – Как ты прекрасен, Данет!

Ше арисма[5]! Давно уж сыну купца из Архии не шестнадцать лет, чтобы задавать себе глупые вопросы, но все-таки почему?! Почему ничтожным слабакам, спесивым петухам с завитками на запястьях досталось от жизни все, но они не могут распорядиться благами правильно? Ничего не скажешь, Каст отменно выкрутился, но его дяди и кузены? А семейка Вестарианов? Принцепс Сената Лориа-Динор и его родня? Потомки Диокта! Вечный позор империи. Огрызки могучих родов, влачащие жалкое существование… Будь в Камиле хотя б толика силы Феликса, Данет отдался б ему прямо здесь, на мраморном столе... да хоть под фреской со знаменитым стратегом – должно, тому скучно взирать на потомка, который даже мужчину завалить не может. А приходится вытирать сопли этому слизняку... Данет придвинулся к Камилу еще ближе, легко потерся о твердую плоть собственным пахом. Девять лет в постели Кладия отменно научили его имитировать возбуждение – попробуй-ка не прикинься истекающим страстью, если за недостаточный пыл тебе грозят пытки и казнь. Вестариан задышал чаще, приник губами к его рту, и Данет содрогнулся. Будем надеяться, будущий консул Кадмии примет дрожь за нетерпение. Жадные мокрые губы терзали его шею, потом Камил рванул вырез туники и присосался к ключице… и Данет впервые пожалел о бывшем главе партии аристократов – том самом «соратнике Гая Каста», что, взывая к славе и памяти великого полководца, требовал содрать живьем кожу с его внука, предварительно оставив Иллария в тюрьме для рабов на сутки. Обсыпанный перхотью старикашка метал громы и молнии, и, если учесть скудоумие большинства сенаторов, его вопли падали на благодатную почву. Не то чтобы Данету было жаль Каста, но такой судьбы вольноотпущенник не желал никому. К тому же угрозы были просто глупы: под защитой легионов союза империи разве что достался бы труп Каста для расправы, и то едва ль… но приговор Илларию грозил смертью самому Данету, да и слушать «соратника» каждый день в течение трехмесячного процесса оказалось утомительно. Потому Данет велел верным людям покопаться в императорских архивах, точно указав, где и что искать, благо условием, при коем Кладий согласился на суд против него, было требование не сажать «его дорогого мальчика» в темницу – до обвинения. Благословенна будь похоть… Доверенные люди нашли доказательства: Гай Каст, будучи в здравом уме и твердой памяти, еще в 834 году от основания Риер-Де преспокойно вышиб «соратника», своего тогдашнего квестора, вон из армии – за трусость на поле боя… Какой же был скандал! До сих пор приятно вспомнить, особенно рожу гневливого «соратника», когда тому пришлось бежать из зала заседания под громкое улюлюканье. И громче всех свистел и ругался сенатор Кассий, даже громче нанятых Данетом зевак, что могут глядеть на заседания из отдельной ложи. Вероятно, ошибкой было навязывать обезглавленной партии аристократов щенка Вестариана, но тот казался безобидным в своем тщеславии и глупости. К тому же кому, как не потомку Диокта Счастливой Куницы, возглавить клику знатнейших из знати? Они слопали Камила, не подавившись, еще и благодарили… Да кто же учил Вестариана ласкать мужскую задницу? Очевидно, собственная сестрица – старая дева, что в двадцать лет при всем богатстве семьи еще не замужем. То сжимает до синяков, забывая отпустить, то щекочет… Кладий, бедняга, – и тот лучше справляется! Еще бы, ведь его тоже учил Юний…

Вестариан громко, часто дышал в рот, неистово терся о пах, потные руки мяли ягодицы под туникой. Хорошо, что широкий плащ скроет измятую ткань, и не Данету быть звездой сегодняшнего заседания – ему лишь пару раз позволили говорить в Сенате в конце того процесса. И славьтесь, духи песка! Вольноотпущенник не любил выставлять себя напоказ, а трибуна и тысячи глаз живо напомнили о рынке рабов в Архии, где его продавали голым. Всего лишь один день – под выкрики покупателей, похотливые, жадные, всякие… а ночью он сумел добраться до комнатушки оценщика. Умный был человек, скрывал свои доходы, хотя со сделок получал, вероятно, больше магистрата. Данету нечем было платить, кроме собственного тела, но он поклялся себе, если его затея не удастся, повеситься при первом удобном случае. Был ли у него тогда выбор между самоубийством и ночью с оценщиком, при условии что продай его, как и было положено, по графе «раб для удовольствий, шестнадцать лет, красив, здоров» – и невезучего, по меткому выражению комма Шарафа, «расперли б до ушей»? Красота – не всегда благо, особенно для раба. Он все понял за день торгов и, не позволив себе ни слез, ни воплей, пробрался к оценщику. Тот корпел над своими графами, где были чьи-то судьбы – страшные и очень страшные, ибо какой выбор может быть у раба? Данет Ристан, еще несколько дней назад посвященный храму Возлюбленного Лоера-Луны[6], единственный сын уважаемого купца, распростерся на заплеванном полу и молил оценщика выслушать его. Тот выслушал. Заставил повторить сказанное на пяти языках, кои перечислил Данет среди своих умений, рассчитать объем закупок льна и пеньки, а потом – уже для удовольствия – потребовал писать математические формулы… На ложе он попросил Данета читать стихи, и тот читал, с трудом выдавливая слова из пересохшего рта, читал все, что мог вспомнить, – а оценщик, сытый, разнеженный, требовал виршей о любви… Любовь… Данет ненавидел ее. Болели распухшие губы, сводило судорогой челюсть и ноги, до входа было не дотронуться еще полмесяца – оценщик в первый раз поставил его на четвереньки и всадил по самые яйца. А потом, перевернув, задрал ноги как можно выше и так отымел дважды – видно, ему нравилась эта поза, – а Данет вскрикивал и стонал под ним, якобы от удовольствия. Зато наутро, когда юный раб смог встать и немного вымыться, оценщик показал ему свежую графу, где значилось: «раб-счетовод, двадцать два года, страдает анаксагоровой хворью». Оценщик был честным человеком и на прощание, хлопнув раба по заду, от чего Данет едва не заорал, посоветовал приволакивать ногу – именно так двигаются люди с такой болезнью… Интересно, есть ли у Камила запасная тога с сенаторской каймой? Или сопляк еще и на заседание опоздает, пока раб побежит в его особняк за свежей? Почти тридцать лет – а до сих пор не знает, как спустить семя так, чтобы не выпачкать ни себя, ни партнера!

– Данет… м-ммм-ннне никог-дда тобой не нассс-ытиться…

Кончив, Камил стал заикаться... странное свойство. Впрочем, Кладий после разрядки всхрюкивал, точно поросенок-переросток. Юния это умиляло. Хорошо, что ему все же удалось понять, что позволяло Домециану любить жалкого, отвратительного… действительно искренне любить. Немыслимо! Очевидно, теперь Данет должен выдать нечто, хотя бы отдаленно напоминающее разделенный экстаз, пока Камил не полез ему под тунику – проверить, кончил ли партнер, что было далеко не так. Вместо слов Данет прерывисто застонал, облизав губы. Увидел, как расширились глаза Вестариана – пялься-пялься. Потом проговорил с придыханием:

– Меня настолько волнует твое благополучие, благородный Камил, что пока я не могу думать ни о чем другом. Прости меня, – это на случай, если сенатор все же полезет щупать его чресла. Ристан так распереживался за любимого, что почти не в состоянии предаться удовольствиям, и лишь сильная страсть сносит все преграды разума.

– Зови меня просто по имени, – слюнявый поцелуй на щеке и сытый вздох. Ненавижу!

– Буду рад, Камил, но нам стоит обсудить стратегию еще раз…

– Положись на меня. Сенат не посмеет отказать Вестариану!

Хотелось бы разделить уверенность напыщенного болвана, но Данет все равно опасался: и жасминовой атаки Кассия, и того, что за ней скрывалось, и решений Друза, и главное – выдумок Юния. Если решил во что бы то ни стало не позволить лучшему стратегу Риер-Де получить кадмийские легионы, когда в том есть неотложная государственная нужда, опасаться стоит буквально всего.

****

Сенаторы – все в одинаковых белых тогах с пурпурной полосой на подоле – усаживались на свои места. Данет плотнее запахнулся в плащ. В этом огромном зале всегда прохладно, по точному замечанию Квинта Иварийского, «в присутствии сенаторов все замерзает, точно в Доме теней». Императорская ложа пустовала. Что ж, так и должно быть – Кладий будет дрыхнуть до ночи, зелье, изготовленное по заказу Данета прекрасно действует. Оглядевшись, вольноотпущенник привычно зацепился взглядом за ложу военной партии – вот они, сидят рядком. Кассий, Сатурнин, остальные… Феликса нет. Неужели хочется, чтобы он здесь был? Кто знает, кого поддержал бы стратег на этот раз? А Друз – не сенатор, потому и занял место над головой Данета, в гостевой ложе. Едва слышно хлопнула небольшая дверца рядом. Совсем тихий звук, но Ристан всем существом, звериной ненавистью ощутил его… Юний Домециан вошел в ложу, запахнул плащ и сел в кресло – три легких скрипа…

У Данета ушло много времени на то, чтобы понять, отчего имперцы так цепляются за этот пережиток былой вольницы – Сенат. Больше шестисот представителей древних родов и провинций – величайшие бездельники и болтуны во всей Риер-Де. Подкупленные партией плебеев ораторы как-то подсчитали и выдали народу истинную пользу от отцов-сенаторов. Оказалось, что уличный продавец леденцов приносит в казну больше, чем все собрание благородных. За последние пять лет почти ни один закон, принятый ими, не дал Всеобщей Мере ничего полезного – лишь убытки, зато сколько средств уходит на содержание Сената! И все же имперцы нуждаются в этой мишуре, ибо пока на площади Пятисотлетия заседает Сенат, есть иллюзия: голос толпы имеет значение. Первый год в Риер-Де вольноотпущеннику казалось, что это общий заговор, что жители города просто прикидываются перед инородцем, не желая открывать ему тайн. Народ делает вид, что доверяет сенаторам, сенаторы делают вид, что обсуждают и принимают законы и кандидатуры консулов, император – и тот строго соблюдает правила игры, не вмешиваясь напрямую в политические игры подданных в тогах с алой каймой. На памяти Данета его венценосный любовник ни разу не выступал в Сенате, да и на заседаниях присутствовал всего лишь несколько раз. Но остеру, как и всей империи, были известны древние параграфы, начатые еще Торквинианом, дополненные первым императором Лукрецием и постоянно обновлявшиеся другими властителями: сенаторы могут свергнуть носящего венец, если за его неспособность править выскажется две трети. Именно так окончила существование династия Лорков – венец с императора содрали прямо в этом зале. А Диокт Счастливая Куница, захватив город, привел на заседание своих легионеров, и сенаторы возложили золотой обруч со вставшими на дыбы львами на его голову. Даже жестокий и совершенно беспринципный основатель династии Мартиасов чтил древнюю мишуру, что уж говорить о худородном и трусливом Кладии? Тот, кого Данет каждую ночь обнимал на ложе, был всего лишь внуком одной из троюродных сестер Диокта, а Мартиасом стал лишь потому, что так пожелал один из четырех мужчин императорской фамилии, переживших Ночь Наказания[7].