начало от глубокого сознания того, что подчинение Божественной воле
является важнейшим условием обращения к Богу, а также соединения с
Ним, что было разрушено и уничтожено грехопадением. Ибо в чем же
заключалась причина отпадения от Бога, если не в одном лишь
преслушании и поиске способа самосохранения и совершенствования без
Божественной благодати? Явление Бога Слова, воспринявшего нашу
природу; обновило для человека путь к достижению его первоначальной
цели. Сам Господь был послушным даже до смерти3, чтобы показать
невозможность возвращения к жизни и бессмертию без общения с Богом
и подчинения Ему. Мудрые старцы, пренебрегая абстрактной верой,
состоящей, согласно Господнему слову, лишь в произносимом устами:
"Господи, Господи", хотя не всякий, говорящий Мне: "Господи!
Господи!", войдет в Царство Небесное1, остановились на решительном
признании необходимости точного соблюдения Божественных заповедей и,
таким образом, на деле запечатлели всецело владевшую ими любовь к
Богу. "Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня;... и
явлюсь ему Сам2. Они, открытым лицем, как в зеркале, взирая на
славу"3 Господа, Который "был послушным даже до смерти"4 и не для
того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить5, преображались
в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа6.
0 Флп. 2, 8.
1 Мф. 7,21.
2Ин. 14,21.
3 2 Кор. 3, 18.
4 Флп. 2, 8.
5 Мк. 10,45.
6 2 Кор. 3, 18.
Когда Бог Слово, "ничем не уступая Отеческому величию"7,
совершал воссоздание нашего естества, Он хвалился воспринятым им
состоянием совершенного послушания, которое является главным
средством исцеления, или, лучше сказать, воскресения всего
человечества. "Я сошел с небес, -- говори! Он, -- не для того, чтобы
творить волю Мою, но волю пославшего Меня Отца"8.
7 Ср.: Флп. 2, 6.
8 Ин. 6, 38.
Итак, Своим действительным подчинением и послушанием Он
вернул человеческое естество, виновное в отступничестве, в состояние
равновесия в пределах законов естества, в котором оно подчинено и
причастно нетварным Божественным энергиям, то есть вышней
Божественной благодати Святого Духа. И вновь процитируем святого
Макария, утверждающего, что "природа человеческая, если она
останется нагою наедине с собой и не примет причастия Небесного
Естества (Божественной благодати) и соединения с Ним, ничего не
исправит, но пребудет нагою и порочной, в пределах своего естества
во многой скверне".
Подчеркивая это значение обращения к Богу и связи с Ним,
богомудрые отцы наши положили свои пределы, уставы, предписания и
заповеди, которые сохраняли со строгостью и верой, так что никакое
основание или причина не могли отвлечь их от главной цели. Поскольку
же они, по благодати Христовой, уже в этой жизни сподобились Его
Божественных обетовании, то смогли оставить для нас описание
собственных подвигов, служащих нам ориентирами и указателями курса
плавания в темной ночи жизни сей, в которой мы совершаем свой путь.
Небольшой труд нашего приснопамятного отца, о котором идет
речь, имеет именно эту цель. Я надеюсь, что при содействии благодати
Христовой и молитв старца смогу, несмотря на недостаток собственных
сил, составить комментарий к этому сочинению для лучшего его
понимания, что необходимо ввиду присущего ему своеобразия.
Как было сказано, приснопамятный старец назвал свой труд
"Десятигласной трубой" и разделил на десять частей.
ЗВУК ТРУБЫ ПЕРВЫЙ
О телесном благочинии
Под этим заголовком старец помещает разъяснение часто
описываемого отцами "деятельного благочестия", к которому относятся
дела, совершаемые посредством тела. Важность его подчеркивает
великий безмолвник авва Исайя, говоря: "Итак, будем стоять в страхе
Божием, совершая делание наше". Святые отцы определяют делание как
"восхождение к созерцанию"1 и необходимую ступень, служащую
введением в совершенство и освящение.
1 См.: . Собрание творений в 2-х
томах. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1994. Т. 1. Сл. 20. С. 305.
Будучи безмолвником, наш трудолюбивейший старец предлагает
свой распорядок, который мы изложим впоследствии, основанный на его
собственном уставе и системе. Этот распорядок, конечно, не
обязательная заповедь, предназначенная для точного исполнения, но
идея благочиния и подвижничества, которой каждый может следовать в
соответствии с местом и образом своей жизни. Приснопамятный
безмолвник (как и я, живший вместе с ним) во все времена года уделял
время с утра до полудня ручному труду. После полудня была главная
трапеза, или обед, и это он упоминает как первый пункт своего
распорядка.
"Когда съешь ты пищу, полагающуюся тебе по уставу, поспи
довольное время". Излишне подчеркивать значение воздержания как
первой ступени для желающего подвизаться. После обеда старец
рекомендует телесный покой, чтобы вслед за отдыхом сил телесных и
душевных можно было с готовностью начать свое чисто духовное
делание. Действительно, сколь многого может достичь человек, если
подготовится к этому своему занятию! Тело, не угнетаемое ни голодом,
ни пресыщением, поскольку после обеда прошло достаточно времени,
находится в самом подходящем состоянии, для того чтобы по мере сил
потрудиться, как наставит человека его произволение. С другой
стороны, ум, когда человек проснется после спокойного отдыха, с
первым же усилием легко направляет свою первую мысль и слово, свою
молитву или соответствующее созерцание куда ему угодно, то есть,
конечно, к Богу. За время своего долгого безмолв-нического
подвижничества старец с точностью определил способы, содействующие
духовному совершенствованию и преуспеянию, превосходно объединив то,
что для этого предлагали наши древние отцы. В результате теперь в
кратких правилах, которые он оставил нам, можно встретиться с
воплощенным и воспроизведенным в неизменном виде отеческим
преданием. Можно сказать, что мы "якоже слышахом, тако и видехом"0
неувядающее Священное Предание нашего святого Православия. После
полуденного отдыха приснопамятный старец советует подвижнику начать
с последования вечерни, обычно совершаемой по четкам (согласно
достоверному преданию, она должна состоять примерно из пятнадцати
сотниц). Делать это следует без спешки, спокойно, с пониманием
смысла произносимой молитвы. После этого он разрешает, если нужно,
выпить кофе или чего-нибудь подобного, а затем, в безмолвии,
приступить к повечерию, соединенному, согласно монашескому обычаю,
с акафистом Владычице нашей Богородице. Согласно другому совету
старца, во время молитвы предпочтительнее находиться в темноте,
поскольку это помогает с большей легкостью удерживать ум, который
при свете обыкновенно рассеивается. Благодаря этому подвижник
вступает в более глубокую степень молитвы, по слову Господа: "Ты же,
когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою,
помолись Отцу твоему, Который втайне"1. Хотя главной заботой и
постоянным занятием старца была, в соответствии с отеческим
преданием, краткая молитва: "Господи Иисусе Христе, помилуй мя", он,
однако, советовал начинать с какой-либо молитвы в виде исповедания,
способной вызвать теплоту сердечную. Одну такую молитву я приведу
дословно, как она была написана им самим:
0 Пс. 47, 9.
1 Мф. 6, 6.
"Господи Сладчайший Иисусе Христе, Отче Боже, Господи милости
и всякой твари Содетелю! Призри на смирение мое и прости мне все
грехи мои, во все время моей жизни, которые я совершил до сего дня
и часа. И пошли Пресвятого Твоего Духа, чтобы Он просветил,
направил, очистил, покрыл, сохранил меня и удостоил больше не
грешить, но с чистым помышлением служить и поклоняться Тебе,
славословить, благодарить и любить всей душой и всем сердцем Тебя,
Сладчайшего моего Спасителя и Благодетеля Бога, достойного всяческой
любви и поклонения. Ей, Сладчайшая любовь, Иисусе, пища и
наслаждение моего смирения, сподоби меня просвещения Божественного
и духовного знания, чтобы, созерцая сладчайшую благодать Твою, с ее
помощью перенести мне тяжесть этого моего ночного бдения и в чистоте
воздать Тебе мои молитвы и благодарения, молитвами Сладчайшей Твоей
Матери и всех святых. Аминь".
В качестве главного практического средства, способствующего
молитве, блаженный старец предпочитал стояние по мере сил на ногах,
служащее приношением со стороны тела, и лишь после утомления
позволял ненадолго присесть, но без особенного удобства. Никакого
вида молитвы он не отвергал и никакого не предписывал исключительно,
хотя и считал центром тяжести, как уже говорилось, краткую молитву.
Старец рассматривал вхождение в молитву и пребывание в ней в
качестве главной задачи монаха и ожидал особой молитвенной
благодати, почему и обращается в первом же своем слове к молящимся:
"Не допускай, чтобы ум твой оставался в праздности, но направляй
его, если движущая сила позволит тебе действовать...". Здесь старец
имеет в виду поддержку благодати, которая, согласно Писанию, "дает
молитву молящимся и доставляет людям знание"1. О Божественной
благодати, содействующей молитве, говорит святой апостол Павел:
"Также и Дух подкрепляет нас в немощах наших; ибо мы не знаем, о чем
молиться, как должно, но Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями
неизреченными"2.
1 Ср.: 1 Цар. 2, 9; Пс. 93,10.
2 Рим. 8, 26.
Утомившимся от пребывания в молитве, которому содействовала
Божественная благодать, старец советует, продолжая бдение,
направлять свой ум к различным созерцаниям, чтобы тем самым удержать
его от обычного парения. Он предлагает вспомнить о смерти, Суде,
осуждении на вечные мучения, обо всем, что вызывает плач и слезы,
особенно если подвизающийся уже достиг в созерцании преуспеяния.
Существует и другое созерцание, состоящее в воспоминании вообще о
благих предметах, включая Царствие Небесное, лики святых, небесную
славу, которую Бог уготовал любящим Его. Все это побуждает к
благодарению и славословию Христа, Подателя благ, о чем сказано:
"Благослови, душе моя, Господа и не забывай всех воздаяний Ею"1.
Подвижник, переходя от одного полезного созерцания к другому,
пребывает в подвиге, бдении и молитве, пока не закончит около
полуночи2 свое правило и все, что полагается. Затем он может немного
поспать до рассвета. Таков устав для монаха, подвизающегося в
бдении.
1 Пс. 102, 2.
2 Полночь обычно соответствует шести часам после захода
солнца. -- Прим. греческого издателя.
Утро после отдыха начинается так. Для человека,
сосредоточившегося на внутренней жизни, первой мыслью и словом после
всякого отдыха непреложно является молитва, совершаемая, какою бы
она ни была, с усердием и терпением. То, в какой степени он понудит
себя к доброму началу, согласно словам старца, обыкновенно бывает
ключом к преуспеянию в течение предстоящего дня и мерой всего этого
преуспеяния. Старец разрешает также выпить утром чая или кофе с
несколькими сухарями, а затем заняться привычным рукоделием,
которому должна сопутствовать усердная молитва, совершаемая или про
себя, если подвижник может сосредоточиться, или шепотом, поскольку
это лучше всего помогает уму пребывать в ней. В праздники работать
не полагается, так что каждый предается либо молитве, либо чтению и
духовным занятиям, всегда в безмолвии. Так продолжается до полудня,
когда завершается дневной труд и начинается подготовка к
совершаемому ночью делу бдения и молитвы.
Относительно обеда, который является главной трапезой,
поскольку старец рекомендовал есть один раз в день, он, как всегда,
указывает на необходимость воздержания, предоставляя каждому
возможность самостоятельно определить его меру в зависимости от
особенностей своего организма. Хотя он и назначает определенное
количество хлеба, составляющее примерно граммов, а также
умеренную порцию какого-либо блюда, однако дает понять, что
подвижников скорее должны научить их собственная рассудительность и
опыт. Он настаивает на том, что привычка является главным фактором
в человеческой жизни, так что не нужно следовать какой-либо
привычке, если нет уверенности в ее полезности. "Все мне
позволительно, но не все полезно"1.
1 1Кор. 10, 23.
Дав практические предписания, касающиеся питания, распорядка
и иных предметов, он определяет и образ поведения безмолвника в
отношении людей внешних. "После полудня никого не принимай для
беседы, ни монаха, ни мирянина. Сам не выходи, и другие пусть не
приходят к тебе". Здесь старец рассуждает о вреде излишней
общительности и пользе сдержанности, говоря так: "Посему прошу, не
теряй попусту это драгоценное вечернее время, которое, если
проведешь его в мире и со страхом Божиим, принесет тебе много
плодов..." Приснопамятный старец настаивает на том, чтобы эти
правила в любое время, не исключая и великих праздников, соблюдались
со всею строгостью и без малейших искажений. В результате полезная
привычка к благочинию в пределах, установленных для подвижников
законов, касающихся образа жизни, приведет, помимо тех благ, которые
может доставить Божественная благодать, к великому миру и покою.
Беспорядочная же жизнь вызывает прямо противоположные последствия.
Об этом благочинии говорит и Исаак Сирии в своем Семнадцатом слове1:
"Телесная добродетель в безмолвии очищает тело от вещественного в
нем, а добродетель ума смиряет душу и очищает ее от грубых
губительных помышлений".
ЗВУК ТРУБЫ ВТОРОЙ
О мысленном делании
Здесь приснопамятный старец вновь, как и в первой главе,
упоминает о благочинии в телесном делании как обязательном условии
преуспеяния и в мысленном делании, поскольку "делание", согласно
святым отцам, есть "восхождение к созерцанию"2.
В настоящем слове старец беседует о деятельном благочестии
как введении в так называемое "естественное созерцание творения", с
помощью которого подвижник может, упражняясь, обратить свой ум к
внутреннему сосредоточению и самоконтролю, пока Божественная
благодать не снизойдет к его труду. Ссылаясь на отеческие
определения, старец говорит, что "природа доставляет знание",
подразумевая под природой естественное созерцание, о котором мы
поговорим ниже.
1 В русском издании это слово Восьмидесятое. -- Прим,
переводчика.
2 См.: . Собрание творений в 2-х
томах. Свято-Троицкая Сергеева Лавра, 1994. Т. 1. Сл. 20. С. 305.
Затем он упоминает об очищении и воздержании чувств, за
которыми, при содействии Божественной благодати, следует созерцание
духовное. Святой Исаак считает самой благотворной основой для
преуспеяния благодарение. "Никакой дар, -- говорит он, -- не
остается без приумножения, если на него отвечают благодарением".
Подчеркивая это, приснопамятный старец считает, что естественное
созерцание должно отправляться от следующих оснований. Он учит
наставляемого начать с благодарственной молитвы, в первую очередь
размышляя о "всех воздаяниях"1 Господа: о нашем рождении и
воспитании среди христиан, в сравнении с состоянием других народов,
а также и о самом нашем призвании к нашему подлинному
предназначению, к познанию грехов и покаянию и тому отречению, к
которому, по словам Господа, "привлек"2 нас Небесный Отец; о
долготерпении Божием в годы нашего неведения, когда мы часто
оказывались предателями и отрекались от Его Божественного величия,
а также о Его особом Промысле, в силу которого мы после этого еще
можем унаследовать достояние святых. Это благодарное расположение,
если ум предварительно настроится на него, делает его воинственным
и усиливает его прозорливость, позволяющую замечать страсти и все
противоестественные движения. Пребывая в этом состоянии, он
защищается от врагов и страстей (совершенною ненавистпию
возненави-дех я: во враги быша ми3), к Божественным же заповедям
устремляется с ревностью и усердием, зная, что с их помощью, словно
противоядием, залечит свои старые раны и обретет здравие. Страх
греховности, этого всегубительного зла, потрясает человека, так что
он пребывает от стражи утренния до нощи4 в памятований и призывании
имени Спасителя.
1 Пс. 102. 2.
2 См.: Ин. 6, 44. 3 Пс. 138, 22.
4 Пс. 129,5.
Там, где "мерзость запустения" стояла на "святом месте",
эгоизм и себялюбие отступают перед благодатью Христа и поставляется
новый кивот, в котором будет собрано все предназначенное для
служения Живому Богу. Страх Божий, как неподкупный страж и охранник,
получает новые обязанности, ревностно разжигая трудолюбие.
Божественная ревность, непрестанно обращаясь в разные стороны, и
страсти искореняет, и вызывающие их причины, неищующие вины о
гресех1, устраняет, и, вообще, как неугасимый "светильник ногама"2
подвижника поставляет Божественный Закон. Тогда тот не только не
рассматривает соблюдение святых заповедей как повинность, но и даже,
если исполнит все повеленное, с уверенностью говорит: "Я раб ничего
не стоящий, потому что сделал, что должен был сделать"3. Для тех,
кого интересует этот предмет, в заключение стоит повторить, какие
плоды приносят благочиние и соблюдение распорядка. Первыми из них
являются страх Божий и добрая привычка, устраняющая мучительные
усилия, которые необходимы до тех пор, пока добро не одержит в нас
верх над первоначальным злом, поддерживаемым дурными навыками. Затем
результаты распространяются и на духовную сферу, причем первым
плодом здесь становится смиренномудрие, замещающее эгоцентризм,
основу всех грехов. Божественная ревность, проявляющаяся во
всеобъемлющем трудолюбии, дает человеку, говоря словами Писания,
способность "делать", которая соответствует первой заповеди,
услышанной первозданным Адамом. Смиренномудрие, будучи порождением
трудолюбия, позволяет осуществить и вторую часть заповеди, то есть
"хранить". "И взял Господь Бог человека, которого создал", и ввел
его в Рай сладости, "чтобы возделывать его и хранить"4.
1 Пс. 140, 4.
2 Пс. 118, 105.
3 Лк. 17,10.
4 Быт. 2,15.
Попытка пребывать в смиренномудрии без содействия
Божественной благодати подобна изображению какой-либо вещи, которое
все же не является самой вещью. Однако когда действие Божественной
ревности действительно пребываете человеке, так что он считает своим
непременным долгом соблюдение заповедей, тогда при умном созерцании
источается благоухание смиренномудрия, которое, как мысленная соль,
приправляет и дела и мысли подвижника, чтобы они не были похищены
или повреждены. С этого момента появляется действительное ощущение
величия Божественной Благости, проявляющейся в том, что Бог создал
и лелеет свое творение, в особенности, человека. В то же время
становится ощутимой человеческая слабость и раскрывается смысл
Господнего изречения: "Без Меня не можете делать ничего"1.
1 Ин. 15, 5.
В конце слова приснопамятный старец приводит молитву,
выражающую ощущение собственного ничтожества и страх, заставляющий
припасть к "Могущему спасти"2. "Итак, -- говорит старец, -- когда
приступаешь к исполнению долга своего, молитвы, приступи с великим
смирением и сокрушенным сердцем, прося милости Божией, но не потому,
что Он должен дать тебе благодать, а потому, что ты пребываешь в
узах и просишь Его милостиво освободить тебя, говоря так:
"Владыка, Сладчайший Господи наш Иисусе Христе, ниспошли мне
святую благодать Твою и освободи меня от уз греховных! Просвети тьму
души моей, чтобы уразумел я безграничную милость Твою, возлюбил и
достойно возблагодарил Тебя, Сладчайшего моего Спасителя и Бога,
достойного всяческой любви и благодарения. Ей, благий мой
Благодетель, многомилостивый Господи, не отними от нас богатую
милость Твою, но смилуйся над Твоим творением. Знаю, Господи,
тяжесть прегрешений моих, но ведаю и несказанную милость Твою. Вижу
тьму бесчувственной души моей, но с доброю надеждою верю и ожидаю
Божественного просвещения Твоего и избавления от лукавых грехов и
гибельных страстей моих молитвами Сладчайшей Твоей Матери, Владычицы
нашей Богородицы и Приснодевы Марии и всех святых. Аминь"".
2 Евр. 5, 7.
ЗВУК ТРУБЫ ТРЕТИЙ
Как бороться с помыслами самомнения
"Глас мой услыши, Господи, по милости Твоей: по судьбе Твоей
живи мя".1 "Виждь смирение мое и изми мя, яко закона Твоего не
забых".2 Насколько трудно проснуться спящему под покровом нечувствия
и нерадения, настолько же нелегко обогатившемуся благодаря
трудолюбию не быть окраденным разбойниками -- самомнением и
тщеславием. "Отвне -- нападения, внутри -- страхи".3 Велик труд
пробуждения, еще больше труд сохранения, но благословен Господь наш
Иисус Христос, "Иже не даде нас в ловитву зубом их"4, по слову
псалма. Божественные отцы наши, предвидевшие своим божественным умом
нашу неопытность, оставили нам в наследство описания своих
подвижнических трудов, служащие как бы светящимися ориентирами на
темном пути нашей жизни, так что мы можем, по благодати Божией,
ходить как "имеющие свет"5. Старец рассудительно показывает нам
опасность "справа", угрожающую собранным сокровищам. "Да возвратятся
абие стыдящеся глаголющий ми: благоже, благоже"6, -- говорит пророк
Давид о лукавых бесах, несущих помыслы тщеславия.
1 Пс. 118,149.
2 Пс. 118,153.
3 2 Кор. 7, 5.
4 Пс. 123, 6.
5 Ср.: Ин. 12,35.
6 Пс. 69,4.
Это один из трех главных способов той тотальной войны,
которую враг ведет против человека. Первый способ состоит в том,
чтобы обманом заставить человека блуждать в неведении и неверии, тем
самым лишая себя спасения. Во втором случае человек, обладающий
знанием и верой, попадает в сети ложного вероучения, лежащего вне
нашей Святой и Соборной Церкви, и в результате не получает от своей
веры никакой пользы, подобно принимающему в уплату фальшивые деньги.
Третий же способ, самый запутанный и темный, заключается как раз в
том, чтобы, соблазнив человека самонадеянностью и тщеславием, отнять
собранное с трудом, поскольку Господь гордым противится1.
1 Иак. 4, 6.1 Пет. 5, 5.
Приведу в точности часть слова старца о способе первого
нападения врага посредством помыслов тщеславия: "Когда ты молишься
и беседуешь с Богом, радуясь сладости молитвы, так что душа твоя
переполнена веселием, вдруг самомнение, пришедшее, словно некий
разбойник, обращается к твоему уму, говоря втайне, как некогда змий
Еве: "Ты уже получил благодать, уже достиг меры святых"". Наши
богомудрые отцы в прошлые времена тщательно изучили свойства этого
хитрого, многоликого и искусного в брани врага, охарактеризовав его
с помощью различных имен и образов, чтобы показать опасность его
неустанных злоумышлении и неизбежность гибели для того, кто станет
его жертвой. Приснопамятный старец, благодаря своему огромному опыту
знавший его неусыпное и ни перед чем не останавливающееся стремление
настигать человека вне зависимости от времени, места и
обстоятельств, так что не осталось почти никого, кто не испытал бы
на себе его злодеяний, вывел этого врага уже в третьем слове, чтобы
подвижники как можно раньше узнали о нем. При помощи многих
примеров, служащих отрицательными образцами, он обучает читателей,
чтобы те не попали в трудноразличимые сети вражьи.
Насколько правы были святые отцы, когда сравнивали проказу
самомнения с тем колючим тернием, что носит имя волчцов! И
действительно, у этой колючки, как любой из нас знает на собственном
опыте, есть три ряда заостренных шипов, расположенных с трех сторон
ее стебля, так что куда бы она ни попала, одна сторона всегда
обращена вверх и всегда колется. Здесь возможно удивительное
сопоставление с чумою тщеславия. В самом деле, если кто-либо
выделяется среди других общительностью и красотой, то его, будто бы
превосходящего всех, поражает тщеславие! Кто-то неопрятен и каким-то
образом ниже других? Такой опять-таки тщеславится тем, что он
подвижник, смиренный и добродетельный. Кто-то постится и молится?
Тщеславится и этой добродетелью. Кто-то опять-таки отличается
воздержностью, но к другим относится более снисходительно, чтобы не
раздражать их? Он тщеславится своей рассудительностью и свободою!
Какую сторону колючки ни тронешь, обязательно поранишься! В качестве
главного защитного средства против тщеславия старец рекомендует
самопознание, так что едва ли не большая часть его слова посвящена
этой цели. Он на деле доказывает, что всякое благо, даже и само
бесстрастие, а также сыноположение, когда человек удостоится его,
суть дары, посылаемые Богом.
Творения становятся причастными ко всякому благу, в том числе
и самой жизни, благодаря самосущей Жизни и Первопричине -- Богу.
Старец приводит несколько подходящих к этому случаю размышлений и
мест из Писания. Я навсегда запомнил изречение апостола Павла, на
которое он постоянно ссылался: "Что ты имеешь, чего бы не получил?
А если получил, что хвалишься, как будто не получил?"1. Хотя старец
и краток в своих доводах, однако он не упускает возможности
упомянуть о возвышенных состояниях, показывая, что эти последние
достигаются с помощью Божественной благодати, а не человеческими
усилиями и изобретениями, каковы бы ни были подвижничество человека
и его внимание к себе. В качестве краткого возражения против
эгоистических помыслов он использует имеющий высочайшее значение
пример восхищения на Небо апостола Павла, отмечая, что это был
вышеестественный дар, посланный апостолу, причем в этот момент
оказалось невозможным определить, находился ли тот в теле или вне
его. Старец сопоставляет действия Господа нашего, Который, находясь
среди нас, различными способами исцелял человеческие болезни, с
излечением страстей и болезней, свойственных ветхому человеку "со
страстями и похотями"2. Кто может сам по себе избавиться от страстей
и плена греховного прошлого, а вместо них стяжать добродетели и
дарования духовные без участия Божественной благодати? Если сказано,
что "Бог производит в вас и хотение и действие"3, и Сам Господь
говорит: "Без Меня не можете делать ничего"4, то где же место для
эгоизма и вообще гордости? Хотя теоретически эти сравнения, конечно,
справедливы, однако подвижнику, особенно в часы искушений, трудно
сделать их своим истинным и прочным достоянием, если только этому не
предшествовали соответствующие испытания, благодаря которым человек
может убедиться в собственном ничтожестве и недостоинстве.
1 1Кор. 4, 7.
2 См.: Гал. 5, 24.
3 Флп. 2,13.
4 Ин. 15, 5.
Небольшая молитва, составленная самим старцем, учит нас
осознанию человеческого ничтожества, позволяя читателю приблизиться
к мере его собственного смирения: "О Любоблаже и Человеколюбче,
Спасителю мой, я достоин всякого мучения, поскольку, будучи сыном
преисподней, не сетую, что совершил дела ее и продолжаю совершать то
же. Ты же, Христе мой и Боже, по Своему хотению благоизволил, чтобы
я восшел на Небеса и опять Сам по Своей воле ввергаешь меня в ад. Да
будет же на мне святая воля Твоя!". "Вся елика вос-хоте Господь,
сотвори на небеси и на земли, в морях и во всех безднах."1 В
качестве одного из способов противодействия помыслам самомнения,
особенно направленным против других людей, старец предлагает
рассуждение о значении помощи со стороны благодати, которая каждому
дается в разной степени, по образу притчи о талантах. Вместо того
чтобы принимать суетные и лживые помыслы превозношения над ближним,
лучше любомудрствовать о таинстве Божественного Домостроительства,
в силу которого Господь распределяет Свою благодатную помощь
соответственно произволению каждого человека, в зависимости от его
личных качеств, места, времени и иных обстоятельств. Итак, если
благодать, в каком бы то ни было виде, преизбыточеству-ет, то
человек, получивший такое утешение, должен не принимать горделивые
помыслы, а скорее пораз-мыслить о том, что он получил ее как жребий
и этим ему оказано предпочтение перед его ближним. Это вызывает
более ответственность, нежели самомнение. "Кому много вверено, с
того больше взыщут."2
1 Пс. 134, 6.
2 Лк. 12,48.
Главный вывод, который можно сделать относительно этой
ступени, куда нас вводит старец, заключается в том, что, после того
как мы достигнем деятельного благочиния телесных трудов и войдем в
область молитвы, на нас нападает и борет нас дух тщеславия.
Различные размышления, которые должны использоваться подвижниками
либо в качестве возражений помыслам, либо для самообличения,
являются необходимыми средствами, способными при содействии
благодати защитить верующего от вреда, приносимого этим пороком.
Ущерб от принятия тщеславных помыслов состоит в удалении благодати,
которая прежде сопутствовала подвижнику и согревала его. Однако,
отмечает старец, бывает и другое удаление благодати, которое
происходит не из-за прегрешений или невнимательности человека. Такое
изменение старец восхваляет как доказательство преуспеяния и
восхождения на более высокую ступень, советуя в этом случае
проявлять смиренномудрие и усиленное внимание, чтобы не лишиться
награды за преуспеяние. В завершение этой части он, молясь о
даровании Божественной помощи, дает наставления, требующие усилить
трудолюбие, особенно в отношении деятельности, так как телесные
труды являются основой трезвения и вообще всего, чего требует
Божественная благодать и что угодно ей.
ЗВУК ТРУБЫ ЧЕТВЕРТЫЙ
О пpосвещении Божественной благодатью
Давая опpеделения, слyжившие, в частности, для описания
дyховных понятий, стаpец часто выpажался особым обpазом и
использовал собственные слова, котоpые обычно были вполне понятны
лишь тем, кто жил pядом с ним. Hеpедко он создавал новые слова,
обозначавшие сложные понятия, чтобы выpазить то, что пеpежил сам, и
пеpедать как можно полнее. Именно таким обpазом в начале этого слова
он описывает свойства Божественной благодати.
"Божественная же благодать, постигаемая, по моемy опытy,
дyховным чyвством и засвидетельствованная знающими ее, есть отблеск
Божественного сияния, котоpый познается пpи созеpцании ясным yмом и
является как тонкая мысль, благоyханное и сладчайшее дyновение,
молитва, свободная от мечтаний, избавление от помыслов и жизнь
чистейшая. Благодать бывает совеpшенно миpной, а также смиpенной,
безмолвной, очистительной, пpосвещающей, pадостотвоpной и лишенной
всякого мечтания". Исходя из своего личного опыта, он описывает, как
ощyщает действие Божественной благодати в самом себе, почемy и
добавляет: "по моемy опытy". Когда по человеколюбивомy
Домостpоительствy Божию человек становится пpичастником Божественной
энеpгии, Божественной благодати, тогда он может описывать
божественное взыгpание своей дyши не символически или обpазно, а
так, как сам действительно испытывал и ощyщал его. Поэтомy стаpец и
говоpит: "Дyховным чyвством пpи созеpцании, ясным yмом". "Hет места,
-- пpодолжает он, -- никакомy сомнению в благословенный миг
пpишествия благодати в том, что это поистине Божественная благодать,
ибо она не вызывает y пpинимающего ее никакого стpаха или
недовеpия". Обpащая внимание на pазличие благодати и пpелести,
стаpец описывает yжасные свойства последней: "Ум, остановившись
вниманием на пpелести, тотчас же pассеивается. Как питатель сеpдца,
он пеpедает емy показанное пpелестью, и оно сpазy пpиходит в
смyщение. Тогда человек наполняется, словно мех, воздyхом темным и
нечистым, так что даже волосы его встают дыбом, и весь он становится
смятенным и неспокойным".
Хотя pазница междy благодатью и пpелестью и может быть в
какой-то степени описана с помощью yказанных отличительных чеpт, в
действительности пpавильно pазличить их могyт лишь люди искyшенные.
Стаpец пpиводит в пpимеp вино и yксyс, котоpые подобны по своей
пpиpоде и окpаске, однако только знающие их вкyс способны отличить
одно от дpyгого. С точки зpения нашего цеpковного пpедания,
безмолвие в его чистом виде не является обыкновенным и общим для
всех способом yстpоения дyховной жизни. Это и отмечает стаpец,
yказывая на монашеское общежитие как на более pаспpостpаненный и
достyпный для большинства пyть. Пyть же безмолвия и более стpогого
подвижничества он хаpактеpизyет как более тpyдный, называя его
"тpyднопpоходимым и теpнистым", однако пpиписывает его сложность не
столько вообще его свойствам, сколько нехватке опытных и знающих его
на деле наставников, столь необходимых в запyтанных лабиpинтах
отшельнической жизни.
Я yже говоpил о пyтях вхождения в воинство подвижников, так
что тепеpешняя тема касается более высокой стyпени дyховной
лествицы, еще pаз кpатко повтоpю сказанное вначале о том, как
Божественная благодать пpизывает избpанных ею людей в свое воинство.
Согласно yтвеpждениям стаpца, пyть покаяния и вообще жизни по Боге
пpедставляет собою не человеческое изобpетение, но даp и благодать
Божию, котоpая не пpосто пpизывает следyющих за ней, но, по словy
Господню, пpивлекает их. "Hикто не может пpидти ко Мне, если не
пpивлечет его Отец, пославший Меня"1. Вышеестественная благодать
пpевpащает невозможное человекам2 в возможное пpи ее помощи,
пpодолжая свое действие до того, что последyющие ей все могyт в
yкpепляющей их благодати3.
1 Ин. 6, 44.
2 Сp.: Лк. 18, 27.
3 Сp.: Флп. 4, 13.
Пеpвым двигателем здесь становится стpах Божий. За ним
следyет движyщая сила Божественной pевности, а после нее --
возникающее постепенно ощyщение вины и недостойного исполнения своих
обязанностей. Это ощyщение yсиливает пыл pевности, благодаpя чемy
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8 |
