31. Взаимодействие реализма и модернизма в «неореалистической» прозе 1910-х гг. (Е. Замятин «Уездное» / А. Ремизов «Неуемный бубен» / И. Бунин «Господин из Сан-Франциско»)
Источники:
1. Реализм и неореализм // Русская литература рубежа веков (1890-е – начало 1920-х годов) М., 2000.
2. Страшный лад; Лесков и современная проза // О литературе. М., 1987.
Начиная с 40-х годов XIX столетия, русская литература развивалась под преобладающим воздействием одного художественного направления (имеется в виду его полновластие в прозе – господствующем литературном роде своего времени) – реализма, и многие противостояния, даже самые решительные – творческие, идеологические – разыгрывались внутри него. Но с постепенным утверждением в 1890-е гг. нового, модернистского искусства литературное движение становится полем соперничества двух особых систем художественного мышления, адепты которых на первых порах бывали весьма запальчивы и нетерпимы друг к другу.
На рубеже веков модернисты противопоставляли себя «реалистам», писателям сообщества «Знание» (во главе с М. Горьким). Острые словесные баталии между двумя сторонами свидетельствовали, разумеется, о реальных различиях сторон, но не отражали всей сложности их взаимоотношений. Между символистами и «знаньевцеми» намечалось постепенное сближение. Симптоматические контакты возникли в годы Первой русской революции (1905 г.) на почве общей оппозиции существующему политическому режиму.
В дальнейшем, со второй половины 1900-х – начала 1910-х гг., контакты расширялись и видоизменялись, все сильнее затрагивая глубинные, собственно творческие слои – миросозерцательные и художнические, стимулируя интерес к обмену опытом. Симптоматично высказывание Брюсова в речензии на «Жемчуга» Гумилева в 1910 г.: «В наши дни “идеалистические” искусство вынуждено очищать позиции, занятые слишком поспешно. Будущее явно принадлежит какому-то еще не найденному синтезу между “реализмом” и “идеализмом”». В те же годы мысль об объединяющем слове, которое должно примирить все школы, родилась и у адептов реализма. Но они подходили к ней с другой стороны. Если Брюсов сетовал на избыток «идеализма» в творчестве единомышленников, то иная литературно-критическая среда – как раз на недостаток его в предшествующей реалистической литературе.
Именно в это время, (конец 1900-х – нач. 1910-х гг.) получает широкое хождение термин «новейший реализм» (или «неореализм» или «новый реализм»). Но в это понятие вкладывались неодинаковые смыслы:
1). С одной сторон, в «новом реализме» усматривали процессы, протекавшие внутри реалистического движения: отмежевание от натурализма конца XIX века, возвращение к традиции классического реализма и обновление ее за счет отдельных «технических» завоеваний модернистов.
2). С другой стороны толкование понятия «неореализм» в модернистском кругу шло встречным путем и, однако, заключало в себе особые смыслы. М. Волошин, например, в статье «Анри де Ренье» (1910 г.) пишет, что материнское лоно «неореализма» - все же символизм, и переход от символизма к новому реализму – это, по сути, коллизия внутри модернистского движения
От Белого и Сологуба до Бунина и Куприна – таков диапазон имен, приобщенных к «новому реализму», если иметь в виду общую картину суждений и мнений того времени.
Зарождение «неореализма» в России происходило на фоне процесса преобразования реализма в мировой литературе вообще, протекавшем на грани столетий под воздействием общеисторический причин (необходимость осмыслить принципиально новое состояние мира) и причин внутрилитературных (резко обострившееся к тому времени ощущение исчерпанности прежних художественных форм и поиски нового языка).
Те же причины действовали и в русской литературе. Кроме того, историческая реальность нашей страны также оказала значительное воздействие на ход литературного процесса. Прежде всего, речь идет о политической реакции, последовавшей за Первой русской революцией. При этом и для модернистов, и для реалистов общемиросозерцательные уроки произошедшего оказались важнее, чем его прямая общественно-политическая суть. Отсюда такая особенность «неореализма»: повествование, прямо или завуалировано обращенное к событиям политической истории привлекает «неореалистов» меньше, чем стихия быта. «Тоска по быту» - так характерно названа статья Мариэтты Шагинян. Шагинян пишет о полемичной пристрастности «неореалистов» к плотной, материальной жизни в противовес символистским «мирам иным». При этом Келдыш (статью которого, я, кстати, все это время пересказывала) выделяет два типа бытописательства:
1). «История через быт» - «бытовое» противопоставляется «историческому». Творчество «бытовиков», хотя и сохраняет постоянное присутствие истории, но удаляется от исторической арены как прямого «объекта». Из житейского обыденного материала извлекается широкая проблематика. Приверженцев такого бытописательства Келдыш относит к «социологическому реализму».
2). «Бытие через быт» - особый синтез бытийного и социально-конкретного мировидения с возвышением первого над вторым.
Примечательно, что бытовая тема часто связана с образом обширного русского захолустья. В русской общественной и духовной жизни того времени наблюдался возрастающий интерес ко всему «уездному». Именно оттуда ждали ответы на мучительные вопросы о будущем России. Образ уездной глухомани, захлестнутой обывательской стихией, мы видим и в повестях Ремизова «Неуемный бубен» (1909 г.) и Замятина «Уездное» (1913 г.). Действие в обоих произведениях происходит в глуши: конкретное место не называется: у Замятина – просто «уездное», «наши места», у Ремизова – «наш город». Внимание рассказчика сосредоточено исключительно на быте. Подробно, во всех мелочах описывается повседневная жизнь героев: их занятия, бытовые привычки, вещи, окружающие их, почему-либо важные или совсем не важные для них.
Особого внимания заслуживает вопрос об эволюции литературного героя в произведениях «неореалистов». Если в реализме конца 90-х представление о должном типе человека связывалось с волевым импульсом, непосредственно действенным началом, с помыслами о героической индивидуальности, то реалисты новой волны привержены к строю обычного, повседневного существования, в котором нет ничего героического. Их герой – не просто «не герой», а и вовсе человек «не мыслящий». Это определение можно отнести к персонажам всех трех произведений: к господину из Сан-Франциско, к Анфиму Барыбе («Уездное») и к Ивану Семеновичу Стратилатову («Неуемный бубен»). Они не просто «не мыслящие», они прямо-таки сравниваются с неодушевленными предметами. Так, «Уездное» заканчивается словами, относящимися к главному герою: «Будто и не человек шел, а старая воскресшая курганная баба, нелепая русская каменная баба». «Неуемный бубен» - тоже понятно – название повести – это прозвище, которое дали Стратилатову сослуживцы, а автор, называя так повесть, закрепляет эту характеристику героя. Что касается бунинского «господина», то он, мало того, что безымянен, так еще и умирает и не аллегорически, а по настоящему превращается в так сказать неживой предмет.
Для всех трех рассматриваемых произведений характерно стремление думать не только в категориях сего дня, но и в гораздо более широких. Глухомань, изображенная Замятиным и Ремизовым далеко не исключительна, читателю она сразу напоминает хорошо ему известную глухую провинцию из произведений Островского, Гоголя, Лескова, с ее «домовитым, богомольным, степенным народом», которому «с полной утробой сладко спится после обеда», у которого «»калитки на засовах железных», а «над головой вода мутная да сонная». И герои, как Замятина, так и Ремизова – образы обобщенные. Они связаны с предшествующей литературной традицией (ремизовский Стратилатов напоминает гоголевского Башмачкина – переписывание сюжета о «маленьком человеке»), а кроме того показаны как типы, как воплощение русского народа в целом (в образе Барыбы воплощена слепая стихийность, животное, «немыслящее» народное начало). Что касается Бунина, у него показана мертвенность и косность западного, «цивилизованного» мира, а не русской глуши, что не отменяет однако глубины обобщения, а просто направляет обобщение в несколько другую сторону.
Еще один важный вопрос, касающийся «неореализма» - вопрос типа повествования. В обновленном реалистическом движении (это я так называю «неореализм» для разнообразия) лирическое повествование, характерное для символизма, уступает место предметно-изобразительному, а то и щедро описательному. Интересно однако, что нарастающая описательность не вытеснила субъективность, а преобразовала ее. Самые отчужденные от личностного начала элементы теперь тесно сплетаются с ним, сохраняя при этом объективную самоценность. В свою очередь лирический голос автора все чаще теряет обособленность, растворяетя в «картине», входит в структуру внешнего «объекта». Явлены таким образом две встречные тенденции: с одной стороны, «приручение» лирической стихии; с другой – раздвижение эмпирических границ предметного образа, приобретающего в ряду случаев широко символизированный смысл. В этом смысле характерен пример Бунина, у которого из множества мелкого и дробного, мозаичной россыпи фактов то и дело возникает – путем мозаичного подбора «бесстрастных» подробностей – широко обобщенный, напряженно-эмоциональный образ почти символического смысла. В образной символике «Господина из Сан-Франциско» есть и чисто условная: появляющийся в конце рассказа образ Дьявола – символическое запечатление «сатанинской» сущности современного писателю мира. Однако и тут, вопреки, казалось бы, жанровой природе повествования, основная смысловая нагруженность приходится на описательную стихию. Чисто бытовые – по внешности – ситуации произведения равноправно входят в его общий притчево-иносказательный строй. Так у Бунина обобщенно-экспрессивное начало органично соединяется с элементами традиционно описательного стиля.
И наконец, последняя важная особенность «неореализма» - повышенный интерес к сказовой форме. (Напомню, что сказ – это форма повествования, которая в своей лексике, синтаксисе и подборе интонаций обнаруживает установку на устную речь рассказчика – определение Б. Эйхенбаума). Повествование автора становится изустной речью, поведанной «чужим» языком. Этот путь был подсказан и Гоголем, и Лесковым, а в тогдашней литературной современности – прежде всего Ремизовым. И «Неуемный бубен», и «Уездное» - яркие примеры сказа. Повествователь приноравливается к языку обитателей того самого захолустья, где разворачивается действие. (примеры я приводить не буду – не наизусть же вы их будете заучивать). Интересно, что сказовая манера выдерживается непоследовательно. Повествователь время от времени переходит-таки на речь «интеллигентную». Так обнаруживается условность «самоотчуждения» повествователя, иллюзорность этой видимости. Эта условность проявляется и в том, например, что «сказителя» нередко занимают такие вопросы, которые вряд ли заинтересовали бы простолюдина. Так проявляется сопряжение личностного и объективорованного начала, о чем уже шла речь выше.
Это все, что я имею сказать по данному вопросу.
Хотя, пожалуй, стоит упомянуть еще пару фактов:
«Неореалисты» 1910-х гг. распределились по двум так сказать платформам, это: «Книгоиздательство писателей в Москве» (образовано в 1912 г., Бунин к нему принадлежал, идеологом же был Вересаев) и петербургский журнал «Заветы» (в том же году появился, вокруг него, помимо прочих, группировались Ремизов и Замятин).
