«остранением»'. Остранение является существенным фактором осмысления
действительности в научном познании, которое нередко проходит в своем развитии
стадии «кризиса очевидности». На этой стадии выдвижение новых, порой
«сумасшедших» идей становится одним из условий дальнейшего научного прогресса.
Механизм остранения не является самоцелью, он носит предваряющий характер. В
этой связи следует отметить вклад в рассмотрение процессов смыслообразования
знаковых систем, сделанный , который видел задачу не только в
том, чтобы «разбить в себе заданное, аморфное, нейтральное бытие явлений», но и
в том, чтобы «собрать явление вновь
' О содержании, истории формирования и роли этого понятия в процессах
смыслообразования см.: К упорядочению междисциплинарной
терминологии: генезис и развитие термина «остранение».— В кн.: Психология
процессов художественного творчества. Л.,1980, с.241—245.
==72
согласно тому взгляду на него, который диктует мне мое к нему отношение» '. Тем
самым всякое осмысление предстает как переосмысление, выстраивание нового
смыслового ряда из остранённых смыслов 2.
Следует отметить, что аналогичными процедурами осмысления широко пользовался В.
И. Ленин, для которого характерны острое разоблачение «гладких» слов, «высокой»
лексики, уточнение конкретного значения слова, «оживление» значения «изношенных»
слов 3.
Процедуры остранения и фиксации не следует понимать как последовательные
операции. Осмысление предполагает их одновременную реализацию. Абсолютизация
одной из них приводит либо к канонизации некоторой смысловой структуры, либо к
крайностям абсурда (примером чего может служить современное модернистское
искусство, в котором остранение, разрушение привычного смысла становится
самоцелью).
' Эйзенштейн произведения. М., 1964, т. 3, с. 584.
2 В этой связи представляет интерес рассмотрение диалектики
смыслообразования на примере формирования философских категорий в диалогах
Платона за счет «сдвига» в значениях слов обыденного языка. Обыгрывание
традиционных значений до их полной неузнаваемости сменяется «остужением»
«перегретых» значений в логическом анализе, установлением фиксированного
значения. сравнивает этот процесс с ковкой металла, когда
разогрев заготовки до состояния, в котором ей можно придать любую форму,
дополняется ее остужением, фиксацией этой новой формы (см.: Новое в современной
классической филологии. М., 1979, с. 53).
3 См.: Н, Проблемы стихотворного языка. М., 1965, с. 197—247.
==73
В процессе осмысления участвующие в диалоге структуры взаимодействуют не только
на уровне социальных значений, то есть на уровне понятий, но и переживания. Для
того чтобы процесс «столкновения смыслов» мог состояться, часто необходимо
преодолеть различные психологические барьеры, отказаться от установившихся
взглядов и позиций, а это сопровождается сильными эмоциональными нагрузками
вплоть до прямого нежелания понимать другую точку зрения, открытого отказа от
диалога. Тем не менее диалог — путь к взаимопониманию. И тогда, скажем, читатель
книги Л. Кэрролла способен воспринимать и смысл диковинных речей и поступков
обитателей «страны чудес» и недоумение Алисы при столкновении с ними, и озорное,
ироничное отношение самого автора к своим героям. Другими словами, читатель
способен соотнести с нормативно-ценностными системами своего общества такие
сообщения, которые не соответствуют друг другу, он может понимать диалог людей,
не понимающих друг друга.
отмечал, что диалог всегда предполагает наличие некоторого третьего
собеседника, формально не участвующего в процессе общения, но играющего роль
некой «точки отсчета», по отношению к которой реальные коммуниканты
упорядочивают свои позиции '. В разные исторические эпохи такой «нададресат»
принимает различные идеологические формы, выступая то как «суд божий», или «суд
истории», то как «требования совести» и т. д.
' См.: Бахтин словесного творчества, с. 149—150.
==74
Поскольку человеческая деятельность определяется как возможностями, достигнутыми
на предыдущих этапах общественного развития, так и целями, которые наличествуют
лишь в виде возможностей, постольку ее смысловое содержание как бы адресовано и
прошлым и будущим поколениям. Это и усложняет возможность интерпретации смысла
многих полученных ранее результатов, и обеспечивает саму возможность такой
интерпретации.
Если бы общение (как деятельностное, так и языковое) было замкнуто только
рамками конкретно-исторических нормативно-ценностных систем, познающее
"человечество не имело бы другого способа осмыслить историю различных обществ,
кроме «вживающейся» герменевтики в дильтеевском смысле. Но благодаря тому, что
различные культуры фиксируют моменты общечеловеческой практики и выступают как
ступени на пути социального прогресса общества, можно обнаруживать общие точки
пересечения между результатами деятельности народов разных эпох, а значит, можно
осмысливать их, реконструировать наиболее важные характеристики их значений.
Так как каждый конкретный тип нормативно-ценностных систем складывается на
основе предшествующих ему форм, то он сохраняет в своей структуре (чаще всего в
сильно трансформированном виде) черты, определявшие характер этих
использованных, «отработанных» форм 1.
' Отрицание чего-то является с точки зрения марксистско-ленинской философии
формой связи, хранения. К. Маркс писал: «Всякое развитие, независимо от его
содержания, можно представить как ряд различных
==75
То, что было главным в системах прошлого, может отходить на второй план в новую
эпоху, превращаться во второстепенную особенность реально функционирующих
общественных установок. Но само сохранение «реликтовых» черт служит основой для
осмысления деятельности предыдущих поколений. Вопросы, которые одна историческая
эпоха задает другой, оказываются в определенном смысле «спровоцированными» теми
возможностями, которые различимы в содержании «вопрошаемого» периода с точки
зрения «вопрошающего».
Таким образом, люди, принадлежащие к какому-либо культурно-историческому
сообществу, принимая актуально функционирующую систему норм и оценок,
ориентируются (в различной степени и с различной направленностью) и на те или
иные фрагменты общественных установок, которые связаны с прошлыми традициями.
Все это определяет сложный, неоднозначный характер индивидуального личностного
восприятия общественного опыта, той или иной нормативно-ценностной системы.
1.2. Возможно ли понимание без непонимания?
Участвуя в реальной практике общения, человек обычно учитывает лишь возможную
реакцию своего непосредственного собеседника и в соответствии с ней строит свои
сообщения. Однако, поскольку его личностный смысл часто оп-
ступеней развития, связанных друг с другом таким образом, что одна является
отрицанием другой» ( Соч., т. 4, с. 296). См. также: Ленин
. собр. соч., т. 29, с. 207.
==76
ределяется неявными, неосознаваемыми ориентациями, постольку степень ожидания,
из которой исходит каждый участвующий в общении индивид, весьма неоднозначна.
Действующие в данном типе общества нормативно-ценностные системы задают
предельные рамки степени ожидания, и человек, вступая в контакт с другими
членами сообщества, ожидает от них определенных поступков и слов в ответ на свои
поступки и слова. Одни реакции, с точки зрения каждого коммуниканта, более
вероятны, другие менее вероятны, третьи вообще исключаются из спектра ожидания.
Таким образом, вступая в общение, человек всегда исходит из определенного набора
вероятностных оценок возможного ответного поведения других людей. Ожидания и
вероятностные оценки, используемые каждым субъектом, в общих пределах задаются
общественными установками и представляют собой их отражение в индивидуальном
опыте человека.
При этом однозначная формулировка имеющегося знания, жесткая связь между
некоторым подразумеваемым содержанием знания и способами его выражения может
затруднять его передачу, потому что строго определенное содержание некоторого
сообщения связано с определенным комплексом ассоциаций и в случае их отсутствия
у субъекта, принимающего сообщение, понимание не возникает. Поэтому возможны
ситуации, когда различного рода уточнения, исправления и дополнения не столько
способствуют установлению понимания, сколько препятствуют ему. Более
эффективными оказываются гибкие, вероятностные соотношения внешних и внутренних
уровней сообщения, что
==77
обеспечивает субъекту большую свободу в восприятии содержания, передаваемого
другими участниками общения. Иначе говоря, чем большим набором средств выражения
обладает человек и чем большую свободу выбора таких средств он допускает для
своего собеседника, тем быстрее и полнее достижимо понимание в их диалоге.
Конечно, такой набор не может быть безграничным, иначе общение превратится в
обмен бессодержательными потоками текстов.
Человек в процессе своей деятельности всегда как бы «настроен» на выявление
закономерностей, определяющих ту ситуацию, в которой он в данный момент
оказывается. Как показывают эксперименты, люди нередко ожидают (прогнозируют)
закономерные последовательности даже там, где всякая организованная
упорядоченность намеренно исключается и последовательность определяется чистой
случайностью.
Общение не становится игрой в «испорченный телефон» именно потому, что на каждом
шаге диалога его участники не только воздействуют на личностные смыслы друг
друга, изменяя их, но и изменяют собственные субъективные оценки и ожидания,
взаимно корректируя их в соответствии с получаемыми результатами и реакциями
собеседника. Такая корректировка становится возможной только на основе
общественной нормативно-ценностной системы. Именно она обеспечивает возможность
общения, адекватного понимания и вообще взаимодействия в самом широком смысле.
С диалогическим характером общения связан и диалогический характер языка как
средства этого общения. Классическая филология,
==78
сформировавшаяся на материале изучения мертвых языков (древнегреческого,
латинского и т. д.), долгое время не учитывала этого обстоятельства. Однако
развитие языкознания, уяснение зависимости понимания языковых выражений не
только от знания их «предметных» и «синтаксических» значений, но и от широкого
культурного контекста привели к осознанию необходимости учитывать диалогическую
природу языкового текста.
Любой текст представляет собой внутренне диалогичную структуру, ибо содержит в
себе как явные, так и подразумеваемые апелляции к одним авторам, направлен
против взглядов других, опирается на известные факты и положения или подвергает
их сомнению. Недиалогичный текст, если бы он был возможен, воспринимался бы или
как полностью лишенный смысла, или как таковой, которому может быть приписан
любой смысл, что практически одно и
то же.
Не случайно, стремясь добиться максимальной выразительности, уменьшить
возможность неадекватного восприятия, многие ученые излагают полученные ими
результаты в виде диалога. Сталкивая различные точки зрения, они стремятся
стимулировать возникновение нового знания у читателей или слушателей. Метод
сократовской диалектики, помогающий пониманию истины с помощью диалогического
рассуждения, оказался эффективным и для возникшего позднее естествознания.
Образцы текстов, построенных подобным образом, можно обнаружить на каждом этапе
развития науки (назовем хотя бы галилеевский «Диалог о двух главнейших системах
мира — птолемеевой и копер-
==79
виковой» и книгу И. Лакатоса «Доказательства и опровержения»). Различные формы
диалога, сопоставления несовпадающих позиций (а значит, и нетождественных
субъективных установок) позволяют выявить скрытые смыслы с такой очевидностью,
которая вряд ли достижима при других способах изложения.
С помощью «диалоговой» модели оказывается возможным наметить решение одной из
горячих проблем современной методологии научного познания — проблемы понимания
нового знания, которая представляет собой один из аспектов вопроса об источнике
и способах происхождения новой информации о мире. Существуют суждения,
допускающие ее возникновение «из ничего» или объявляющие новое «хорошо забытым
старым», что, по существу, снимает сам вопрос. Ни простое накопление знаний, ни
уточнение их с помощью «исключения ошибок», ни «переключение способа видения»
(Т. Кун) не позволяют сами по себе рационально объяснить механизм.
возникновения новых идей.
Если же рассматривать столкновение различных теоретических концепций как диалог,
то становится очевидной необходимость поиска способов «перевода» одной теории на
язык другой. Как отмечалось выше, однозначное преобразование чаще всего
оказывается невозможным и приходится удовлетворяться приближенным совпадением,
уподоблением, что обусловливает, в частности, и появление новых смыслов.
В истории человеческого общества и его культуры можно выделить периоды,
отличающиеся строгим воспроизводством канонов, борьбой
К оглавлению
==80
против малейших нарушений традиционных форм мысли. Наряду с формированием неких
целостных нормативов всегда существовали смысловые структуры, не входящие в их
содержание. Нормативно-ценностные системы, определявшие характер данного социума
и выражавшие взгляды, интересы наиболее влиятельных слоев общества, вытесняли,
запрещали идеи, связанные с идеологией таких социальных сил, которые либо
противостояли «власть имущим», либо еще не сформировались окончательно, либо уже
распались.
Диалог старого и нового всегда определялся характером тех установок, которые в
данный момент являлись господствующими. Вытесненные на периферию «архаичные»
идеологические комплексы, казалось бы, полностью утратившие свое значение, могут
вновь в той или иной степени возрождаться при определенных поворотах истории.
Такое повторение пройденных этапов сопровождается новым перемещением элементов
нормативно-ценностных систем и изменением общественных оценок и отношений.
«Неточный перевод» обусловлен, таким образом, изменением оценочной системы, а
также изменением самой меры точности. Попадая в различные коммуникативные
системы, слова и другие средства выражения обычно изменяют свой смысл и функцию.
При каждом существенном изменении социальной жизни возникает необходимость
заново приспосабливать друг к другу различные уровни и формы
нормативно-ценностной системы. «Диалог» старых и новых компонентов порождает
новые смыслы, которых прежде не знали.
==81
Подобно тому как столкновение конкурирующих теорий в науке может привести к
возникновению синтетического варианта и похожего и непохожего на исходные
теории, взаимная адаптация старого и нового стилей мышления имеет своим
следствием изменение способов выражения, системы ожиданий и оценок. При этом
(прежде всего это относится к развитию науки) обычно не происходит полного
разрыва со взглядами прошлого. Как мы старались показать, они всегда в явной или
неявной форме продолжают оказывать влияние на новые системы оценок. Идеи,
определявшие прежде личностные смыслы людей, включаясь в новые системы
установок, переосмысливаются. Они наполняются новым содержанием, в них
выявляется смысл, ранее не включавшийся в общественное поле зрения. Необходимо
подчеркнуть также, что само это новое содержание обусловлено изменениями,
происходящими в человеческой деятельности. Развитие общественной практики
позволяет находить и средства осмысления любых фактов человеческой культуры,
какой бы древней и странной она ни представлялась. Могут отсутствовать какие-то
звенья, опосредствующие процесс реконструкции утерянных значений. Их поиск
является задачей конкретных наук — археологии, истории, этнографии и т. д.
Диалектический характер взаимодействия старого и нового, проявляющийся в виде их
диалога, обеспечивает объективную основу для оценки каждым временем и обществом
своего места и роли в бесконечном ряду поколений, позволяет осознавать связи,
организующие деятельность индивидов, а значит, и понимать смысл прошлых эпох и
перспективу эпох будущих.
==82
00.htm - glava08
2. Метафора как средство смыслообразования.
Человек, осваивая окружающий мир, во многом воспринимал его по аналогии с
собственной деятельностью. На стадии разложения мифологического мировоззрения
это обусловило появление своеобразных антропоморфных метафор, позволявших
древнему человеку упорядочить свои представления о мире, перенося на принципы
структурирования форм общественного уклада и человеческого организма '. Такой
прием был развит в дальнейшем, создавая особый познавательный контекст, который
можно выразить с помощью формулы «как если бы», потому что человек не только
отождествлял различающиеся объекты, но и сознавал условность такого
отождествления. Данный контекст обычно предполагает использование различных
языковых метафор. Так как индивид, получающий сообщение, приписывает ему смысл,
обусловленный его личным опытом, и тем самым до определенной степени
отождествляет себя со своим собеседником, то выяснение роли метафорических
контекстов в обеспечении процесса понимания представляет особый интерес. Не
случайно изучение метафоры в настоящее время вышло далеко за пределы теории
стилистики и литературоведения. Метафора стала предметом пристального изучения в
семиотике, логике и методологии науки, в теории познания.
' Подробнее см.: Гусев и метафора. Л., 1984.
==83
2.1. Метафора и «столкновение смыслов»
Американский философ и логик М. Блэк в 1962 году сетовал на то, что философы,
при всем их «пресловутом интересе к языку», избегают изучать феномен метафоры 1.
С тех пор дело в значительной мере изменилось, и сегодня существует множество
книг и статей, анализирующих метафору как одно из важнейших средств
конструирования языка и осмысления действительности.
М. Блэк видит сущность метафоры в том, что она связывает две разнородные идеи, а
это позволяет использовать различные ассоциативные комплексы информации и
выходить за пределы какого-то одного круга представлений. Метафора с его точки
зрения, есть выражение, в котором одни слова используются в прямом, а другие в
переносном смысле. Особое внимание уделяется соотношению этих различных
элементов. Первый Блэк называет «рамой», а вторые «фокусом» метафоры и считает,
что особенности содержания метафорических выражений обусловлены намерениями
автора, выбирающего «фокусные» элементы. Таким образом, для понимания смысла
метафоры индивид, получающий сообщение, должен уметь оценить словa, играющие
роль «фокуса» метафоры
Метафорические слова связаны с системой ассоциативных комплексов, состоящих из
значений общих для представителей одной культуры. Блэк считает, что понимание
достигается с помощью возбуждения у индивида ассоциаций,
' Black М. Models and Metaphors. N. Y.. 1962, p. 25.
==84
подразумеваемых передающим сообщение субъектом. Он рассматривает в качестве
примера выражение «человек-волк» и утверждает, что, поскольку каждый
представитель одной и той же культуры связывает с понятиями «волк» и «человек»
сходные ряды идей, составляющих часть общественного знания, постольку у
индивида, воспринимающего данное выражение, возникнет соответствующий комплекс
мыслей о
«человеке-волке».
Таким образом, Блэк проводит мысль о том, что в метафоре новый смысл порождается
столкновением идей и не может быть сведён ни к какой-нибудь одной из этих идей в
отдельности, ни к простому их объединению, и возвращается к традиционному
пониманию метафоры как результата следования некоторому образцу. Заданный способ
рассмотрения определяет отбор соответствующих характеристик, с помощью которых
интересующий человека предмет отображается в его знаниях.
Хотя Блэк решительным образом возражает против понимания метафоры как особого
вида сравнения, тем не менее общий контекст его рассуждений показывает, что его
возражения носят скорее декларативный характер. Особенно это заметно в той части
его книги, где Блэк обсуждает роль «концептуальных архетипов» в понимании
окружающего мира. Раскрывая содержание данного термина, он пишет, что речь идет
о «систематизированном наборе идей или ключевых слов и выражений, который тот
или иной автор постоянно использует»'. То есть «архетип» выполняет функцию
«общего представления
' Black М. Models and Metaphors, p. 241.
==85
о мире», что позволяет сравнить его с понятием парадигмы. И в качестве такового
он определяет осмысление фактов и событий, с которыми человек имеет дело.
Таким образом, суть позиции Блэка заключается в том, что метафора работает,
проецируя на то, что мы должны понять, множество ассоциативных связей,
соответствующих комплексу представлений об образце, с помощью которого мы
осваиваем неизвестное. Данная позиция превращает процесс понимания в
одностороннее воздействие норматива, образца на воспринимающего сообщение
индивида, лишая его какой-либо личной активности.
Во многом противоположную позицию занимает другой американский автор, К.
Тарбейн, который в отличие от М. Блэка видит в метафоре не образец, задающий
индивиду способ осмысления воспринимаемых сообщений или фактов, а некую «маску»,
характер которой зависит от отношения субъекта-автора к описываемому предмету'.
В данной концепции субъективный момент отображения окружающего мира еще более
усиливается.
К. Тарбейн выделяет три стадии понимания, основанного на метафоре.
1. Нарушение конвенций, связанных с языком. В этом случае ребенок, называющий
верблюда собакой, и механик, употребляющий термин «машина» по отношению к
человеческому телу, поступают одинаково, хотя эти ситуации существенно
различаются.
2. Закрепление нового значения, осознаваемого
1 Turbayne С. М. The Myth of Metaphor. New Haven, 1962, p. 22.
==86
как метафора. На этой стадии контекст «как если бы» может постепенно
утрачиваться, происходит полное отождествление двух понятий (например, мы
говорим «пушка выстрелила», не замечая, что буквально это означает «выпустила
стрелу»).
3. Полное вытеснение старого значения. В данном случае метафора окончательно
исчезает вместе с прежним именем. Предмет переименовывается.
В этом смысле философские программы Декарта и Ньютона, с точки зрения Тарбейна,
представляют собой результат смешения элементов описания процессов природы с
элементами самих описываемых процессов. Он сравнивает это с действиями повара,
который приготовил по некоему рецепту блюдо и добавил в него страницу с
рецептом. Именно поэтому Ньютон не замечал фундаментальной гипотетичности своих
теорий и отвергал гипотезу как средство
познания мира.
К. Тарбейн считает необходимым всегда осознавать метафоричность языковых
средств, используемых наукой. Так как перевод метафоры на обычный язык (то есть
ее замена буквальным выражением) в большинстве случаев невозможен, то
саморефлексия ученого — единственный способ избежать многих заблуждений и
иллюзий, возникающих в процессе научного исследования. Анализ существующих
теорий, считает Тарбейн, может обнаруживать, что в сердцевине той или иной из
них часто таится метафора. В этом плане ориентация на осознание метафор в теории
или отказ от такого поиска могут служить критерием различия между собственно
наукой и чем-то вроде «научной мифологии»,
==87
отношение к которой определяется уже не пониманием, а верой.
Еще один специалист по метафоре — М. Бердсли (США) находит новые аргументы
против сведения метафоры к сравнению, обращая внимание на «несимметричность»
соотношения элементов метафорического выражения. Действительно, если значение
выражения, с помощью которого реализуется сравнение, не зависит от порядка его
элементов, то смысл метафоры может радикально меняться при изменении этого
порядка. Выражение «человек-волк» вовсе не равнозначно выражению «волк-человек».
Особое значение Бердсли обращает на «краевые значения термина», под которыми
имеет в виду дополнительные, неосновные характеристики используемых понятий.
Бердсли считает, что с каждым словом естественных языков связаны целые спектры
различных «побочных» значений, одни из которых принимаются нами в расчет, Другие
остаются незамеченными, что и определяет возможность или невозможность понимания
языковых выражений.
Так как Бердсли тоже принадлежит к сторонникам концепции «словесного
столкновения» как источника возникновения нового значения, то, с его точки
зрения, использование одного и того же метафорического термина по отношению к
разным объектам позволяет обнаружить в них нечто общее. Возникшее из
«семантического столкновения» новое свойство описываемого объекта еще не
обладает собственными характеристиками, поэтому объекту приписывается спектр
возможных признаков, которыми обладало соединенное с ним свойство в прежних
контекстах. Привязывание такого спектра к новому
==88
контексту обнаруживает новые смысловые оттенки данного свойства, а значит,
порождает новое понимание. Так, поэт говорит о «непостоянстве луны», но не
только дает луне необычную характеристику, но и обнаруживает (хотя и с меньшей
степенью явности) неожиданный смысл слова «непостоянство» '.
Все подходы к анализу метафоры, существующие в рамках современной буржуазной
философии, ограничиваются рассмотрением языковой деятельности. Несмотря на
декларируемое их авторами стремление найти действительную основу механизмов,
посредством которых человек осмысливает и окружающий мир и свою деятельность в
нем, в данном отношении эти подходы оказываются неэффективными. Отказываясь от
жесткой программы логического эмпиризма, представители постпозитивистского
течения ударяются в другую крайность, пытаясь найти решение поднимаемых вопросов
помимо науки, вне ее, и апеллируют к языкам искусства, обыденного опыта и т. д.
Но и в том и в другом случае теория не выходит из круга традиционных для
буржуазной философии установок. Если познавательная деятельность сводится
исключительно к мыслительно-языковой практике, то даже верно намеченные вопросы
находят идеалистическое решение.
Видимо, ощущая ограниченность такой позиции, западные исследователи стараются
найти какие-то новые повороты темы. Например, Г. Лакофф и М. Джонсон, авторы
большой
! Beardsley М. С. The metaphorical twist.— In: Philosophy and Phenomenological
Research, vol. 22, 1962, N 3, p. 302—303.
==89
статьи', посвященной главным образом тем аспектам метафоры, которые определяют,
по их мнению, ежедневную обыденную деятельность людей, в том числе и
взаимопонимание при обмене информацией, начинают с утверждения о том, что
метафора является характеристикой не только языка или мысли, но в действия.
Входя в фундамент существующих концептуальных систем, метафора определяет
человеческое понимание событий, фактов, способов действия и т. д.
Однако авторы статьи ставят в слишком прямую зависимость выбор языковых средств
и способ отношения к миру, отдавая при этом главенство именно языку. С их точки
зрения, стоит нам употребить слово «дискуссия», имеющее в рамках европейской
культуры значение «борьба», как тут же возникает однозначно определенный круг
представлений, жестко определяющих все наше дальнейшее восприятие окружающего, а
также форму поведения. Представитель другой культуры выбрал бы иную систему
описаний, а значит, и другую форму поведения.
В приведенном рассуждении имеется рациональный момент. Употребление метафор в
определенной степени действительно сходно с цепной реакцией в силу того, что они
образуют нечто вроде кустовой системы и, выбрав один из элементов системы,
человек вынужден использовать и соответствующие ему другие. Между различными
метафорами складываются отношения следования (конечно, не в строгом
' Lakoff G., Johnson M. Conceptual metaphor in everyday language.— In: The
Journal of Philosophy, 1980, vol. 57, N 8.
К оглавлению
==90
логическом смысле данного термина), а потому форма описаний во многом определяем
и средствами описания. Однако сам их выбор зависит не только от специфики языка
и культуры, но прежде всего — от особенностей описываемого объекта. Без учета
этого обстоятельства вопрос о критериях выбора приобретает
иррационально-идеалистическую окраску.
Лакофф и Джонсон подробно описывают процесс структурирования метафор и выделяют
три главных области «концептуальных структур», из которых черпают «корневые»
метафоры. Первая — это область «физического», то есть структура, определяющая
понимание предметов и идей «как объектов, существующих независимо от нас».
Вторую область составляет культура, третью — собственно интеллектуальная
деятельность. Эти области и ограничивают наши возможности описания мира. Выбрав
какое-то понятие, принадлежащее одной из этих концептуальных структур, и
сопоставляя его с понятием, входящим в другую структуру, мы связываем различные
области и «структурируем одну в терминах другой».
Стараясь избежать откровенно идеалистической ориентации, авторы указывают в
качестве базиса концептуальных структур человеческий опыт и пишут: «Метафоры
коренятся в физическом и культурном опыте. Они не вводятся случайным образом».
Но так как сам опыт определяется концептуальными структурами, то возникает
замкнутый круг, из которого не так-то просто выйти к искомой реальности.
Непоследовательность концепции Лакоффа и Джонсона обусловлена их общефилософской
позицией. Желая иметь дело с реальным мате-
==91
риалом, а не с абстрактными схемами, они в то же время не могут преодолеть
традиционного для позитивистской философии размытого понимания опыта, к которому
в конечном счете апеллируют. Поэтому истинность понятий определяется у них как
«пригодность для понимания ситуаций», что нисколько не облегчает уяснения того,
как это «понимание» осуществляется на деле.
Итак, даже отказываясь от узких установок неопозитивизма, ориентированного
исключительно на анализ языковых структур, западные философы не могут найти
ответ на вопрос о факторах, обусловливающих возможность осмысления новых фактов,
ранее не включенных в опыт человека.
Между тем «столкновение смыслов», порожденное диалогичностью человеческого
мышления, осуществляется в контексте общественной практики, чего не видят
буржуазные философы. Именно активное взаимодействие человека с окружающей
действительностью вызывает необходимость различного рода переноса идей и
смыслов. Например, Ф. Энгельс отмечал, что «представление о силе заимствовано,
как это признается всеми (начиная от Гегеля и кончая Гельмгольцем), из
проявлений деятельности человеческого организма по отношению к окружающей его
среде» 1. Поэтому анализ смыслообразующего действия метафоры обязательно
предполагает рассмотрение того, как происходит заимствование одной областью
познания терминов другой, как осуществляется перенос понятий, вызывающий
«столкновение смыслов»,
' Соч., т. 20, с. 402.
==92
в появление нового понимания традиционных языковых средств.
Процессы подобного рода происходят в познании постоянно и всегда связаны с
переходом на новый уровень представлений о мире. Ф. Энгельс писал в предисловии
к английскому изданию «Капитала» К. Маркса: «В науке каждая новая точка зрения
влечет за собой революцию в ее технических терминах» 1. Под этими средствами
имеются в виду и способы терминологического выражения, которыми пользуются
исследователи. Погружение используемых ранее понятий в необычные контексты
позволяет выходить за пределы привычных представлений.
2.2. Смысловой перенос и новое понимание
С этой точки зрения особенно интересно рассмотреть превращение слов и выражений
естественного языка в специальные научные термины. Использование языковых
конструкций нетрадиционным образом представляет собой один из типичных случаев
метафоризации. Оно позволяет выявлять новые способы связи идей. Например,
румынский математик С. Маркус отмечает наличие в языке математической логики (и
математики вообще) слов, чьи значения хотя и имеют общие черты с обыденным
употреблением, но в то же время существенно от него отличаются. В качестве
примера он рассматривает понятия «фильтр», «сортировка» и д. р.2
' Соч., т. 23, с. 31.
2 Markus S. The metaphors of the mathematical language.— In: Revue Romaine des
sciences sociales, 1970, vol. 14,N 2.
==93
Возможность переосмысления обыденных слов обусловлена диалектикой формального и
содержательного, проявляющейся еще в рамках мифологического мышления.
Традиционные тексты и ритуальные действия, передаваясь из поколения в поколение,
сохраняя свою форму, могли постепенно обретать новое содержание.
Аналогичные процессы можно наблюдать и в научной практике. Скажем,
преобразования математических выражений не требуют непременного выявления их
содержательного смысла на каждом шаге вычислений.
Точно так же содержательные термины и высказывания могут использоваться (и чаще
всего используются) в качестве «блоков», содержание которых остается до конца не
выявленным. Поэтому они могут включаться в новые деятельностные и мыслительные
контексты и приобретать ранее не присущее им значение. Например, мы говорим
«солнце заходит», вовсе не являясь сторонниками птолемеевской системы
мироздания. Хотя буквальный смысл этой фразы предполагает представление о
движении солнца вокруг земли, мы употребляем ее, не вдумываясь в содержание и
имея в виду контекст, никак не связанный с идеей геоцентризма.
Подобная трансформация смысла на первых порах сохраняет метафорический характер.
Отсюда есть основание утверждать, что на определенных этапах развития научного
познания (формулировка качественно новой проблемы, возникновение «промежуточной»
области исследования, обнаружение аналогии между различными способами
исследования и т. д.) именно
==94
метафора порождает возможность выразить в языке, а значит, сделать осознанной
новую информацию о мире. По мере усвоения метафоры выражение теряет свою
первоначальную новизну и его метафорический характер перестает восприниматься в
явной форме 1.
Поэтому язык научной теории обычно многоуровневый. Скрытые в ее глубинных
семантических слоях метафоры всегда таят возможность нового взгляда на вещи,
способного выявить еще непознанные их свойства и стороны.
Не менее важным оказывается и тот факт, что контекст «как если бы», с которым
связано использование метафорических выражений, позволяет снять многие явные и
неявные ограничения, накладываемые существующей системой знаний. Соединение
признака с такими объектами, которым вообще-то не принято его приписывать,
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8 |
