Материалы международной научно-практической конференции (стр. 6 )

Проблеме интерпретации понятия «фашизм» к настоящему времени посвящены многочисленные исследования, поэтому в данной статье нет необходимости углубляться в дефиницию понятия. В то же время представляется, что широко распространенная на Западе точка зрения, высказанная прежде всего Роджером Гриффином и Стэнли Пэйном и сводящая фашизм к «популистскому романтическому ультранационализму», к разновидности «политической идеологии с мифической основой», не является вполне адекватной явлению. Смешивание фашизма и национал-социализма, идеологий достаточно несхожих, объединенных в массовом сознании (и, к сожалению, в сознании исследователей) прежде всего союзом Германии и Италии в период второй мировой войны – распространенная ошибка, которая проявляется не только при анализе явлений межвоенной эпохи, но и при анализе современности.

Современные западные исследования «русского фашизма» охватывают, с нашей точки зрения, практически несовместимые понятия, для которых а большей степени подошла бы характеристика их не как «фашизм», а как «экстремизм». Далеко не все подобные явления могут быть соотнесены с термином «фашизм» в его точном значении. В частности, по нашему мнению, в современной России практически не существует явлений, которые действительно можно было бы определять как «фашизм».

Реальный русский фашизм прошел значительный путь – как достаточно широко распространенное эмигрантское движение 1920-х – 1940-х годов. Число фашистских организаций данного периода было довольно велико. Необходимо отметить, что среди таких организаций, большая часть которых при формировании идейных основ своего движения ориентировалась на итальянский образец, можно отметить и незначительное число организаций, прямо называвших себя национал-социалистическими. Ориентиром для подобных групп была в первую очередь гитлеровская Германия.

Внутри России реальных возможностей для существования групп и организаций фашистского типа практически не было. Реальная система тоталитарного общества не терпит конкурентов, и при коммунистическом режиме возможность существования внутреннего фашизма в России отсутствовала.

В рамках небольшой статьи нет возможности подробно останавливаться на истории всех русских эмигрантских движений, самоидентифицировавших себя в качестве фашистских. По данным исследователя русского фашизма , таких организаций на протяжении 1920-х – 1930-х гг. возникло приблизительно 15-17 [4; с.27]. Точный подсчет числа таких партий и организаций не всегда возможен, так как некоторые очень мелкие по числу членов организации, считая себя фашистами, не использовали этот термин в названии.

Самая крупная эмигрантская русская фашистская организация сложилась в Китае – в 1925 г. возникло Русское фашистское движение, которое неоднократно меняло название (Российская фашистская партия, Всероссийская фашистская партия); организация просуществовала до конца второй мировой войны. Близкое к ней объединение – Всероссийская фашистская организация – действовало среди русских эмигрантов в странах Америки.

Фактически, в среде российской эмиграции не было четкого понимания, что же такое фашизм, и эмигрантские политики, использовавшие этот термин, как правило, видели в нем только антикоммунистическое и антисемитское содержание (последнее, впрочем, в качестве источника имело германский национал-социализм, а не фашизм).

В одном из наиболее известных текстов русского фашизма, «Азбуке фашизма», опубликованной в 1934 г. (при участии и ), отмечается, что в фашизме главное то, что «он сохраняет завещанную предками религию и духовную семью человека – Нацию». «Фашизм создает новый социальный строй, основанный на принципе примирения классовых интересов посредством корпоративной системы» [1; с. 197]. Но фактически эти утверждения были единственными, оставшимися в документах русского фашизма от собственно фашистских идей. Значительно большее влияние на развитие идеологии русского фашизма в 1930-е гг. оказывал германский национал-социализм, что было тем проще, что присущий нацизму антисемитизм был широко распространен в среде русских фашистов.

Обращение к документам и материалам русского фашизма позволяет отметить, что русский фашизм в идеологическом и политическом отношении намного ближе стоит к национал-социализму, чем к собственно фашизму (хотя лишь немногие русские фашистские организации именовали себя национал-социалистическими).

Последнее утверждение верно и в отношении к российским радикальным движениям 1990-х гг., которые часто получали эпитет «фашистские». Наиболее известным среди них в этот период было Русское национальное единство (РНЕ), выделившееся из других «патриотических» движений в начале 1990-х гг.

РНЕ, первоначально называвшееся Движение «Национальное единство за Свободную, Сильную, Справедливую Россию», было создано в конце августа 1990 г. Виктором Якушевым и Александром Баркашовым – бывшими членами Национально-патриотического фронта «Память», исключенными из рядов НПФП его лидером Дмитрием Васильевым. Уже осенью 1990 г. в движении произошел раскол, после которого сторонники В. Якушева создали Национал-социальный союз, а сторонники А. Баркашова изменили название движения на «Русское национальное единство».

В первые годы своего существования РНЕ достаточно активно шло на контакты с остальными национал-патриотическими организациями. В феврале-мае 1991 г. Русское национальное единство приняло участие в создании движения «Славянский собор» (на II съезде Собора в мае 1991 г. А. Баркашов был избран членом Думы Собора и председателем его Правления), в феврале 1992 г. – в создании «Русского национального собора» Александра Стерлигова. РНЕ вошло в состав РНС в качестве коллективного члена (А. Баркашов стал членом Думы РНС), однако в марте 1993 г. вышло из него, обвинив А. Стерлигова в «неизжитом коммунизме» [2]. В октябре 1992 г. представители РНЕ присутствовали на «Конгрессе национального спасения», где был учрежден Фронт национального спасения (ФНС), но в дальнейшем в деятельности ФНС не участвовали, разочаровавшись в его способности к решительным действиям.

Итогом первого периода существования РНЕ стало его активное участие в борьбе против проведенной Президентом реформы государственного устройства России. Члены РНЕ участвовали в обороне Дома Советов (сентябрь – начало октября 1993 г.), что стало поводом для временной приостановки деятельности организации и преследования его лидеров (ряд активистов РНЕ, в том числе и А. Баркашов, были арестованы и освобождены только по постановлению Госдумы об амнистии от 01.01.01 г.). После этого в РНЕ началась полоса расколов. В 1994 г. из РНЕ вышел ряд региональных отделений, каждое из которых попыталось создать собственную партию. Так, в мае 1994 г. лидер Новосибирского отделения РНЕ Юрий Котов (Гэров) объявил об учреждении Народно-социалистской партии России. В октябре 1994 г. лидер Камчатского отделения Сергей Николаев предпринял попытку образовать Дальневосточную русскую партию. А в конце 1994 г. руководитель Подмосковного РНЕ Александр Федоров провозгласил создание Партии русских националистов, позже переименованной в Русскую национальную партию[2]. Позднее РНЕ пыталось продолжить поиск союзников, подписав с Конфедерацией свободных профсоюзов России соглашение о создании Национально-социального движения, однако союз продержался около полугода и распался к концу 1994 г. В 1995 г. формально состоялся учредительный съезд РНЕ, на котором организация официально приняла название Всероссийское общественное патриотическое движение «Русское национальное единство».

В 1996 г. Александр Баркашов выставил свою кандидатуру на президентских выборах, собрав в свою поддержку более 1 млн. подписей, однако от последующей борьбы отказался, вероятно, понимая бесперспективность этого, поскольку добиться официальной регистрации себя как кандидата так и не сумел. Активная информационная кампания позволила РНЕ существенно расширить свои ряды, и, по оценкам наблюдателей, численность партии выросла к началу 1997 г. до 25 тыс. чел. [2]

В 1997 г. состоялся съезд РНЕ, на котором партия была объявлена «третьей силой», не примыкающей ни к правительству, ни к оппозиции. Однако, используя формальные моменты, в августе 1997 г. Министерство юстиции отказало РНЕ в официальной регистрации. Все это способствовало дополнительной рекламе РНЕ. В это же время шла формализация идеологических постулатов движения. При этом особенно последовательно РНЕ протестовало против идентификации движения как фашистского.

В программной листовке, выпущенной РНЕ в 1998 г., в частности, провозглашается: «Фашизм и национализм – два совершенно разных понятия. Фашизм по сути своей – это жесткая диктатура правления переходного периода, осуществляемая в интересах крупных корпоративных структур, то есть объединение тех самых ворующих и жирующих за счет всей нации так называемых “новых русских”. Фашизм позволит им стабилизировать положение в обществе, подавляя недовольство масс, а также политическую и профсоюзную оппозиции, позволит обезопасить свое будущее.

В противоположность фашизму национальный социализм, сторонником которого является РНЕ, главной своей задачей ставит построение национального государства на принципах социальной справедливости в интересах всей нации. Национализм не дает никаким классам общества привилегированного положения и в силу этого не устраивает “новых русских”. Сегодня главная тактическая задача “новых русских” – оседлать национальный подъем в стране и направить его по пути фашизма. Для этого в умах людей настойчиво смешиваются два несовместимых понятия: национализм (любовь к своей нации, своей Родине) и фашизм, при котором интересы кучки финансовых олигархов ставятся выше интересов всей нации. Это делается для того, чтобы окончательно запутать людей и под прикрытием псевдонационалистических лозунгов в очередной раз обмануть народ, установив в стране фашистскую диктатуру, закрепить положение России как сырьевого придатка Запада, как это предусмотрено архитекторами “нового мирового порядка”. Поскольку сегодня РНЕ – крупнейшее политическое движение национально-социалистического направления, своей идеологией, своим существованием препятствует осуществлению планов “капитала”, то естественно, что именно РНЕ и является объектом особого внимания» [2-3]. Конечно, в аргументации авторов листовки можно найти психологическое обоснование «антифашизму»: в массовом сознании россиян термин «фашизм» прочно ассоциируется с термином «враг» и является обвинением, поэтому РНЕ стремится уйти от него, обвинив в фашизме правящие круги современной России (что, естественно, абсолютно неправомерно).

К выборам в Государственную Думу 1999 г. РНЕ подошло в составе объединения «Спас». Снятие Центризбиркомом с выборов этого объединения привело к его распаду, а вскоре и к расколу в РНЕ, на базе которого возникло несколько движений, в первом десятилетии XXI века утративших значительную часть своего влияния. Члены исторического РНЕ перешли в состав других националистических радикальных группировок – от неоязыческого «Коловрата» до Движения против нелегальной миграции. По отношению к таким движениям в прессе и даже на официальном уровне часто продолжается использование термина «фашистские», хотя радикальный национализм в точном смысле этого слова фашизмом не является. Подобная оценка служит только в целях упрощения реального политического спектра праворадикальных движений и ведет к фактическому отказу от понимания их подлинной сути.

Отказ от фашистской самоидентификации РНЕ вполне объективен. Данное движение действительно по многим параметрам стоит ближе к нацизму (вплоть до культивируемого в рамках отдельных групп русского неоязычества). По нашему мнению, для России термин «русский фашизм» является лишь историческим фактом, не имеющим отношения к современной российской действительности.

Библиографический список:

1.  Звезда и свастика: Большевизм и русский фашизм. М., 1994

2. Динозавры российской многопартийности: Русское национальное единство. URL: http://www. old. *****/politinfo. html

3. Кто и зачем обвиняет РНЕ в фашизме // Русское национальное единство. URL: http://www. rne. org

4. Окороков и русская эмиграция (). М., 2002

5. Кризис РНЕ. Конец правых ультра? // Русский журнал. 20сентября. URL: http://**/ politics/partactiv/_petrov. html

6. Родзаевский русского фашиста. М., 2001

7. De Felice R. Le interpretazioni del fascismo. Roma; Bari, 1995 и др. издания; De Felice R. Intervista sul fascismo. Roma, Bari, 1997

8. De Felice R. Fascismo. Milano, 1998

9. Griffin R. The Nature of Fascism. London, 1991

Griffin R. International Fascism: Theories, Causes and the New Consensus. London, 1998

10.  Payne S. G. Fascism: Comparision and Definition. Madison, 1980

11.  Payne S. G. A History of Fascism, . Madison, 1995

12.  Shenfield Stephen *****ssian Fascism: Traditions. Tendencies. Movements. Armonc (NY), 2001

Н. И. Кашина

УрГПУ,

г. Екатеринбург

[e-mail]

Возрождение казачества в эпоху

и тенденции развития современной системы образования

Процесс возрождения уникального для России субэтноса – казачества, начался в 90-е годы XX века, в эпоху Б. Н. Ельцина. Именно тогда по всей России начали создаваться общественные казачьи организации, правовой основой которых являлся Закон РСФСР «О реабилитации репрессированных народов» и Указ Президента РФ «О мерах по реализации Закона РФ «О реабилитации репрессированных народов» в отношении казачества», в котором Президент РФ Б. Н. Ельцин постановил: «В целях восстановления исторической справедливости в отношении казачества, его реабилитации как исторически сложившейся культурно-этнической общности… Осудить проводившуюся партийно-государственную политику репрессий, произвола и беззакония в отношении казачества». Позже, в 1994 г., выходит новое Постановление Правительства РФ – «О концепции государственной политики по отношению к казачеству», где декларируется, что возрождение традиционной для России государственной службы казачества является одним из элементов становления новой российской государственности, укрепления ее безопасности.

Но дело, начатое Б. Н. Ельциным на посту Президента России, было продолжено его преемниками – В. В. Путиным и Д. А. Медведевым. Так, правовая и организационная основы государственной службы казачества были более детально определены Федеральным законом «О государственной службе российского казачества» (2005 г.). В 2008 г. была утверждена концепция государственной политики РФ в отношении российского казачества, в 2009 г. был создан Совет по делам казачества, в федеральных округах были сформированы окружные комиссии, в субъектах России – рабочие группы по делам казачества. Но подлинное возрождение казачества невозможно без возрождения традиционной казачьей культуры и образования, поскольку именно традиционная культура (система ценностей, обычаи, верования и рациональные знания, язык, обряды и т. д.) способствует духовному, культурному воспроизводству общности во времени (Н. И. Бондарь, В. Г. Визер, А. В. Григорьева, и др.).

Необходимость перевода социокультурных ценностей казачества в социальное русло очевидна. Разрушению современных стереотипов жизненных ценностей и приоритетов, преобладанию в мировоззрении современного подрастающего поколения индивидуализма, аморального прагматизма, основанных на «высших ценностях» – деньгах и гедонизме, может быть противопоставлена казачья ментальность, основой которой являются принципы общинности, взаимопомощи, мобилизационности, «внутреннего поведенческого кодекса служения высшей идее (религиозной или государственной), которой приносятся в жертву личные интересы» [2; с. 24]. Такие социально значимые воспитательные ценности, как народовластные, демократические основы казачьего мироустройства; свобода; православие; принадлежность к казачеству; патриотизм, державность, идеалы служения Отечеству «не за страх, а за совесть», труд, составляющие основу казачьего мировоззрения, должны стать в ряду ценностных приоритетов модернизации российского образования[1; с. 20]. 

Именно поэтому региональные власти, преодолевая кризисные процессы в духовно-нравственном воспитании подрастающего поколения, ведущие к росту детской преступности, беспризорности, наркомании, национализма, снижению показателей детского здоровья, и т. д., стали позиционировать социально-педагогические ценности казачества в качестве идеи и стратегии региональной педагогики в борьбе с вышеназванными асоциальными явлениями современности (С. Н. Лукаш). Так, в 90-е годы XX в., в эпоху правления Б. И. Ельцина, наряду с другими казачьими общественными организациями, в Свердловской области начал функционировать ряд казачьих кадетских организаций: ассоциация казачьих кадетских классов Екатеринбургского отдельского казачьего общества Оренбургского войскового казачьего общества, казачьи кадетские классы и клубы в городах Дегтярск, Карпинск, Краснотурьинск, Невьянск, Нижний Тагил, Полевской, Ревда, в с. Городище Туринского района, п. Рефтинский Асбестовского района, п. Белоярский и др. Планируется открытие казачьего кадетского корпуса в г. Карпинске.

Казачество выступает носителем уникальной для России культуры гендерного типа, где центральное место занимает мужчина-войн (С. Н. Лукаш). Присвоение подрастающим поколением таких ценностей, как смелость, отвага, мужество, ответственность, выносливость, упорство, свободолюбие, любовь к Родине, удальство, жертвенность, товарищество, сила воли и т. д., на наш взгляд, способно актуализировать эталонные традиционные представления о мужском гендерном образе, что для современного социума является актуальнейшей проблемой.

Таким образом, эпоха правления Б. Н. Ельцина, появление в обществе институтов народной демократии, положило начало возрождению казачества, чья идея служения Отечеству осуществляется сегодня как в буквальном смысле, так и в переносном, поскольку культура казачества и заложенная в ней система ценностей обладают огромным воспитательным потенциалом. Постижение учащимися этой системы ценностей будет способствовать развитию у них таких качеств, как патриотизм, толерантность, интерес к культуре своего и других народов и т. д.

Библиографический список

1. Лукаш, С. Н. Воспитание подрастающих поколений в традициях и инновациях культуры казачества юга России: автореф. дис. …д‑ра. пед. наук. – Ростов-на-Дону: [б. и.], 2010. – 48 с.

2.  В. Субкультура донского казачества (XIX-XX вв.) как феномен региональной культуры: автореф. дис. …канд. культурологи. – М., 2009. – 28 с.

УрГУ им. ,

г. Екатеринбург

Открытие архивов в 1990-е годы: новые источники и возможность переосмысления истории

«Эти стены знают сотни тысяч тайн. «Живые» свидетельства ушедшей в прошлое эпохи хранят память о людях преданных и людях предававших. Завеса исторической тайны открывается 30 октября…» – такими словами начала свое эссе М. Медведева, передав чувства большинства студентов разных факультетов УрГУ, посещавших выставки в Государственном архиве административных органов (г. Екатеринбург, пр. Ленина, 34). Данный архив был открыт 1 июля 1992 г. Законодательной основой создания ГААО СО стал Указ Президента Российской Федерации от 01.01.01 г. «Об архивах Комитета государственной безопасности СССР», предусматривавший передачу документов спецслужб в государственные архивы для изучения их исследователями. Процесс открытия новых архивов и фондов, содержавших «особые папки» и дела с надписями «секретно», «совершенно секретно», «хранить вечно», ранее недоступных ученым, получил название «архивная революция». Очевидность кардинальных перемен отражалась в переименовании «старых» архивов: например, Центральный партийный архив (г. Москва) получил название Российский центр хранения и использования документов новейшей истории; Партийный архив Свердловской области стал называться Центр документации общественных организаций Свердловской области.

Возможность работы с новыми источниками являлась лишь одним из благоприятных факторов развития гуманитарных наук в Российской Федерации в последнее десятилетие ХХ века – время перемен, надежд и свободы. Остались в прошлом изолированность российской науки и замкнутость на одной методологии. Благодаря освоению современных концепций расширилось предметное поле исследований, появились новые интересные ракурсы изучения проблемных тем отечественной истории. Однако для общества и историков самым важным было именно открытие архивов: документы позволили изучать «тайные страницы» прошлого и узнавать историю своих предков. После принятия 18 октября 1991 г. Закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» архивы выполняли (и продолжают выполнять) свою миссию по составлению Книг памяти и предоставлению потомкам документов о незаконно репрессированных родственниках.

Самыми уникальными среди открытых источников являлись материалы политического следствия. Следует иметь в виду, что архивно-следственные дела, одинаковые по своему происхождению и назначению, различаются по объему и содержанию информации. Эти различия обусловлены характером следственного действия в каждом конкретном случае: являлось дело коллективным или было индивидуальным; оказалось ли важным (и возможным) для следствия сохранить все изъятые при аресте документы обвиняемого или они были уничтожены (потеряны). Исходя из указанных обстоятельств, в разных случаях в деле насчитывается от двух до шестидесяти томов, в каждом из которых содержатся разнообразные материалы. Но иногда дело представляет собой папку, в которой лишь минимальный набор документов, необходимых для формального обвинения (6-7 листов). Следует иметь в виду, что отсутствие улик по делу следователи объясняли тем, что их уничтожили сами арестованные. Иногда в протоколах обысков так и указывалось: «обнаружен и взят в качестве вещественного доказательства пепел».

Вопреки распространенному мнению о строгом соблюдении правил сбора и оформления материалов, обязательных для вынесения приговора, следственные дела не всегда содержали регламентированный законом перечень документов. Дж. Скотт, американский журналист, являвшийся свидетелем вакханалии арестов в гг. в г. Магнитогорске, отмечал крайнюю беспорядочность действий НКВД: «Арестованные пропадали, иногда неправильно устанавливалась их личность...» [1; с.197,202]. Такая ситуация была предопределена и темпами работы следствия во время массовых репрессий, и уровнем профессионализма сотрудников НКВД, их пренебрежением к процессуальным нормам, а особенно – к правам человека. Содержание таких документов, как постановление и ордер на арест, текст заключительного обвинения, приговор и справка о приведении его в исполнение, демонстрировали неограниченные полномочия властных структур. Отсутствие какого-либо из обязательных документов, несвоевременность или неточность в их оформлении выразительно подчеркивали степень бесправия арестованного. Однако даже в этих формализованных документах имеются свидетельства о поведении человека во время ареста, о его отношении к следствию и предъявляемым обвинениям.

Протоколы обысков являются убедительными свидетельствами существовавших в советском государстве социальных контрастов. Как правило, содержание описи имущества «простых» советских людей состояло из номеров облигаций государственных займов, лишь изредка – книг и одежды, в то время как описи имущества руководителей насчитывали несколько страниц и включали разные виды оружия, часов, фотоаппаратов и других вещей, недоступных остальным [2].

Интересная информация для исследований различных аспектов исторической реальности содержится в анкетах арестованных, при заполнении которых среди прочих пунктов обязательно вносились данные о членстве в партиях, о принадлежности к оппозиции, о результатах кампаний по проверке политической благонадежности в разные годы, о репрессированных родственниках. В дополнение к этим сведениям в некоторых делах встречаются агентурные наблюдения и доносы. При критическом источниковедческом анализе эти документы дают уникальный материал о своеобразном понимании советскими людьми долга и гражданской ответственности, о социально-политическом противостоянии в обществе, о прагматичном использовании осведомителями официальных идеологических установок в личных интересах.

Достоверность сообщений агентов НКВД и доносчиков верифицируется через сопоставление с другими, имеющимися в деле документами. Однако важным является и иной ракурс рассмотрения этих сведений: их содержание следует воспринимать не как непосредственное выражение настроений отдельного конкретного человека, а как свидетельство распространения подобных мнений в окружении осведомителей, которым оставалось лишь скорректировать и адресно обозначить услышанное. Эта особенность доносов, отмеченная в исследовании по материалам ХVII – ХVIII вв., характерна для данного вида источников и в советский период.

Высокой степенью информативности для изучения политической атмосферы 1930-х гг. обладают имеющиеся в судебно-следственных делах справки и характеристики на арестованных с места работы, копии различных документов (в том числе, выписки из протоколов собраний комсомольских, партийных и профсоюзных организаций). Дополнительные, очень важные сведения исследователь получает при знакомстве с материалами закрытых (или открытых) судебных заседаний, дающих представление не только о формальной стороне процедуры, но и о логике показаний, аргументации свидетелей, настроениях и морально-психологическом состоянии обвиняемых. К сожалению, приходится констатировать, что протоколы судебных заседаний встречаются в делах крайне редко – тем выше значимость найденных материалов: никакой другой источник не дает такой уникальной информации о сложном, противоречивом процессе формирования образа «врагов народа» в сознании советских людей.

Исключительно важными источниками являются сохранившиеся в делах личные документы, изъятые при аресте сотрудниками НКВД «вещественные доказательства» – письма, фотографии, дневники, тетради со стихами, рисунки, листы с текстами песен и частушек, в некоторых случаях – басен и легенд. В некоторых из фольклорных «произведений» люди, не имея возможности протестовать открыто, выражали свои чаяния о возможной смерти вождя. Например, в одном из анекдотов рассказывалось о том, как однажды Сталин «купался, поднялась буря, и он стал тонуть. В это время по берегу шли три колхозника, и один из них бросился спасать тонущего человека. Благодарный Сталин заговорил о награде, но колхозник отказался и умолял никому не говорить: «Если кто узнает, что я спас тебя, меня убьют» [3].

Однако содержание многих документов свидетельствует – одновременно было распространено мнение, что лидеру партии неизвестно о страданиях простых людей, о произволе местных руководителей и сотрудников НКВД. Интересная интерпретация мифа об информационном барьере представлена в легенде «Христос у Сталина», несколько экземпляров которой были изъяты при обыске квартиры П. М. Башкирцева (г. области). Автор этой легенды устами Христа, преодолевшего множество препятствий и попавшего на приём к И. Сталину, рассказал о случаях произвола при раскулачивании, о злоупотреблениях в период коллективизации, о бесчеловечности активистов и чиновников, обрекающих на голод и смерть беззащитных людей (вдов, сирот, инвалидов). Христос, заметив во время беседы, что «много еще можно таких фактов привести», убеждал вождя: «Не надо, товарищ Сталин, огораживать себя кремлевскими стенами и отделяться от живой массы... Надо знать и видеть, как страдает народ, и придти к нему на помощь» [4].

Иногда в следственных делах сохранились книги, брошюры, комплекты открыток, стенгазеты. Как правило, наличие подобных материалов и тенденциозная интерпретация их содержания следователями становились неопровержимыми доказательствами обвинения арестованных в «клевете на советский строй» или «контрреволюционной агитации». Особую ценность для изучения политических настроений и взглядов советских людей представляют воззвания к гражданам страны и листовки, авторы которых убеждали современников в необходимости сопротивления существующей власти.

С «особым вниманием» властные инстанции и НКВД относились к памяти о репрессированных политических деятелях. Центральный комитет ВКП(б) и СНК СССР после открытых процессов принимали решения о переименовании городов, промышленных предприятий, улиц и площадей, названных ранее были в честь лидеров, «не оправдавших доверие партии и советского народа» (Л. Каменев, Н. Бухарин, А. Рыков и др.). Советские граждане должны были не только поддерживать единодушным голосованием осуждение на смерть бывших руководителей, но и ликвидировать их портреты, книги, сборники статей. Обнаружение таких улик во время обыска свидетельствовало, по мнению следователей НКВД, об антисоветских настроениях арестованного, «восхвалении им врагов народа» и иногда являлось причиной расстрела [5].

Несомненно, интересными являются материалы судебно-следственных дел по обвинению в «дискредитации вождей ЦК ВКП (б) и руководителей страны» – в них сохранились частушки, анекдоты, портреты И. Сталина, М. Калинина, К. Ворошилова, других лидеров партии и государства. Некоторые плакаты с изображениями высших функционеров разорваны, на других – либо надписи, либо оскорбительные «художественные дополнения», наглядно демонстрировавшие истинное отношение людей к представителям центральной власти[6; с.105-125]. К сожалению, наказанием авторам подобного «творчества» внесудебные органы могли назначить не только тюремное заключение, но и расстрел. Среди привлечённых к ответственности – люди, принадлежавшие к разным поколениям, отличавшиеся по уровню образования и культуры. В частности, в 1935 году был арестован один из рабочих нижнетагильского завода – во время обыска его квартиры сотрудники НКВД изъяли «изобличающий в преступлении» портрет И. Сталина. Согласно свидетельским показаниям (в том числе, сына и жены), арестованный постоянно критиковал вождей партии и государства, выражал недовольство политикой советской власти. В момент спора с сыном он нарисовал на портрете решётку, выкрикивая: «Надо было давно отвести ему такое место, но всё равно скоро дождётся… Дома я его уже посадил» [7].

В следственных делах сохранились фотографии, изъятые во время обысков: иногда сотрудники НКВД изымали семейные альбомы, так как в некоторых делах можно увидеть огромное количество фотографий. Их особая ценность состоит в том, что эти чудом (иногда ценой жизни их владельца) сохранившиеся «остановленные мгновения» прошлого позволяют увидеть историческую реальность ставшей в советское время «ненавистной старины» во всех её проявлениях: городские пейзажи, интерьеры, предметы быта и одежды, сюжеты жизни и отдыха. Несомненно, исключительная значимость фотографий определяется тем, что они сохранили лица людей, оказавшихся в новом обществе «бывшими». К сожалению, очень часто сотрудники НКВД использовали фото как главные улики при обвинении, называя всех изображённых на снимке членами контрреволюционной или шпионской организации. Кроме того, иногда сюжеты фотографий, обнаруженные в семейных альбомах (например, виды городов Маньчжурии), интерпретировались как антисоветская агитация. Имевшиеся в следственных делах снимки мужчин в форме царской или белых армий становились главными (во многих случаях – единственными) свидетельствами восхваления царского времени и антисоветских настроений арестованных. Аналогичные обвинения, как правило, выдвигались против тех людей, у которых при обысках находили портреты Николая II, других представителей династии Романовых и императорской семьи[8]. Однако во многих делах на фото – «индустриальные сюжеты», позволяющие увидеть, какими были условия работы на предприятиях Урала.

Необходимо признать значимость таких документов как письма и дневники, сохранившиеся в судебно-следственных делах. Именно эти источники не только позволяют исследователям открывать новые ракурсы и неожиданные факты, изменяющие сложившиеся представления об исторической эпохе, но и передают мир чувств, настроений конкретного человека и поколения, к которому он принадлежал. Исключительную ценность имеют личные записи, авторы которых поверяют бумаге самые сокровенные мысли, не предполагая возможности знакомства с ними других людей. Благодаря дневникам можно реконструировать повседневный опыт и нравственные ориентиры личности, мотивы поступков и индивидуального выбора в трудных жизненных ситуациях. Кроме того, личные записи представляют собой уникальный источник мира культуры самого автора и общества, в котором он жил. Как правило, дневники оказывались в распоряжении органов НКВД благодаря «бдительным» соседям по общежитию.

Изучая письма, необходимо иметь в виду принципиальные отличия частных писем и «писем во власть». Послания, которые люди адресовали друг другу, имеют особый язык, сохраняющий образность, чувственность и даже литературность, понимаемую в контексте рассматриваемой эпохи как следование традициям классического литературного языка. Язык частного письма индивидуалистичен, он отражает внутренний духовный мир человека и его отношение к окружающей действительности. Эпистолярные апелляции во властные структуры, как правило, подчиняются функционирующим технологиям документального (официального) письма, предполагают использование устойчивых выражений, обязательных при вступлении в коммуникативное пространство, контролируемое властью. Человек, «пишущий во власть», ориентировался на пропагандистские клише и идеологические маркеры, позволявшие ему рассчитывать на понимание.

Материалы комплекса «письма во власть» по своему содержанию весьма разнообразны, поэтому следует разделить их на тематические группы, учитывая своеобразие каждой при интерпретации текстов. К первой группе (самой многочисленной) относятся «письма-прошения», содержащие жалобы (на материальные трудности, на несправедливое осуждение или лишение избирательных прав, на незаконное увольнение с работы или изъятие жилплощади) и просьбы о помощи. В прошениях и письмах арестованных и заключенных воссоздается история ареста, условия содержания во время предварительного заключения и произвол следователей. Пострадавшие называли различные формы физического и морального давления, применяемые на допросах: отказ от очных ставок со свидетелями и другими обвиняемыми; отказ от внесения в протокол объяснений и показаний, опровергающих версию следствия; лишение права на свидания и письма родным; угроза арестовать членов семьи; нецензурные оскорбления; постоянные угрозы бросить в камеру к рецидивистам или расстрелять; карцер; лишение пищи и сна, избиения.

Другую группу можно обозначить «письма-размышления»: их авторы пытались постичь сущность происходящего в истории и личной жизни, надеясь на диалог с представителями власти (в первую очередь – с политическими лидерами). «Письма-предложения», составляющие третью группу, отличались уверенностью их авторов в необходимости активной общественной позиции и осознанием значимости личной инициативы в процессе созидания нового мира. Власть инициировала массовое появление таких писем в период политических кампаний (например, при обсуждении проекта Конституции СССР, проекта Устава ВКП (б), Отчетных докладов ЦК перед партийными съездами и т. д.). Многие люди, воспринимая «письма-предложения» как форму политической деятельности, продолжали направлять их и в другое время по всем поводам, представляющимся им значимыми.