Записки путешественника (стр. 2 )

Солдатам дан был приказ выстроиться в 3 ряда и выстрелить в повешенных. Прежде открыл огонь первый ряд, за ним второй, а за ними третий. Когда рассеялся дым, то все увидели, что повешенные не находятся на местах, потом увидели ученика Баба Ага Мамед Али стоявшим совершенно невредимым у виселицы, а сам Баб также невредим — сидел в казарме у другого своего ученика и секретаря Ага Сеид Гусейна.

После переполоха — вторично они были приведены к виселице и опять повешены, это было 28 шабана 1266 г., т. е., в 1850 году, но на этот раз генерал Сам-Хан (христианин) наотрез отказался от стрельбы, мотивируя тем, что его очередь прошла. Тогда велено было отряду из полка Хамса выстроиться и расстрелять повешенных. Начальник отряда Агаджан-бек моментально скомандовал и вторично открыл огонь по повешенным. Все это время, пока приготовлялись, Баб говорил разные речи, кто стоял близко и понимал по-фарси, тот понимал, что он говорит. После вторичного расстреливания, тела: Баба и его ученика нашли совсем изрешеченными, за исключением лица Баба, в которое не попала ни одна пуля, только лицо было немного поцарапано во время навешивания на петлю. Тотчас же сняв тела их с виселиц, отвезли за город и бросили около оврага и приставили к ним караул. На второй день русский консул с художником приехал туда и снял с их тел портрет. На вторую ночь когда караулы спали, бабиды, улучив минуту, тайком унесли тела Баба и его ученика; когда проснулись караулы и не нашли убитых, то для оправдания себя распространили слух, что тела убитых съедены зверями. Эта весть очень понравилась муштеидам, и они с радостью и восторгом говорили следующее: «Вот вам последнее доказательство; если бы они были хоть святые, не то, что избранники Бога, то и тогда бы звери не съели бы их, ибо звери никогда не тронут тела святых лиц». На самом же деле это было при следующих обстоятельствах: после того, как сам Баб свои вещи и бумаги разослал, то бабиды почти знали, что Баб будет казнен, а потому они были готовы к этому. На второй день, после казни, Сулейман Хан, сын Яхья Хана, который был одним из ярых последователей Баба, и вместе с тем и из хорошей Ханской фамилии Азербайджана, приехал со своими всадниками в Тавриз и остановился у Калантара (полицмейстера) г. Taвриза. Последний был его друг и при том интернационалист, к последователям ни одной веры или секты он не питал вражды, а потому все его любили. Сулейман Хан, по секрету, ему передал, что он ночью с несколькими другими бабидами, во что бы то ни стало, унесет тела Баба и его ученика, хотя бы даже потребовалась человеческая жертва. На это Калантар сказал, что поднимать тревогу не надо и успокоил его что он сам это иначе устроит. Для этого позвал он одного из своих приближенных Гаджи Аллах Яра и велел в эту ночь непременно доставить тела Баба и его ученика. В эту же ночь это было исполнено, и тела были переданы Сулейман Хану, который в ту же ночь доставил их в селение Милан и зарыл в шелковой фабрике одного Миланского бабида, на второй день там же похоронили их в сундуке. Через некоторое время, по распоряжению из Тегерана[‡], тело Баба было унесено из Азербайджана, но неизвестно куда.

В этих 1266 и 67 гг., т. е. 1850 г., в Персии бабидов начали уничтожать с такой неудержимой силой, что даже пострадали и не бабиды), кого только чуточку подозревали в склонности к бабидскому учению беззащитно убивали. Более 4000 бабидов были перерезаны и множество детей и вдов, оставаясь без крова и пищи, умерли голодной смертью, а все это было лишь благодаря желанию и безапелляционному решению Мирза Таги Хана — Верховного Визиря, который никогда ни с кем не советовался и поступал по своему усмотрению. По его мнению, он этим уничтожением бабидов может положить раз и навсегда конец учению Баба. Но через некоторое время дело вышло совсем на оборот, т. е. бабиды стали прибавляться, и их учение более стало распространяться. Раньше это учение было известно лишь в Персии, но теперь оно перешло и в другие страны; боязнь и испуг перешли в убеждение и, самоотвержение; мучения и гонения — в преданность и влечение, и все, что ни случилось, было причиною еще больших толков, еще более стали интересоваться и присоединяться к бабидам. От неправильного поступка Верховного Визиря это учение еще более окрепло и начало еще более пускать корни. Раньше на это не обращали внимания, теперь оно стало самым важным и жгучим вопросом, таким, что из других стран начали приезжать в Персию для наведения справок. Фактически доказано, что давление служит еще большому распространению, а воспрещение — откровенности; корень дерева находится в недрах, если отрезать ветви, то, без сомнения, вырастут другие. В других государствах на подобные дела, когда бывают, никогда не обращают внимания, а потому они замирают в начале же. До сих в Европе много чего бывало, что могло тревожить людей иметь плохие последствия, от необращения внимания они заглушались так-же скоро, как появлялись. В Персии же вышло наоборот, дело дошло до того, что один покушался на жизнь Шаха, но безрезультатно: этот необдуманный шаг бабида немного попортил блестящие подвиги бабидов и оставил на них в истории черное пятно. Дело это было таково: когда Баб жил в Азербайджане, некто Садых, приняв учение Баба, пошел к нему. День и ночь находясь при Бабе, он служил ему и был крепко предан ему. После того как Баба в Тавризе повесили и убили, этот преданный и влюбленный душою Садых, не имея никаких сведений о причине казни Баба, которая состоялась лишь по воле и необдуманному решению Верховного Визиря и, думая, что во всем этом виноват сам Шах, решился за это ему отомстить. Для этой цели безумец пришел в Тегеран. Так как Шах в это время был в Шимранах (дача), а потому со своим товарищем отправились туда. 9-го июля 1850 г. при выезде Шаха он открыл по нему огонь из пистолета, набитого вместо пули дробью, по его мнению самым верным средством покончить сразу. Но, конечно, Его Величество Шах от этого нисколько не пострадал. После этого случая в Персии началась неописуемая резня бабидов. С того времени по сие число бабиды всей силой стараются смыть с себя пятно это — все же это не удается. Когда они рассказывают о возникновении бабизма и доходя до настоящего случая, им становится жутко и неловко, и с поникшей головой изъявляют они ошибку этого сумасшедшего Садыха. Сразу после покушения на Шаха, правительство без суда и следствия, убило всех, кого находило, но потом, придя в себя, после первого гнева начало по этому делу производить следствие.

БЕХА-УЛЛА

Все проповедники Баба спрятались кто где мог, так как вначале подозревали всех бабидов в соучастии в покушении на жизнь Шаха. В это самое время Беха-Улла, по случаю жары жил в селении Акдже (дача, и первая станция от Тегерана). Брат Беха-Уллы Мирза Яхья, переодевшись дервишем, взял кашкул и табар (дервишские принадлежности), убежал в горы и пустыни, но Беха-Улла без всякой боязни и тревоги приехал в Тегеран, а потом в Шимран, на место расположения дворца Шаха. Как только увидели Беха-Уллу сейчас же он был арестован, заключен в одну комнату и целым полком солдат был окружен со всех сторон. После нескольких дней его пребывания там и взятия всех его показаний о невиновности всех бабидов, он был отправлен с солдатами в Тегеран и помещен в главную тюрьму. Здесь надели на его руки и ноги кандалы, а на шею привязали цепь и поместили в сыром земляном подвале, с одной только дверью. — По приказу ферраш-баши Шаха, Хаджиб Довле, который был очень строг и требователен, с Беха-Улла обращались очень жестоко. После долгого наведения справок и производства следствий, под личным наблюдением Шаха, во время которого допрашивали и Беха-Уллу, он всегда показывал следующее: «сам факт покушении доказывает, что покушавшийся был человек ненормального ума и действовал лично по го своему убеждению, иначе бы как объяснить заряжение пистолета дробью которым он стрелял в Его Величество, если бы это было по приказу проповедников Баба, то это покушение не было бы так необдуманно», Дальнейшее следствие по этому делу доказало, что действительно Садых действовал по собственному своему убеждению и никто его к этому но заставлял, бабиды и проповедники, следившие за следствием этого позорного дела, когда узнали что, благодаря Беха-Улле доказано, что остальные бабиды в это дело не вмешаны, вздохнули свободно. Шах же, убедившись в непричастности других лиц к делу этому, издал приказ, коим предписывалось освободить всех, кто арестован по этому делу, кроме, единственного виновника всего дела, Садыха и признать всех по суду оправданными.

В 1851 г. Беха-Улла был освобожден и он нашел все свое имущество разгромленным до иголочки. Узнав об этом, Шах хотел из своего достояния заплатить убытки Беха-Уллы, для его утешения, но так как убытки Беха-Уллы были гораздо больше предлагаемой суммы, то Беха-Улла отказался получить предлагаемую сумму, но взамен этого попросил ІІІаха отпустить его в Кербалай — Турцию на богомолье. Через несколько месяцев, с разрешения Шаха и Верховного Визиря, Беха-Улла, в сопровождении Шахских всадников, перешел границу Персии и выступил в Турцию, приехал в святые места Кербалай и Наджаф.

После казни Баба и его многих проповедников, письма и рукописи Баба попали в руки разных посторонних лиц. Некоторые из них представляли разъяснения из Корана, некоторые были молитвы, обращенные к Богу, некоторые были доказательства о необходимости существования Всевышнего и Всезнающего Бога, некоторые советы, как надо вести жизнь на сем свете, сводящиеся к тому, чтобы не предаваться страсти, а идти по стопам избранников Бога. Больше же всего он указывал на то, что не считал свое дело оконченным и предоставлял его в полное благоусмотрение того лица, которое скоро проявит себя, которого он считал идеалом своего дела, и учил своих последователей быть вполне готовыми к его встрече. Про свое учение он говорил: «я из этой великой книги объяснения являюсь одной буквой и из этого моря откровения одной каплей». По его словам, лишь тогда проявится цель его учения, когда проявит себя тот, кого он восхваляет, после же его проявления укрепится и распространится во всем свете настоящее учение, и тогда только можно считать дело сие законченным, а это случится в сумме букв «Беадгин», что составляет 1269 год хиджры и сбудется сказанное в Коране, что «людям кажется, что горы стоят, на самом же деле они движутся точно облака» словом, Баб своим языком так восхвалял не проявившего еще себя лица, что достижение до него он считал Божией милостью и его искание он считал самым высоким познанием откровения Бога и человечество он считал лишь тогда достигшим высоты своего положения, если они повинуются ему во всем беспрекословно. Сам Баб мысленно был так занят им, что когда был еще в Чахрике, одно воспоминание о нем: — «темные ночи кажутся мне светлыми и свое заключение в темнице я считаю Божьим даром». Он был почти влюбленным в то лицо, которое еще не проявило себя; все последователи его, им были поставлены в ожидании того лица, которое еще не проявило себя. Баб в своих посланиях назвал город Тегеран святым городом.

В то время, как Баб начал впервые говорить о своем учении, в Тегеране жил молодой человек, сын бывшего министра, Мирза-Гусейн Али (Беха-Улла) и он слыл одним из свободомыслящих, энергичных и честных людей; по положению и воспитанию, он был светским и духовным. Он еще с малолетства высказывал большую способность к осведомленности, родные и знакомые смотрели на него как на выдающееся существо и ожидали от него какую-нибудь услугу Правительству Шаха. Но он, к сожалению, не пошел по стопам своих родных и предков, всегда бывших Правительственными чиновниками; он не хотел иметь при дворе Шаха почета, он считал этот почет и уважение не вечными. Его способности и энергия обратили на себя внимание общества, все смотрели на него с удивлением. Несмотря на то, что он не прошел никакой школы, но в собраниях и обществах произносил он такие новые и удивительные речи, что все приходили в недоумение. Когда между учеными Тегерана возникал какой-нибудь спор, то его мнение имело решающее значение; все ученые считали познания его сверхъестественными. Он носил, как его предки, на голове волосы и шапку, а так как не брил волосы, не носил чалму, поэтому никто не мог смотреть на него, как на духовное лицо, как не могли считать его и чиновником по образу его жизни. Когда распространился слух о Бабе, заметили в нем симпатию к Бабу. Несмотря на свою молодость, он стал доказывать членам своей фамилии верность учения Баба, а потом он в Тегеране стал денно и нощно произносить проповеди об учении Баба, увенчавшиеся большим успехом. Для этой же цели он поехал в Мазандаран.

Здесь Беха-Улла в собраниях, в обществах и даже в медресе (училище для взрослых) произносил речи, проповедуя учение Баба. Слушавшие его невольно поддавались его влиянию. Его речи так проникали в душу слушателей и заставляли их повиноваться, что они массами присоединялись к учению Баба. После его речей многие от мала до велика так убеждались в верности его речей, что великим счастьем считали для себя умереть за это учение, что впоследствии и доказали. Между многими, которые через него приняли настоящее учение, был и муштеид из Нура, который был одним из известных и влиятельных духовных своего времени. В своих речах Беха-Улла доказывал духовенству, что бывшие до того между ними науки действительно бесполезны и недостаточны, а потому предлагал им для познания истины воспользоваться разъяснениями из настоящего учения. Потом им объяснил, что такое бывшее между ними предметом спора буква «алиф» (первая буква арабской азбуки) и «нуктэ», то есть точка. Речи и проповеди Беха-Уллы в Мазандаране принесли большую пользу делу Баба, так что многие из ученых и духовных перешли в новое учение. Это, конечно не понравилось противникам учения Баба, поэтому мало-помалу дело стало принимать острый оборот и, в конце концов, дошло до известного нам уже Барфрушского дела, кончившегося при крепости Шейх-Табарси.

В то время, когда еще Беха-Улла с успехом распространял это учение, главный муштеид Молла Мамед из Кишлага послал к Беха-Улле в Hyp своих двух близких помощников, для ведения с ним при обществе открытой беседы, и доказательства ему и окружающим его ложности, неверности учения Баба. Когда они прибыли и несколько раз побывали у Беха-Уллы и послушали жгучие и сильно действующие на душу проповеди этого молодого человека, они не нашли ни слова возразить ему и, беспрекословно приняли новое учение, предпочли сделаться проповедниками Баба — настоящего учения, предпочли переносить всякие лишения и обиды, чем пользоваться почетом и уважением в кругу почтенного и главного муштеида. Они обо всем этом посещении известили и самого Муштеида. После этого Беха-Улла сам поехал в Кишлаг и повидался с самим муштеидом. Тот слушал Беха-Уллу без всякого возражении; когда же парод потребовал от него ответить Беха-Улле, он сказал, что «истихара» (способ гадания из Корана) не позволяет ему сейчас возражать Беха-Улле, но он ему ответит после. Народ же, думая, что Беха-Улла прав, и проповедуемое им учение верно, и главный муштеид не нашел слов возразить ему, поэтому они массами приняли учение Баба. В это самое время умирает Шах, Беха-Улла переезжает в Тегеран. Он вел с Бабом переписку через известного уже нам Казвини, очень близкого к Бабу лица; эта переписка держалась от всех втайне. Беха-Улла был известен, как глава бабидов. После восшествия на престол Насыр-Эддин Шаха верховным Визирем которого сделался Мирза Таги Хан, Беха-Улла с пришли к такому решению: так как Мирза Таги Хан Великий Визирь, с духовенством, решили добиться путем резни и погрома уничтожения бабидского учения, а потому несомненно и самого Баба и всех его проповедников, в числе которых находится и Беха-Улла, перережут, а для того, чтобы не был убит Беха-Улла, в руках которого должно остаться управление начатого Бабом учения, а потому решили распространить слух, что тот, кто после Баба будет управлять делами его, тот находится в отсутствии и вне бабидов, и будет присылать инструкции для бабидов о том, как они должны поступать в будущем. Бросили жребий, кто должен быть этим лицом, и жребий пал на младшего брата Беха-Уллы (Мирза Яхья), воспитанного самим Беха-Улла. Это решение немедленно послали Бабу, который одобрил его. А потому Мирза Яхья, переодевшись дервишем, как уже нам известно, пустился в бегство и жил под другим именем, то здесь, то там, а про него распространили слух, что он самый главный сподвижник всего дела Баба, а потому имя Мирза Яхья в короткое время стало известно во всей Персии. Такой хитрый прием очень помог делу. Правительство и духовенство стали искать Мирза Яхья. а сам Беха-Улла остался в покое, хотя он-то и был самым главным лицом в деле Баба. В то время, как всех попадавших в руки Правительства бабидов убивали, Беха-Улла лишь был арестован и впоследствии, с позволения Шаха и Визиря переселился в Турцию.

Живя в Багдаде, в первый день Мохаррама месяца 1269 г., хиджры, т. е. 1853 году, по указанию Баба в его книгах, то есть в сумме букв слова «беадгин» Беха-Улла переменил свое направление и провозгласил себя тем лицом, о котором предсказывалось во всех пророчествах Баба. Эта весть с быстротой молнии пронеслась во всех кружках бабидов. Некоторые из бабидов, хорошо знающие Беха-Уллу, поверили ему, некоторые воздержались, а некоторые бабиды прямо восстали против него, обвиняя его в самозванстве. После годичного пребывания в Багдаде, между бабидами, и после провозглашения себя Воплощением Бога, Беха-Улла, оставляет свое семейство, родных и знакомых и уходит в другие страны и около двух лет не дает о себе знать, а потому никто из бабидов не знает о его местопребывании. Беха-Улла все это время провел в Курдистане. Большую часть этого времени он жил на вершине горы под названием «Сар Келу», которая была удалена от заселенных мест; изредка же приходил по пути в местечко Сулеймание. Курдистанцы увидя Беха-Уллу доложили об образе жизни его здешним духовным лицам, которые, в свою очередь, тоже хотели узнать что он за личность. Когда стали его расспрашивать, то из его разговоров нашли, что он один из хороших ученых, а потому стали его спрашивать о непонятных для них вопросах, на которые Беха-Улла отвечал и удовлетворял их: поэтому все стали обращаться с Беха-Уллою вежливо и оказывать ему почести и услуги. Вскоре весть о Беха-Улле распространилась по всему Курдистану, потом и в Багдаде. Когда бабидам Багдада стало известно местопребывание Беха-Уллы, то несколько человек из них пошли за ним, нашли его и умоляли возвратиться опять в Багдад, на что Беха-Улла потребовал согласие большинства бабидов, живущих в Багдаде. Когда же это желание Беха-Уллы было исполнено, то он возвратился в Багдад.

Хотя бабиды терпели неописуемые гонения и лишения, кончившиеся даже казнью Баба, но все таки противники их не унимались и не переставали преследовать бабидов, хотя большинство из них не знало даже главной цели учения Баба; многие увлекались лишь одним именем Баба, считая его еретиком. Гонения и притеснения же противников Баба еще больше убеждали верующих лиц в правильности учения его. Сам же Баб, будучи во все время своей деятельности заключенным в темницах, причем не допускали к нему никого, а также и по случаю кратковременности своей деятельности, не мог в полности передать своим верующим все свое учение, а потому бабиды большею частью поступали в вопросах жизни так, как каждому из них заблагорассудится, последствием чего вышли многократные столкновения с противниками их, кончавшиеся большими человеческими жертвами с обеих сторон.

Но когда выступил Беха-Улла, он всей силой восстал против воинственного духа, охватившего уже многих бабидов, он учил и требовал, чтобы все бабиды были воодушевлены Божественным духом, были смиренными, рассудительными, деликатными и всепрощающими. В короткое время Беха-Улла успел заставить бабидов бросить воинственный дух и подчиниться Божественному духу, а потому они вполне успокоились. Бабиды и Правительству доказали, что они работают чисто по духовному направлению, не вмешиваясь ни под каким видом в политические интриги, что они желают искоренить путем духовных проповедей существующее в Персии зло, посеять мир и спокойствие и стараются всячески служите человечеству.

Новый свет, пролитый Беха-Уллой на учение Баба очень понравился проповедникам Баба и его последователям, они стали поступать по указаниям Беха-Уллы и, с великим и нескончаемым терпением, стали переносить все лишения, гонения от своих противников. Увидя действительную мученическую их жизнь, впоследствии правительство начало защищать бабидов. Но духовенство, хотя и не имело повода обвинять бабидов в антиправительственных замыслах, так как образ жизни их был самый спокойный, но зато еще больше обвиняли их в антиисламизме, они хотели поэтому, опять таки мучениями и гонениями, заставить бабидов переменить свои понятия и убеждения. Хотя силой можно многое сделать, но нельзя заставить думать и мечтать людей так, как сам желаешь, даже человек сам себя не может заставить думать так, как его заставляют, в сердцах людей властвует лишь Бог. В течение 65 лет ничего антиправительственного и антипатриотического от бабидов замечено не было, несмотря на то, что число их прибавилось гораздо больше, чем было, а муштеиды не переставали требовать от своих прихожан, во имя добродетели и угождения Богу, убивать, гнать и мучить бабидов, которые смиренно, без ропота и сопротивления, сдавались в руки своих противников и бывали казненными публично. Такие казни и, вообще, гонения и притеснения их оказывали им большую услугу в распространении их учения. Рассказывают, что одного бабида некто из противников хотел убить, — с этой целью он выслеживал его: бабид же узнав об этом, не вытерпел, при встрече первым бросился на своего гонителя и поранил его. Эта весть удивила всех, так как таких поступков в последние годы от бабидов не видно было; раненный отправился к начальнику того города и, в отомщение, требовал избиения всех бабидов. Между тем, поранивший его, бабид от испуга убежал, но был пойман и заключен в Гамалане. Так как он был из бывших духовных, а потому противники его и бывшие коллеги непременно требовали его смерти и публичной казни. Обыскав его, нашли в карманах письмо Беха-Уллы к нему, где советуется ему прощать виновных, искоренить из сердца желание мести, не подчиняться своей страсти. Между прочим в этом письме были следующие фразы: «Бог не любит смутников. Лучше быть убитым, чем убивать. Если будут притеснять, обратись к помощи власти и народного суда, но еще лучше прощайте и поручите его Всевысшему Судье, ибо так поступают преданные и верующие. Клянусь жизнью! Для меня темница не мучение, а мучения для меня лишь поступки тех, которые приписывают себя к нам, но подчиняются дьяволу. Некоторые из верующих, которые подчинились страсти и бросили наше учение, и предались злодеяниям и земным страстям, они не бехаисты, а те бехаисты, которые во всем подчиняются Богу. Да будет слава тому, кто украсил себя узорами вежливости и учтивости, так как украсившие себя, помогают делу Бога своими добрыми деяниями». Когда начальник края прочел письмо Беха-Уллы, то позвал к себе заключенного бабида и сказал ему: «если послушаться ваших законов, то и тогда вас следует наказать»; на что он ответил: «Если во всем подчиняетесь учению Беха-Уллы, то я с великим удовольствием согласен, чтобы вы меня наказали и изрезали бы на куски». Этот ответ понравился начальнику, и он отпустил его на волю.

Беха-Улла все усилия свои употребил на то, чтобы его последователи старались быть обходительными, просвещались бы лучами науки и ремесла, не знали бы разницы между людьми, не различая веры и национальности, жили бы мирно, воспитывали бы всех — своих детей, не ленились бы в заработке для пропитания, старались бы на благо всего человечества. Таких проповедей он писал бесчисленное множество и рассылал бабидам всех городов. Великий переворот сделали эти проповеди между бабидами. Когда я пожелал увидеть некоторые письма и проповеди, то, после небольшого труда и поиска мне удалось найти их. Вот что пишет Беха-Улла в одном из них: «Во имя Бога Всезнающего и Сказующего! Для отделения и добывания полезного металла из промысла человечества в определенные времена, каждый раз Бог ниспосылает от Себя одного доверенного. Основа всех религий и вер та, чтобы эти же разнообразные религии и множество вер не были бы причинами раздора и вражды. Все эти безусловно верные учения и законы нисходят от Одного Светлого и из одного Востока. Противоречие же их одно другому вышло от истечения времени и изменения обстоятельств. О, верующие в Единого Бога! старайтесь, чтобы раздоры и вражда религиозная между вами, как жителями одного света, были бы уничтожены, но лишь во имя Бога и любви к человечеству идите смелее за этим великим делом. Религиозная вражда есть такое пламя, которое способно охватить весь мир, тогда тушение его невозможно; только один Всемогущий может затушить его. Обратите внимание на войны между государствами, посмотрите сколько людей были жертвой и сколько селений уничтожены. Между изречениями Бога самое светлое следующее: О, люди земные, все вы плоды одного дерева и листья одной ветви; живите в мире, любви и единстве. Клянусь солнцем Истины! что лучи единства озарят весь свет. Сам Бог утверждает искренность этих слов. Старайтесь достигнуть до этого высокого положения, оно есть место избавления и помощи для всех: эта цель есть царь всех целей, и это желание — король всех желаний. Надеюсь, истинный Бег воодушевит всех земных государей, чтобы они осветили бы, украсили бы весь мир лучами всеобщего мира. То шариатским, то мирским языком я глаголю, но истинная цель моего учения есть достижение до этого высокого положения, я здесь и подтверждаю. О, мои друзья! живите со всеми людьми мира в согласии. Если Вы знаете какую нибудь истину или слово, то передайте незнающему ее: с любовью и мягкостью; если вам поверят и послушают, то цель достигнута, если нет, то не навязывайте ему ваше понятие, а помолитесь Богу о его просвещении. Слово, сказанное сочувственно и мягко, властвует и притягивает сердца и служит потребностью и душевной пищею; такие слова являются солнцем познания для людей, стремящихся к нему, лучами Истины, проникающими в сердце человеческое. Если в последнем веке верующие в Единого Бога исполнили бы в точности шариат и держались бы крепко по тому направлению, никогда бы дело его не потерялось бы, а цветущие города не развалились бы, а напротив — города и селения оживились бы и царствовало бы там спокойствие и культура. От раздора и вражды, милосердная нация, и от затмения души, дымом зверства, светлейшее племя, обратилось в болезненного и немощного человека... Если бы они придерживались учения в точности, то для них не прекратился бы свет от Солнца мира. Я угнетенный, со дня возникновения настоящего дела до сего времени, нахожусь во власти не ведующих, то в Акке, то в Адрианополе, то в Багдаде. Акка служит местом заключения и ссылки убийц и разбойников. Без всякой причины заключили меня и нахожусь ныне под арестом; еще неизвестно, будут ли еще куда-нибудь в другое место нас высылать, или нет. Лишь у Бога все познания, Всевышнего Владельца Престола, Сотворившего небеса и земли. Где бы мы ни были, чтобы с нами не случилось, сподвижники мои должны с верой и постоянством ожидать помощи от Высшего Небосклона и стараться водворить мир на земле и воспитывать всех в добродеянии. Будьте уверены, что бы со мною ни случилось, как бы со мною ни поступили — все послужит к возвышению слова Бога. Найдите Божье дело и придерживайтесь его так, как Бог велел, ибо Он есть Велитель и Знающий. Мы любовью и нежностью учим и направляем людей на то, что служит в пользу же им самим. Клянусь Солнцем Истины, Светящим из Высокого Небосклона для людей мира, от Беха — всем людям кроме мира, добродеяний и культуры ничего другого не перейдет, они со всеми живут в любви и доверии, никаких тайных мыслей у них нет, дела их не секрет, они открыты для всех, доказательством, служит деяние наше, в сие время все могут видеть наше учение, проповеди наши, море Всемилосердного Бога волнуется и Божьи капли от дождя познания и дара падают на людей. Я когда еще жил в Багдаде с людьми всех вероисповеданий, имел беседы и откровенно излагал перед ними настоящее учение; многие приходившие ко мне, с целью спора, уходили в мире и покорности. Дверь познаний для всех открыта, кап для верующих, так и для неверующих: мы ведем такой доступный образ жизни, что и враги пользовались от дара нескончаемого моря; не открывая намерения злых людей, обращаемся с ними, как с добродетелями; ни один ищущий не встретит от нас препятствий, причиной недостижения до настоящего учения его многих людей было духовенство Персии и, по насущению его, зверские поступки темных людей. Мы говорим о тех духовных, которые не допустили народ приблизиться к берегу моря Единства, но те духовные отцы, которые украшены познаниями Бога и поступают по Его закону, они служат духом всей человеческой жизни. Да будет слава тем духовным, которые увенчаны короной мира, украшены узором совести. Перо Советника завещает людям мира жить со всеми в мире, довольствии, снисхождении. Сей угнетенный[§] заключен ныне в темницу; меня могут избавить из сего положения добродеяния моих верующих, а не ряды солдат, пушки и ружья; одно доброе и беспристрастное дело может земной свет обратить в небесный. О, мои друзья! добродетелями, добронравием лишь можете победить моих врагов. Те, которые желают дойти до сего высокого положения, должны поступать так, как угодно Богу. Те же, которые поступают по собственному своему страстному желанию и забывают учение Бога, они не от Него. Сердца должны быть чисты от страсти и самопожелания, ибо польза близким и единоверцам будет от тех, которые боятся Бога; эта боязнь избавляет людей от злословия, лишь она была победительницей от злонравия, это есть самый сильный воин Бога, который завоевывает города сердец близких людей. Темнота непознання Бога охватила весь свет, лишь обходительностью можно осветить его; не нужно упускать этого никогда из виду. Обходительностью я называю принятие во внимание обстоятельства положения дела, говорить с достоинством и не верить всему, что ему скажут. Молитесь Богу, чтобы Он не лишил никогда своих людей от пития запечатанного вина и просвещения. О, влюбленные Бога! Царь правды завещает Вам: быть честными. Клянусь! свет честности светлее солнца; все светила перед ней гаснут. Умоляю Бога, чтобы Он города и провинции озарил бы лучами честности. Я всех людей денно и нощно направляю на путь честности, милости, внимательности, преданности и любви Богу, на добрые дела и на благонравие, скрип моего пера постоянно слышен, а язык мой день и ночь говорит, дабы против мечей, и стязаний воинов и казней мы отвечали бы терпением и благословением их. Лет 30, я проповедую, переношу все лишения во имя Бога. У кого есть совесть, тот может подтвердить это. Цель этого угнетенного от распространения в течение этого времени стольких проповедей, была лишь та, чтобы доказать всем, что мы желаем от наших верующих добронравия, доброжелания для всех, не препятствия, а терпения во время мучений, ибо драка и война дело хищных зверей и не дело достойных людей. Словом, цель наша была открыть драгоценную кладь, которой Бог одарил человека» «Чистейших Бог сотворил людей и научил их говорить» (изречение из Корана).

После стольких моих трудов, в Персии не нашлось ни одного лица из приближенных к Шаху, как из министров, так и духовных, которые бы и словом обмолвились про меня, которые бы, не забыв Бога, не утаили бы мои добродеяния, никого не нашлось, кто бы поступил по учению Бога, т. е. направил бы людей на добрые дела, отстранял бы от злодеяний. Совесть улетела от них на небеса, как орел, а правда укрылась от глаз, как алхимия. Никто не высказывал верное слово, боясь за верное слово быть гонимым, точно так же как гонимы люди истины... Боже мой! Со мною в Тегеране никто по Божьему учению не поступил; те, которые окружали Шаха про меня и слова правды не сказали; меня, направителя на путь истины, назвали злонамеренным лицом, а сеятеля добра и мира — бунтовщиком. Подобного рода злые люди своими речами каплю преувеличивают в море, маленькую свечу в солнце, а лачужку в крепость. Закрывая от Всезнающего Бога, свои глаза, они добродетельных называют злонамеренными. Клянусь Богу, что наши верующие всем людям и правительствам, кроме блага, ничего не желают; у них, кроме распространения культуры, других намерений нет; говорят лишь по учению Бога; поступают же так, как угодно Богу. О, мои друзья, попросите от цели человечества чтоб он помогал бы Шаху Персидскому, и чтобы вся Персия осветилась от солнца мира и украсилась бы узорами миролюбия и надежды. Как известно, Шах, по личному своему усмотрению, выпустил на свободу арестованных бабидов при покушении на его жизнь; надо освещать некоторые факты, чтобы все знали суть дела: Бог просвещает кого хочет, ибо Он есть Всемогущий. Повелитель, Знающий и Ведающий.

Из Тегерана дошла до нашего слуха весть, которая крайне удивила меня, будто Его Величество Принц Мотамид сказал про меня такую клевету, повторение которой нежелательно; этот угнетенный в Тегеране с ним встречался очень мало, помню один раз в Шимране, в Мурге, Махалке, где я жил, он явился ко мне вечером на короткое время, а в другой раз пришел утром и ушел вечером того же дня. Креме разговора об учении Бега, никаких разговоров между нами не было; если кто его встретит, пусть спросит у него следующий мой вопрос: «О, сын Царя, скажи по совести и беспристрастно: как поступили с сим угнетенным и удаленным от родины?» Хвала тем, кто не послушается злонамеренных людей, и не стесняется открыть истину, и не спрячет лучи совести. О, сподвижники Божьего Дела, в конце сих слов завещаю Вам еще раз быть добродушными, совестливыми, распространителями Божьей воли, отстранителями от запрещенного Богом. Да будет хвала исполнителям! В эту минуту перо плачет и говорит. О, сподвижники Божьего дела, будьте на небосклоне правдивыми пастырями и отстранитесь и очищайтесь от всего, что не от Бога, ибо нет Сильного, Кроме Бога».

КОНЕЦ.

Теперь перейдем к цели нашей книги. Надо сказать читателям, что в начале возникновения учения Баба во всех городах Персии держался такой невероятный слух о поступках последователей Баба, что не поступило бы так ни одно человеческое существо и ни один верующий в Бога. Но когда же учение это достаточно было расследовано, распознано и распространено, то эти нелепые слухи распались и злые языки перестали клеветать так нелепо, тем белее, что сами бабиды своими поступками и действиями доказали свою честность, добродетельность и другие достойные похвалы поступки: поэтому все и даже противники их учения стали доказывать добрую деятельность бабидов и восстали против нелепой клеветы, возведенной на бабидов после чего все смотрели на них доверчиво, и никто не сомневался в их честности, только противники их по вероучению не соглашались с учением и верованием их. После того, как часть бабидов переселилась из Персии в Багдад вместе с Беха-Уллой, то слухи про их учение и здесь еще больше стали распространяться; как это всегда бывает: в других городах человеком больше интересуются, чем в своем городе, так и здесь: бабидами здесь больше заинтересовались, чем в Персии, даже из других Государств начали искать их сближения и выражать им свою симпатию. В числе интересующихся захаживали к ним люди и с политическими целями, но, глава бабидов, поняв цель каждого приближающегося, обходился с ними с большою осторожностью, оставляя без внимания главную цель таких посетителей, а некоторым откровенно советовал быть доброжелателем народа и короны. Такое обращение еще больше подняло их авторитет. Между прочим к Беха-Улле заходили и представители других государств, но он не соглашался с их предложениями. Интереснее всего то, что в то время в Багдаде жили некоторые Персидские принцы, которые за обещанные им почеты вели с представителями других государств тайные совещания во вред Персии. Когда эта тайна была открыта, то бабиды все, как патриоты, открыто восстали против такого низкого поступка принцев; они говорили: какая же эта вера в Бога, что из-за личной выгоды принцы поступают так грешно против своей родины; этот позор останется на таких людях от начала до конца мира: все лишения возможно перенесть, но быть предателем родины — за это преступление Бог никогда не простит, хотя Он прощающий грехи. Бабиды были довольны что патриотизм их к родине и короне и их верноподданические чувства были доказаны, и такое им оказало большую услугу, так как их начали восхвалять и в патриотических чувствах они надеялись, что их патриотические чувства будут доложены и Шаху Персидскому.