Под парусами «Каммористы» (стр. 2 )

— Как вы... — Дик почти задыхался. — Как вы смеете меня так оскорблять?! Я — граф Горик, а мой отец...

— Благодарю, что освежили мою память. Я и забыл, что мериться благородными предками — любимое занятие Людей Чести... Сразу после истребления предателей.

Слушать дальше было невозможно. Внутренний голос, который раньше иногда вмешивался и удерживал его от неосторожных поступков, на этот раз стыдливо молчал. Сделав шаг назад, Дик выхватил шпагу.

— Сударь, вы... Вы ответите за свои слова! Защищайтесь!

Дик не успел понять, что произошло дальше. Он ощутил только легкое дуновение воздуха на лице, а в следующее мгновение Алва молниеносным движением и со страшной силой ударил его по руке. Удар пришелся в запястье, лишь немного ниже недавней царапины, и Дик взвизгнул от боли. Невольно разжав пальцы, он выронил шпагу, и Ворон тут же отшвырнул ее в сторону носком сапога, а затем, схватив оруженосца за одежду, притянул к себе.

— Ричард Окделл, — прошипел он, — довольно.

— Это нечестно! — сдавленно выкрикнул Дик. Алва держал его так крепко, что воротник колета врезался ему в шею. — Вы даже не взяли шпагу!

Ворон продолжал сверлить его недобрым взглядом, и от этого Дику почему— то стало страшнее, чем от возможного исхода несостоявшегося боя.

— Как видите, это не слишком мне помешало.

— Неправда! Если бы не моя рука...

— Это ничего бы не изменило. — На губах его мелькнула усмешка. — Впрочем, вам никто не мешал держать оружие в левой.

Левой?! Что он говорит? Ведь левой не дерется никто! Только пособники Чужого да проклятые кэналлийцы...

— Но я не умею!

— Жаль, — ехидно произнес Алва, наконец освободив Дика из своей железной хватки. — Видно, напрасно мой отец возился с вами. Остались бы с одной рукой — живо научились бы.

Дик едва не подавился возмущенным воплем.

— Люди чести дерутся только правой!

— Именно поэтому, — назидательно сказал Алва, — их остается все меньше.

На этот раз Дик предпочел пропустить очередное оскорбление мимо ушей, он все еще не мог понять, почему Алва не стал с ним драться. Выяснить это нужно было здесь и сейчас, но раньше, чем Дик успел подумать, слова сами вырвались у него изо рта:

— Почему вы не приняли мой вызов?

— Потому что я бы вас убил, а я обещал отцу этого не делать. Обычно я не нарушаю своих обещаний, но, если подобное повторится, сделаю для вас исключение. — Он ненадолго умолк, словно давая ошарашенному Дику осознать услышанное, а затем жестко скомандовал: — А теперь подберите оружие и следуйте за мной. Нам нужно поговорить.

Войдя в обеденный зал, Алва отыскал свободный стол возле камина и заказал вина. Он молчал, но вид у него был уже не такой раздраженный, как на улице, и Дик с опаской поглядывал на своего господина, ожидая, что тот скажет.

— Налей мне вина. И, пожалуй, себе тоже.

Дик послушно взялся за кувшин и наполнил оба бокала. Сделав осторожный глоток, он удивленно уставился на переливавшуюся в стекле темно-красную жидкость. Он нечасто пил вино, но такого вкусного не пробовал еще ни разу.

— Это кэналлийское, — не без гордости заметил Ворон и, словно любуясь, покрутил в руках свой бокал. — «Черная кровь».

Четверть часа спустя первый кувшин опустел, а Дик узнал, кто определил его судьбу в Фабианов день. Невероятная новость едва не свалила его со скамьи.

— Заложник? Я?

Дик не мог поверить. Слова Ворона казались бессмысленным бредом, но было ясно, что он не шутит. Камин бросал тусклые отсветы пламени на сидящих возле него собеседников и слегка чадил. От дыма щипало глаза, и Дик уверял себя, что виноват именно дым, а не то, что говорил ему эр.

— Согласен, в этом есть что-то абсурдное... — Алва усмехнулся и зачем-то потер глаза. Должно быть, дым мешал и ему. — Однако дело обстоит именно так.

Дик тяжело вздохнул.

— И что со мной будет?

— Если ты немного поумеришь свой пыл, то ничего особенно страшного. Поживешь в Кэналлоа, поучишься чему-нибудь дельному... — Ворон опять говорил так, будто был старше Дика лет на двадцать. — По крайней мере, тебя научат сносно фехтовать, а то ты держишь шпагу, как бревно.

— А потом?

— Не знаю. — Алва зевнул и пожал плечами. — Решать это буду не я.

Он чуть поморщился, и Дику впервые с момента их встречи пришло в голову, что Алва тоже не слишком доволен своей ролью. Так вот почему он так злился в тот день! Да и потом... Всю эту игру задумал Первый маршал, а ни его сын, ни сын Эгмонта Окделла не имели права на выбор. Или все же имели?

— Монсеньор... эр Рокэ, могу я спросить?

— Что именно?

— Почему вы согласились?

— У меня были свои причины, — бросил Ворон, явно не желая вдаваться в подробности. Немного помолчав, он залпом допил вино и неожиданно спросил: — А ты?

— Не знаю, — растерявшись, буркнул Дик. — Но если бы я все знал, я не принес бы вам присягу.

Алва расхохотался.

— Если бы я это знал, то не назвал бы твое имя!

4.

Дик открыл глаза и с наслаждением потянулся. Из открытого окна доносились непривычные южные запахи и крики чаек. Моря было почти не слышно: стоял штиль, и волны не разбивались с громким плеском о высокую скалу, как того ожидал Дик, а лишь мягко накатывались на нее, оставляя возле камней белые полоски пены.

Он выбрался из постели и подошел к окну. Погода снова была прекрасной — иную здесь почему-то даже не удавалось представить, — а солнце стояло уже так высоко, что Дик засомневался, не проспал ли он обед. Как он успел выяснить за несколько дней пребывания в замке Алвасете, его обитатели поднимались рано, почти с рассветом, и обедали тоже рано, а вскоре после полудня прятались в доме или в тени внутренних двориков, спасаясь от жары.

Единственным, кто не следовал этому правилу, был хозяин дома. Когда именно он исчезал и возвращался, Дик так и не понял, но своего эра он почти не видел. Впрочем, такое положение дел его полностью устраивало. По прибытии в родовое гнездо маркиз Алвасете сообщил своему оруженосцу, что тот может пользоваться библиотекой и заниматься чем вздумается, не подвергая опасности свою жизнь. Дик молча проглотил это замечание, но кинжал к поясу все же прицепил.

Комната, которую ему выделили, была просторной и светлой, а по теплому полу, покрытому разноцветными плитками, можно было ходить босиком даже ночью. Делать было особенно нечего, и Дик то слонялся по бесконечным галереям и коридорам замка, то, выискав книгу на талиг, сидел в библиотеке, то просто спал. После похожего на заточение житья в Лаик ощущать почти неограниченную свободу было приятно, хотя, будь эта свобода поближе к дому, Дик бы не обиделся.

К тому же, кроме самого замка, он пока не видел ничего. Куда бы ни отправлялся Алва, компания оруженосца ему явно не требовалась. Он был занят какими-то своими делами, и, случайно столкнувшись с ним в коридоре однажды ночью, Дик заметил, что его господин пахнет вином и не слишком твердо стоит на ногах. С трудом сумев скрыть раздражение, Дик быстро нырнул в свою комнату. Он понял, что ничего значительного не пропустил.

Однако к концу недели однообразное безделье ему наскучило. Замок был велик, но ни найти себе занятия, ни хотя бы отыскать собеседника Дик так и смог. Не беседовать же ему со слугами, тем более по-кэналлийски! Уж лучше выбраться куда-нибудь и посмотреть наконец на море не только из окна. В конце концов, Ворон не запрещал ему ходить в город, а шпага графа Горика послужит защитой от любой опасности.

Дик отошел от окна и утвердительно кивнул сам себе. День обещал быть прекрасным, а в городе наверняка найдется что-то интересное. Решение было принято, и он быстро умылся и принялся одеваться. Помня о жаре и не желая привлекать к себе внимание колетом в цветах Ворона, он натянул только штаны и рубашку, прихватил шпагу и почти бегом спустился вниз.

Ему никто не препятствовал. Пожилой слуга с улыбкой распахнул перед Диком дверь и указал дорогу. Другой слуга предложил привести коня, но, поразмыслив, Дик отказался: из окна расстояние казалось небольшим, прогуляться вниз по склону будет легко, а обременять себя лошадью в незнакомом городе ему не хотелось.

Широкая тропа из песка и мелкой гальки вилась между высоких, похожих на свечки деревьев и цветущих гранатов. Крупные красно-оранжевые цветы почти касались его лица, и, вдыхая их легкий аромат и поглядывая на блестевшее впереди море, Дик быстро оказался в нижнем городе.

Он углубился в лабиринт узеньких улиц, с интересом разглядывая утопавшие в пышных зарослях цветущих бугенвилий невысокие, в один-два этажа, дома. На вид довольно скромные, все они тем не менее были сложены из камня, аккуратно выкрашены белой краской и различались только по разноцветным ставням из тонких деревянных планок. Многие были прикрыты, и Дик догадался, что защищают они не от холода, как на севере, а от жары.

Прохожих на улицах почти не было, и Дик бы еще долго бродил по городу, наслаждаясь неожиданной, но вполне ощутимой свободой, если бы город внезапно не кончился. Улица, по которой он шел, оборвалась ступенями, а за ней оказалась набережная и порт. Дик невольно замедлил шаг, крутя головой во все стороны, потом остановился и наконец просто уселся на один из ограждавших пристань огромных камней.

Порт расположился в широкой бухте и занял ее всю. Вход охраняли возведенные на дальних краях казавшиеся неприступными стены, из бойниц торчали дула орудий. Ближний край, напротив, был совсем низким и находился почти вровень с водой. От него в море выдавались сложенные из камней короткие причалы, по обеим сторонам которых покачивались на волнах рыбацкие лодки. Их было не меньше сотни, разных размеров и цветов, и, хотя такого количества лодок Дик раньше никогда не видел, смотрел он не на них. Все его внимание поглотили два больших корабля, стоявших на якоре посреди бухты.

Корабли, несомненно, были военными. По их гладким бокам из темного дерева тянулись ряды небольших окошек, прятавших грозные пушки, плотно свернутые паруса выглядели мирно, но в нужный момент наверняка способны были гнать суда наперекор стихии, а на самых высоких мачтах трепетали красные флаги с золотой молнией. На корме ближнего к берегу корабля золотилось название, но из-за расстояния букв было не разобрать. По сравнению с лодками корабли казались неподвижными, а их тени на спокойной воде простирались почти до самой земли.

Солнце уже склонялось к закату и, освещая бухту слева, позволяло разглядывать эти плавучие крепости, даже не щуря глаза, и Дик восторженно любовался ими, совсем позабыв о времени. Лишь изучив их во всех деталях, словно собираясь потом нарисовать по памяти, он развернулся на своем камне и принялся глазеть по сторонам.

Людей на пристани было больше, чем в городе, но тоже немного. Из-под цветных платков виднелись похожие друг на друга загорелые лица, на рослых фигурах болтались просторные рубахи и штаны. Некоторые несли на плечах мешки и бочонки, другие просто бесцельно прохаживались. Все они были босыми, но почти у каждого за поясом торчал короткий кривой нож. Ни одного человека со шпагой Дик так и не увидел. Если в Алвасете и были дворяне, к пристани они почему-то не приближались.

Сидеть на одном месте стало жарко, и Дик уже собрался уходить, как вдруг заметил невдалеке знакомую фигуру. Маркиз Алвасете стоял на одном из причалов в обществе высокого широкоплечего господина и, слегка склонив набок голову, смотрел на корабли. Его спутник что-то оживленно говорил и качал головой, но слов было не разобрать. Поразмыслив, Дик решил не попадаться на глаза своему господину и, пока увлеченные беседой кэналлийцы его не заметили, быстро поднялся и покинул пристань.

Он не запомнил, по какой улице попал к морю, и пошел наугад. Откуда-то послышалась музыка, Дик на секунду замер, прислушиваясь, а затем отправился на звук. Улица упиралась в небольшую площадь, где было на удивление многолюдно. В центре площади, окруженная толпой зевак, танцевала черноволосая девушка. На ней была пышная красная юбка с оборками и легкая блуза, и, когда танцовщица взмахивала руками, из широкого ворота показывалось загорелое плечо. Чуть в стороне от нее на деревянном бочонке сидел немолодой усатый мужчина и играл на каком-то странном инструменте, немного похожем на лютню, но гораздо больше размером. Он яростно терзал струны и отбивал ногой ритм, а девушка кружилась, стучала каблуками по булыжной мостовой и улыбалась. Не отрывая от нее глаз, Дик не заметил, как пробрался сквозь толпу и оказался в первом ряду. Опомнился он тогда, когда кто-то грубо дернул его за рукав.

— Кэ мира[1]?

Дик обернулся. Рядом стоял незнакомый кэналлиец в черной рубахе. Он был почти на голову выше и смотрел с явной угрозой.

— Кэ мира? — повторил незнакомец, на это раз повысив голос так, что окружающие их люди тоже начали поворачивать головы. Дик попытался вырваться, но тут же почувствовал, как вместе с рукавом словно тисками сжали его локоть.

— Отпустите меня! — в отчаянии крикнул он.

Кэналлиец не дрогнул и не разжал рук. Он продолжал смотреть в упор на свою добычу, но в черных глазах не было ни тени понимания, и Дик вдруг догадался, в чем дело. Здесь же не говорят на талиг! Святой Алан, да эти простолюдины сейчас просто прирежут его, а он даже не сможет им объяснить, кто он!

Рубашка прилипла к спине, сердце бешено стучало. Нельзя, нельзя сдаваться! Свободной рукой Дик потянулся к шпаге, но его движение не осталось незамеченным. В то же мгновение кто-то из толпы схватил его за плечо, еще чьи-то руки выдернули из ножен оружие. Теперь его держали сразу трое, и шансов на спасение или хотя бы достойную дворянина участь уже не было.

Музыка стихла. Толпа сомкнулась вокруг, кэналлийцы возбужденно галдели, перекрикивая друг друга и явно подначивая зачинщиков не тянуть с расправой. Дик не понимал ни слова, однако по раскрасневшимся от гнева лицам все было ясно и так. Где-то сзади рассмеялись, и державший его мужчина злобно огрызнулся в ответ, но тут же замер с приоткрытым ртом.

— Дор Рокэ...

Толпа неожиданно пришла в движение, люди поспешно расступались, освобождая дорогу кому-то невидимому. Дик вытянул шею, пытаясь разглядеть, что происходит, но за мощными спинами ничего не было видно.

— Закатные твари, Окделл!

Дик узнал бы этот ненавистный голос из тысячи, но в тот момент он прозвучал дивной музыкой.

— Монсеньор!

Алва уже стоял рядом, а за его спиной маячил все тот же высокий человек, который был с ним на пристани. При виде сына властителя Кэналлоа бандиты сразу отпрянули, и Дик оказался свободен. Не глядя на него, Ворон быстро произнес несколько фраз по-кэналлийски, выслушал сбивчивые ответы, кивнул, обезоруживающе улыбнулся, а затем, ткнув пальцем в оруженосца, сказал еще что-то еще, сразу вызвав общий смех.

— За мной, — сквозь зубы приказал он и пошел прочь. Он все еще злился, и, решив не играть с огнем, Дик подчинился.

Несколькими мгновениями позже они очутились в стороне от толпы. Дик стоял перед своим эром, злым, как все кошки Леворукого, и не знал, что сказать.

— Что вы делали в порту и зачем пялились на эту девушку? — Глаза Ворона сверкали так, что казалось, будто в них пляшут искры. — Отвечайте!

— Я не пялился, — попытался возразить Дик. — Я смотрел, как она танцует.

— Ваше любопытство было оскорбительно.

Оскорбительно? Дик фыркнул. Какая-то уличная плясунья...

— Но ведь она... — неуверенно начал Дик, но Ворон не дал ему договорить:

— Прежде всего женщина. А вам, раньше чем глазеть на чужих невест, следовало бы поучиться хорошим манерам. Ясно?

Чувствуя, как от стыда горят щеки, Дик кивнул и опустил голову:

— Да, эр Рокэ.

— Превосходно. А теперь повторите, каковы ваши обязанности.

О чем это он? Ведь говорил, что оруженосец ему не нужен... Дик растерянно захлопал глазами.

— Обязанности?

— Не мозолить мне глаза и не лезть на рожон, — любезно подсказал Алва. — Вы решили загасить две свечи одним выстрелом?

— Нет...

— Тогда какого Леворукого вы здесь забыли?

Ворона снова хотелось убить, но вместо этого Дик только еще ниже склонил голову.

— Я хотел посмотреть город...

— Росио, мне кажется, молодой человек все понял, — вмешался наконец спутник Ворона и, обращаясь к Дику, спокойно пояснил: — Тот человек мог вас убить, Ричард, и никто не осудил бы его. Здесь не принято проявлять любопытство... столь откровенно.

По сравнению с Алвой он говорил так спокойно и вежливо, что Дик понемногу начал успокаиваться.

— Да, сударь. Я понял.

— Вот и отлично. — Незнакомец улыбнулся и неожиданно протянул руку. — Я Рамон Альмейда.

Маркиз Альмейда, марикьяре! Так вот кто это... Неудивительно, что он любезен с графом Гориком. Дик выдавил ответную улыбку и поклонился.

— Рад знакомству, маркиз.

— На этом обмен любезностями закончен, — раздраженно заявил Алва. — Окделл, мы отправляемся домой. Потрудитесь держаться рядом, а чтоб вам не было скучно, по дороге учите слова «но ло эндьендо». Может, тогда в следующий раз вам хоть не сразу перережут глотку.

5.

Ужин был подан в патио. Несмотря на свое формальное название, внутренний двор замка Алвасете не уступал размерами иным домам в Олларии. Ограниченный четырьмя галереями и засаженный огромными платанами, уютный и просторный одновременно, днем он служил надежным укрытием от изнуряющей, хоть и привычной жары, а по вечерам так и звал устроиться в плетеных креслах и разглядывать сквозь листву усыпанное звездами небо.

К удивлению Рамона, Росио не отослал своего незадачливого оруженосца, а приказал остаться. Всю обратную дорогу тот возмущенно пыхтел, но молчал. Происшествие на площади, грозившее обернуться для него крупными неприятностями, закончилось благополучно, хотя судя по недружелюбному взгляду, которым Окделл сверлил своего эра, думал он не об этом. А ведь появись они хоть на несколько минут позже... Но Росио ринулся сквозь толпу, словно зверь, почуявший опасность, и не ошибся. Впрочем, в таких вещах он не ошибался никогда.

Потягивая вино, Рамон Альмейда с любопытством разглядывал мальчишку, навязанного Росио отцом. Историю появления наследника Окделлов в Алвасете он, конечно, знал и теперь, после всего одного короткого разговора, втайне сочувствовал обоим: Росио, купившему такой ценой свою свободу, и Ричарду, обреченному три года терпеть милые шутки и кроткий нрав своего господина. Первый старательно делал вид, что ему все равно, и за какими-то кошками требовал называть его «эром», второй не слишком умело изображал смирение и то ли невольно, то ли назло сбивался на «монсеньора». Больше всего эр и оруженосец напоминали двух ощерившихся котят, готовых чуть что выпустить когти, и от этого сравнения Рамону захотелось рассмеяться. Удержало его только врожденное благоразумие и — разве что самую малость — нежелание испытать на себе острые коготки и не менее острый язык старшего из котят.

Росио опустошил свой бокал и, кинув быстрый взгляд на насупившегося оруженосца, неожиданно нарушил молчание:

— Окделл, вы не пьете. Предпочитаете надорскую кислятину или опасаетесь запятнать свою честь?

Мальчишка вздрогнул и опустил голову, должно быть сообразив, что любой его ответ прозвучит глупо.

— Я... я предпочитаю белое вино, монсеньор, — наконец пробормотал он и неохотно поправился: — Эр Рокэ.

Росио ухмыльнулся и неодобрительно качнул головой.

— Не сказал бы, что это удачный выбор, но будь по-вашему. — Он взмахнул рукой, подзывая слугу. — Принесите «Девичьих слез».

Спустя несколько минут на столе появились запыленные бутылки. Белое вино в замке держали только для редких гостей: и хозяева, и их друзья всегда пили красное.

— Ну как? — поинтересовался Росио, дождавшись, когда Окделл сделает несколько глотков.

— Вкусно, — облизав губы, признался оруженосец. — Благодарю вас.

— Так пейте, раз вкусно. — Росио потянулся и зевнул. — Глядишь, так и сделаем из вас человека... Гитару вы уже слушали, теперь дело за вином. Это прелестное сочетание, поверьте.

Мальчишка вопросительно уставился на него, не донеся до рта вновь наполненный бокал.

— Что слушал?

— Какой же вы дремучий, Окделл. — Росио недовольно поморщился. — Гитару. Тот музыкальный инструмент, что вы слышали на площади. Кстати, — неожиданно улыбнувшись, добавил он, — напомните мне как-нибудь, я покажу, на что он способен на самом деле.

— Ловите своего господина на слове, Ричард, — вмешался Рамон, — он превосходно играет.

Оруженосец удивленно вскинул брови, затем с недоумением поглядел на эра, но тот лишь усмехнулся в ответ.

— Да, сударь...

Рамону не терпелось продолжить начатый на пристани разговор, но начинать первым не хотелось, а Росио словно нарочно тянул время. Он то с рассеянным видом крутил в руках бокал, то, запрокинув назад голову, изучал звезды с таким интересом, будто не смотрел на них всю жизнь, то бросал снисходительные взгляды в сторону оруженосца. Он чего-то ждал, но Рамон не мог понять чего.

Однако вскоре ответ нашелся сам. Окделл, незаметно опустошивший свою бутылку, стал клевать носом, затем уронил голову на плечо и вскоре задышал так размеренно и спокойно, как дышат только крепко спящие люди. Заключив, что «Девичья слеза» одержала уверенную победу над непривычным к вину северянином, Рамон обернулся к другу.

— Разбудить?

Росио беззаботно рассмеялся. Вся его кажущаяся рассеянность испарилась без следа, взгляд снова стал цепким и слегка лукавым.

— Сомневаюсь, что тебе удастся. У моего оруженосца выдался насыщенный день, — он негромко хмыкнул. — Не думаю, что он проснется раньше полудня.

Окделл умиротворенно сопел, всем своим видом подтверждая правоту последних слов. От вида его всклокоченной шевелюры и счастливой улыбки на приоткрытых губах Рамон почувствовал, что терпение его на исходе.

— Итак... — начал он по-кэналлийски, но Росио тут же остановил его, поднеся палец к губам:

— На талиг, Рамон.

— Но... — Рамон неуверенно покосился на соседнее кресло, но друг лишь отмахнулся: спящий оруженосец его явно не смущал. — Почему?

— Мой план слишком хорош, чтобы доверять его здешнему ветру, — оскалился Росио. — Кто знает, куда он подует...

Мы начинаем с секретов от собственных слуг? Однако...

— Так что ты задумал?

Росио снова задрал голову к небу, затем покачал в руке бокал, наблюдая за темно-красной волной, хищно улыбнулся и наконец произнес — очень тихо, одними губами:

— «Императрикс».

Рамон окаменел в своем кресле. Ошибиться или спутать название с каким-либо другим было невозможно. Трехмачтовый шлюп «Императрикс», чаще именуемый «капер-призрак», гроза Померанцевого и Устричного морей, был сущим кошмаром «купцов» и главной причиной дурных снов владельцев мелких судов. Стремительный и неуловимый, он нес на борту команду отчаянных головорезов, не гнушавшихся грязными средствами и расправлявшихся с жертвами — экипажами и пассажирами захваченных кораблей — с немыслимой жестокостью. Всего за пару лет «Императрикс» снискала себе настолько же громкую, насколько отвратительную славу, которая лишь неуклонно росла; торговцы опасались выходить в море без охраны, а прежде опасный лишь сильным течением пролив Астраповы Врата стал считаться почти проклятым местом, поскольку на выходе из него капер нередко подстерегал свои жертвы.

Его не раз пытались потопить или поймать, но все пушки талигойских фрегатов были бессильны. Легкий, маневренный, с малой осадкой, капер всякий раз уносился вдаль раньше, чем канониры успевали навести орудия. Если он и встречал соперника, сходного по скорости, то брал курс на острова и прятался в мелководных бухтах. Тот мастер, что задумал и построил этот шлюп, пожертвовал красотой, снабдив судно слегка наклонными мачтами, но сделал ставку на быстроходность, и команда, должно быть, не раз помянула его добрым словом.

По словам моряков, которым удалось увидеть «Императрикс» с расстояния хотя бы в пару тысяч бье, на шлюпе не набралось бы и десятка пушек, а носовой и кормовой фальконеты стояли скорее издевательским украшением. Тем не менее дерзкий капер нисколько не страдал от столь легкого вооружения: ему требовалась только скорость, и с этой задачей уверенно справлялись многочисленные — почти вдвое против положенных судну такого размера — паруса. Остальное довершал абордаж.

По слухам, каперский патент ему был подписан самим Дивином, императором Гайифы, который, рассудив, что крупных побед ему не видать еще долго, принялся пакостить в мелочах. Это приводило талигойских моряков в еще большую ярость, но победе над врагом, увы, не способствовало: кораблей, способных тягаться с «Императрикс», в Талиге не было.

— Это невозможно. — Рамон поднес к губам бокал и сделал большой глоток. — Если только ты не собираешься убедить их сложить паруса и самим прийти в наш порт. С повинной и награбленным добром.

— Я бы попробовал, но, боюсь, гайифцы не согласятся. — Росио с притворной досадой качнул головой. — Однако ничто не мешает нам встретиться в море.

— В море? — презрительно фыркнул Рамон. — Любой из наших фрегатов делает тринадцать узлов при попутном ветре. «Императрикс» легко делает пятнадцать и плюет на ветер. Эта плоская посудина уйдет даже в полный штиль — только за счет малого веса и осадки. С ней справится разве что чайка, но, даже если ты признаешь, что прячешь под мундиром крылья, я не поверю, что капер можно догнать.

Словно не заметив язвительный тон собеседника, Росио остался невозмутим.

— Разве я сказал, что собираюсь его догнать? У меня нет никакого желания повторять чужие неудачи.

— А их было немало, — вставил Рамон. — «Императрикс» начали ловить, когда я еще ходил в теньентах.

— Не сомневаюсь. Но не сказал бы, что результат меня устраивает.

— По-твоему, те, кто охотился за капером, круглые идиоты? — вскинулся Рамон.

— Отнюдь. Но если стену не удается проломить лбом, возможно, стоит поискать в ней дверь.

Легкомысленный тон маркиза Алвасете мог бы обмануть кого угодно, но Рамон слишком давно его знал. Росио задумал какую-то каверзу, задумал так крепко, что вряд ли отступится.

— И за этим тебе нужна «Каммориста»?

Тот кивнул.

— «Изабелла» тоже хороша, но она больше. Я предпочел бы пожертвовать дюжиной пушек, но не скоростью.

Фрегат «Каммориста», краса и гордость талигойского флота, был двухпалубным судном длиной двести тридцать бье. Оснащенный по последнему слову военной мысли и корабельного искусства, он нес на борту семьдесят две разнокалиберные пушки, почти одиннадцать тысяч бье парусов и пятьсот человек команды. Ничего удивительного, что взыскательный вкус маркиза Алвасете остановился именно на нем.

Сам по себе выбор был, бесспорно, хорош, вот только ни флотское командование, ни находящийся в отпуске капитан ничего не знали о намерении сына соберано украсить этот корабль своим присутствием. Альмиранте и соберано наверняка не придут в восторг от этой новости, и кто знает, чей гнев будет страшнее. На что рассчитывает Росио? Он вырос на море, но он не моряк, он должен понимать, что управлять фрегатом посложней, чем махать шпагой... И тут Рамона осенило.

— А кто ее поведет?

— Ты.

Росио лучезарно улыбался, а Рамон хлопал глазами как какой-нибудь сопливый матрос. Командовать «Каммористой»?! Квальдэто цэра!

Воспользовавшись замешательством друга и тактично не заметив его приоткрытого от удивления рта, Росио начал излагать свой план. То, что он задумал, было одновременно отчаянно безрассудно и великолепно в своей простоте. Заставить капер подчиниться можно было лишь одним способом, и никогда не ходивший по морю капитан Алвасете придумал, как это сделать. Все время, пока он говорил — в своей обычной шутливой и одновременно безжалостной манере, — Рамон ловил себя на мысли, что спит наяву, но сверкавшие в темноте глаза друга упорно возвращали его к действительности.

— Это безумие, — только и смог проговорить он, когда рассказ был окончен.

— Именно поэтому все получится, — с несокрушимой уверенностью заявил Росио. — Каперы тоже решат, что мы спятили, а потом будет слишком поздно.

Если только не будет поздно для «Каммористы» и ее команды.

— Но как мы узнаем, по какую сторону пролива их ждать?

— Вариантов всего два, — усмехнулся Росио. — А я никуда не спешу. Не здесь, так там. Слухи о большом торговом караване из Хексберг должны придать «павлинам» решимости.

— А он идет?

— А какая разница? Слухи-то есть.

Росио негромко рассмеялся, и Рамон понял, что он имел в виду. Капер не упустит возможности атаковать столь лакомую добычу, даже если при этом придется отклониться от привычного маршрута.

— Это будет чудесное приключение, — заметив его колебания, добавил Росио. — Даю слово, что ты не пожалеешь.

Приключение. Лучшего названия своей авантюре он подобрать не мог. Рамон снова выругался и неопределенно качнул головой, хотя и он сам, и его собеседник прекрасно знали, что молчаливое согласие, значащее куда больше, чем самые громкие клятвы в верности, уже получено.

— Собирай людей. Моя сотня готова и ждет только приказа.

— Твоя сотня?

— Абордажники, — невинным тоном пояснил Росио. — Милые и добродушные люди. Тебе понравятся.

Представив сотню вооруженных абордажными саблями молодцов, Рамон не смог сдержать улыбки, но почти сразу согнал ее с губ. Ни возможность неудачи, ни опасность морской вылазки, грозящая разжалованием в теньенты, его не пугали, хоть и отодвигали на неопределенное время мечту стать Первым адмиралом, но полностью выбросить из головы разрушительные последствия затеи Росио не получалось. Чем бы она ни обернулась, этой шутки им не простят.

— Ты понимаешь, чем это кончится, если план не сработает? Соберано...

— Если план не сработает, гнев соберано будет нашей наименьшей неприятностью. Да и кто станет искать в команде теньента Рубена Аррохадо?

— А это еще кто? — устало спросил Рамон, уже почти не удивляясь очередному сюрпризу.

— Я, — широко улыбнувшись, сообщил Росио. И с еле заметным смущением добавил: — Временно. Мы в одном чине, но капитан на корабле должен быть один.

Спящий мальчишка внезапно завозился в кресле, поудобнее устраивая свесившуюся набок голову, и Рамон невольно перевел на него взгляд.

— А Окделла ты возьмешь? — Он сам не знал, почему из бесконечного множества вопросов, которые хотел задать, выбрал совершенно не относящийся к делу.

— Окделла? — переспросил Росио с таким недоумением, словно ему предлагали захватить пистолеты, отправляясь навестить куртизанку, и зевнул. — Нет. Скалы — это прекрасно, но я предпочел бы пойти налегке.

6.

— Дор Рикардо!

Дик недовольно скривился. Проклятых кэналлийцев никак не удавалось заставить обращаться к нему как положено.

— Ричард, — привычно поправил он стоявшего перед ним слугу, но тот и не подумал извиниться, а лишь нагло ухмыльнулся и сообщил:

— Дор Рокэ хочет вас видеть.

Сумев скрыть удивление — подобный призыв он слышал здесь впервые, — Дик неохотно кивнул, уселся на кровати и принялся одеваться.

После вчерашнего вина голова немного гудела, но больше никаких неприятных ощущений не было. Дома он как-то стащил у отца бутылку надорского и, сам не зная зачем, тайком ее выпил. Весь следующий день он провел в постели и запомнил его как худший в своей жизни. Не зря хвалят кэналлийские вина, должно быть, от них ничего такого и не бывает. А голова тяжелая только оттого, что не выспался.

Сон и вправду выдался каким-то беспокойным. Всю ночь ему снилось, что его господин и маркиз Альмейда беседуют о кораблях, причем говорят над самым ухом, словно другого места для разговора у них не нашлось. Они что-то горячо обсуждали, спорили, Алва веселился и доказывал, а марикьяре расспрашивал и как будто немного злился. Сон не сохранил для Дика лица обоих собеседников, но их голоса, произносящие странные слова и названия, до сих пор звучали у него в ушах. Астраповы Врата, «Императрица», «Изабелла», «Каммориста»... Что, ради Создателя, все это значило? Последнее слово вдруг показалось ему смутно знакомым. Где он мог его слышать? А может, видеть? Вывеска в городе, чье-то имя... Нет, не похоже. А что, если... Что, если это был и не сон вовсе?

От невероятного предположения Дик выронил сапог, и тот с гулким стуком упал на каменный пол. Он не помнил, как, выпив вина, задремал прямо в кресле, но не знал и как попал потом в свою комнату. Должно быть, кто-то довел его или донес, но когда? Ворон не стал бы прерывать разговор со своим гостем, чтобы приказать позаботиться об оруженосце. Так, значит, все время, пока шла беседа, Дик был там и мог слышать какие-то слова. Святой Алан, и зачем он столько выпил...

— Дор Рикардо?

Оказывается, слуга все еще ждал его. Дик поспешно обулся, вскочил и набросил колет. Крючки он застегивал уже в коридоре, на ходу. Стараясь не отстать от бодро вышагивающего впереди кэналлийца, Дик продолжал размышлять о своем странном сне. «Каммориста»... По непонятной причине именно это чудное название все еще вертелось у него в голове, вытеснив все остальные. Возможно, его произносили чаще других, а может, просто оно было более необычным, чем остальные. Дик еще не успел привыкнуть к кэналлийской речи с ее гортанным звучанием и резкими отрывистыми интонациями, но даже и в этом чужом наречии слово могло означать что угодно. Внутренний голос подсказывал ему, что узнать это необходимо, но спросить было некого. Дик чувствовал, что любопытство переполняет его и грозит вырваться наружу — так, как это уже не раз бывало: в неловком вопросе или неосторожной фразе. Поддаваться ему было опасно, но еще опаснее было лезть с этим вопросом к Ворону. Узнав, что оруженосец, хоть и невольно, подслушивал чужой разговор, эр наверняка придет в ярость. Сцена на площади была еще слишком свежа в памяти, чтобы рисковать снова, и Дик решил для начала хорошенько покопаться в тех обрывочных словах, которые смог запомнить. В том, что ночной разговор ему не приснился, он уже не сомневался.

Алва поджидал их во внутреннем дворике замка, но уже в другом, поменьше и без деревьев и кресел. На улице было почти прохладно, в воздухе парила легкая дымка, и Дик невольно задрал голову, ожидая увидеть затянутое тучами небо. Солнца и вправду не было, однако накрывавшая замок синева оказалась прозрачной и чистой.

— Судя по вашему удивлению, Окделл, рассвет вы видите нечасто, — произнес рядом с ним насмешливый голос.

Рассвет?! Леворукий, так вот почему так не хотелось просыпаться!

Дик резко опустил голову и тут же встретился глазами со своим господином. Полностью одетый и раздражающе бодрый, он явно куда-то собирался. Он взмахнул рукой, и от стены отделился хмурый немолодой человек, которого Дик раньше не заметил.

— Самое время немного размяться. Пабло будет учить вас фехтованию.

Хмурый длинноносый Пабло молча поклонился и протянул Дику защищенную колпачком шпагу.

— Сейчас?!

Алва кивнул:

— Уже семь утра, и скоро здесь будет солнце. Советую не терять времени, драться против света не особенно удобно, а Пабло не станет вам подыгрывать.

Последние слова заставили Дика фыркнуть. Граф Горик не нуждается в форе! Он гордо выпрямился и вдруг застыл, глядя на своего господина. В просторной, распахнутой на груди кэналлийской рубашке, со спрятанными под косынку волосами, со шпагой на боку и пистолетом за широким поясом, маркиз Алвасете отчетливо походил на пирата. Уж не собрался ли Ворон отправиться в море сегодня же?

— Монсеньор... — начал Дик и запнулся, не решаясь задать прямой вопрос и надеясь, что его лицо не выдаст тревогу. — Вы...

— Если вы не забудете то, что хотели спросить, поговорим вечером, — нетерпеливо отмахнулся Алва, — а сейчас я спешу.

Он развернулся и пошел в дверям, а у Дика вырвался облегченный вздох: обещание вечернего разговора означало, что пока Ворон здесь. А значит, у его оруженосца есть время разобраться во всей этой истории. Дик наконец взял приготовленную для него шпагу и, отсалютовав учителю, встал в позицию.

— Аделанде![2]

Дик сделал выпад, закрылся, затем атаковал снова. Ровно через минуту он понял две вещи: длинноносый Пабло был страшным противником и не говорил ни слова на талиг. Первое открытие стало неожиданным — раньше Дик был гораздо более высокого мнения о своих способностях, — но не особенно неприятным: в учебном поединке защищенными шпагами опасаться было нечего. Однако ни один выпад Дика так и не достиг цели, а все атаки были отбиты с такой легкостью, словно их не было вовсе. Едва двигая кистью, Пабло вертел шпагой с удивительной скоростью, безошибочно угадывал намерения соперника и тихо, себе под нос, что-то бормотал. Дик не понимал ни слова, но догадывался, что учитель им недоволен. Все команды Пабло отдавал жестами, изредка скупо приправляя их непонятными кэналлийскими словами, и Дик вскоре перестал его слушать, а принялся только повторять движения и стараться уследить за мелькавшим перед глазами оружием.